Тени Арканума. Касание врага

Я тяжело вздохнул. Выдохнул гнев — не весь, но хотя бы столько, чтобы говорить внятно.

— Нет, — сказал я, чувствуя, как тяжесть невысказанных вопросов давит на плечи. — Пришёл узнать… Вы, зоорожденные, ваша жизнь куда длиннее, чем у Каинов. Но я знаю, что раньше ты дружила с советником нашего рода… Гнетош был твоим… гостем? Или кем-то большим?

Я заметил, как при имени Гнетоша её пальцы, сжимавшие трубку, дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но я видел.

— Мне бы сейчас очень пригодились его знания, — закончил я мягче.

Кану кивнула. Движение было медленным, но уверенным — как у вековой рептилии, которая не тратит энергию на лишние жесты.

— Гнетош был мудр, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то тёплое. Что-то похожее на… печаль? — Он был праведен. И честен. Даже с теми, кто этого не заслуживал. Мы… да, мы были близки. Долгое время. Он делился со мной знаниями о вашем роде. О его тайнах. И о его проклятиях.

— Он наверняка делился с тобой… знаниями о странностях, — я заставил себя говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — О том, что не вписывается в обычные законы нашего вида. О том, что случается… редко.

Кану склонила голову набок. Её жёлтые глаза сузились.

— Что ты хочешь знать, Азазель? — спросила она, и в её голосе появилась напряжённость, которой не было раньше. Она почувствовала. Она уже знала, о чём пойдёт речь, но хотела услышать это от меня.

Я не стал тянуть.

Резким движением задрал рукав своего плаща — алая ткань скользнула вверх, обнажая запястье. Там, на бледной коже, чернела таинственная метка. Рваная дыра. Пульсирующее пятно тьмы, которое не исчезало уже больше года.

Кану нахмурилась. Её жёлтые глаза сузились до предела, вертикальные зрачки расширились, вбирая в себя свет. Она подалась вперёд — и вдруг, с небывалой для её возраста силой, схватила мою руку.

Её пальцы — толстые, покрытые тусклой чешуёй, с длинными жёлтыми когтями — впились в мою кожу, не больно, но уверенно. Она повертела предплечье из стороны в сторону, склонив голову то влево, то вправо, словно пыталась разглядеть что-то невидимое глазу. Что-то, что пряталось под поверхностью.

— А-а-а… — выдохнула она наконец. Этот выдох был долгим, почти благоговейным. — Не думала, что встречу такое на своём веку. Думала, эти истории — лишь легенды, которыми старухи пугают детёнышей.

Она отпустила мою руку — резко, как отпускают ядовитую змею, когда поняли, что она не опасна, если не трогать. И снова погрузилась в кресло, откинув голову на высокую спинку.

— Судьбоносная встреча, — добавила она, глядя куда-то в потолок. — Два предрёченных. И один из них — ты. Кто бы мог подумать.

— Что?! — вырвалось у меня. Громче, чем я хотел. Я прижал запястье к груди, чувствуя, как кожа под меткой покалывает, словно иголками. — Что значит «судьбоносная»? Говори прямо!

— Давно она у тебя? — спросила Кану, не обращая внимания на мой тон. Она снова поднесла трубку к губам, сделала короткую затяжку, выпустила тонкую струйку дыма.

— Больше года, — ответил я. Слова давались с трудом. Каждый раз, когда я вспоминал ту ночь, запястье начинало болеть сильнее.

— А появилась после… — она выдохнула дымное кольцо. Оно медленно, очень медленно, расплылось в воздухе, приняв форму, похожую на… лицо? Нет. Померещилось.

— После атаки зарождённых на мой замок, — я поморщился, прогоняя воспоминания. Тот хаос. Крики умирающих слуг. Пламя, лижущее стены. — Но с ними была одна из нашего вида… Я не видел её раньше. Никогда. Она хотела меня убить.

Я саркастически хмыкнул, вспоминая эту сцену. Маленькая, хрупкая фигурка, идущая на меня сквозь ряды некрофагов, которые почему-то не могли её остановить.

— Пошла на меня с голыми руками, — продолжил я. — Ни меча, ни кинжала, ни даже камня. Просто… руки. Я даже растерялся. Обычно зоорожденные хоть какое-то оружие берут. А эта — нет. Пересекла тронный зал, не обращая внимания на моих солдат, подошла вплотную… и коснулась моего лица.

Я замолчал. В горле пересохло.

— Дальше — тьма, — закончил я тихо. — И я её больше не видел. Очнулся — а на запястье это. И боль. Постоянная боль, которая не уходит.

Кану кивнула. На этот раз — медленно, с явным удовлетворением.

— Всё подтверждается, — сказала она. — Легенда. Древняя, почти забытая. Но живая.

— Что означает эта метка? — я наконец задал главный вопрос. Тот, ради которого пришёл. Тот, который мучил меня каждую ночь, каждый час, каждую минуту последних двенадцати месяцев.

В её жёлтых глазах блеснула искра. Знания. Или, может быть, предвкушения.

— Чёрная метка, — начала она, и её голос изменился. Стал ниже, проникновеннее — не просто голосом старой женщины, но голосом древних болот, голосом той силы, что текла в её жилах. — Редчайшее знамение среди народа Каинов. Проявляется лишь в одном случае — в момент столкновения двух «предрёченных».

— Предрёченных? — переспросил я. Слово обожгло язык.

— Это не просто символ, — продолжала Кану, не обращая внимания на мой вопрос. — Это незримая нить, связующая судьбы. Навеки. Тысячи лет Каины рождаются, живут и умирают, не встретив свою вторую половину. А если встречают… — она сделала паузу, затянулась, выпустила дым сквозь ноздри. — Это дар и проклятие в одном флаконе. Безграничные возможности — или неминуемая гибель.

— Я… — я хотел спросить что-то, но Кану остановила меня взмахом костлявой руки.

— Не перебивай, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии было железо. — Попытка противиться этой связи приносит невыносимую муку. Тело слабеет. Воля угасает, словно последние искры жизни гаснут в душе. Ты чувствуешь это, Азазель? Усталость? Боль? Ощущение, что силы уходят, хотя ты не сделал ничего необычного?

Я не ответил. Но она и так знала ответ.

— Но, если предрёченные принимают свою участь, — её голос стал тише, почти шёпотом, — их силы возрастают многократно. Они становятся единым целым. Им открываются древние энергии, недоступные никому другому.

— Звучит как сказка, — прохрипел я.

— Сказка, в которую ты теперь вписан, — парировала Кану. — Однако цена такой связи… высока. Смерть одного из связанных навсегда обрекает другого. Не сразу, нет. Это медленное, мучительное угасание. С каждым прожитым днём уходящая жизнь партнёра отнимает часть его собственной.

Она замолчала, давая мне время осознать.

— Этот процесс неумолим, — добавила она, вглядываясь в моё лицо. — И, насколько я знаю, максимальная зафиксированная продолжительность жизни одного из предрёченных после кончины его спутника составляла… два года. Два коротких года боли и медленного распада. А затем — забвение.

В комнате повисла тишина. Даже свеча, казалось, перестала потрескивать.

— Я… я не понял! — вырвалось у меня наконец. Голос звучал чуждо, срывался. — Я что, как-то связан с той девкой? С той, что пыталась меня убить?! И о какой «участи» ты говоришь?

— Ваши судьбы тесно связаны теперь, Азазель, — Кану не повышала голоса, но каждое слово врезалось в память. — Разыщи девушку. И сам всё поймёшь.

— Она может быть уже мертва, — слова повисли в воздухе, тяжёлые, как каменные плиты. — Год прошёл. Её могли убить. Мои же некрофаги. Или свои. Или… я не знаю. Война. Хаос. Она могла погибнуть в тот же день.

— Тогда и ты обречён, — ответила Кану просто. Её взгляд не дрогнул.

— А разорвать? — я ухватился за последнюю надежду, как утопающий за соломинку. — Разорвать эту связь можно? Есть способ? Ритуал? Жертва? Что угодно!

— Связь нерушима, — прозвучал её приговор. Холодный. Беспощадный. — Ни один известный мне ритуал не способен её разорвать. Даже смерть, как ты уже понял, не освобождает, а лишь продлевает агонию.

— И что мне делать? — спросил я почти шёпотом. — Если она мертва, то и мне осталось… меньше года, судя по твоим словам. А если жива… что тогда?

— Если жива, — Кану наклонилась вперёд, и её жёлтые глаза оказались совсем близко, — то с ней ты встанешь на тропу своей судьбы. Настоящей судьбы, а не той, которую сам себе придумал.

— Я знаю свою судьбу! — я ударил кулаком по столешнице. Склянки на полках жалобно звякнули, свеча подпрыгнула, едва не погаснув. — Моя судьба — отомстить за свой народ! Сравнять зоорожденных с землёй! Сжечь их города, выжечь их леса, отравить их реки, чтобы даже память о них не осталась!

Кану откинулась на спинку кресла и медленно, очень медленно выпустила последнее дымное кольцо — самое большое, самое ровное из всех.

— Всё в руках богов, Азазель, — сказала она, и её взгляд устремился куда-то за пределы комнаты — в туман, в болото, в вечность. — А теперь… ступай. Ты получил то, за чем пришёл. Большего я тебе не дам.

Я поднялся. Ноги плохо слушались. Голова шла кругом.

— Спасибо… за информацию, — выдавил я, сам не зная, зачем благодарю ту, что только что вынесла мне приговор.

Кану не ответила. Протянула руку, взяла со стола потухший огарок свечи, заменила его новым — и мир вокруг неё перестал существовать для меня.

Я покинул её обитель, окутанный мрачными мыслями, тяжёлыми, как болотная грязь под ногами.

«Метка предреченных», — крутилось в голове. — «Предрёченные. Нерушимая связь».

Эта новость была хуже любого проклятия. Хуже войны. Хуже смерти. Связанный с какой-то девкой, о которой я ничего не знал — даже имени? Нет, имени не знал. Только лицо, мелькнувшее перед глазами в тот последний миг перед тьмой.

Это казалось насмешкой судьбы. Жестокой, изощрённой насмешкой.

Моя месть. Мой гнев. Мои годы планирования, строительства армии, уничтожения врагов — всё могло оказаться напрасным. Если эта связь действительно предопределяла мой конец. Если та девчонка уже мертва и моя песня спета.

В замок я вернулся подавленный.

Мрачная атмосфера, царившая в его стенах, отражала моё собственное состояние — тяжёлое, как свинцовые тучи перед грозой. Коридоры, обычно освещённые тёплым, живым светом факелов, сегодня казались тусклыми, словно само пламя не решалось гореть в моём присутствии. Тени сгущались по углам, длинные и косые, и в них мне чудились лица — те, кого я потерял, те, кого не смог уберечь.

Замок, словно живой организм, был напрямую связан со мной. Древняя магия скрепила нас в тот самый день, когда я взошёл на трон, — моя кровь пропитала камни, и они ответили, приняв меня в свою вечную плоть. Вся сущность этой твердыни зависела от моей воли. В этом заключалось множество преимуществ: стоило мне лишь подумать, как двери сами распахивались, стулья пододвигались, а огонь в камине зажигался и гас по моему велению.

Но сегодня даже эта связь казалась мне проклятием. Потому что замок чувствовал мою слабость. И отвечал тем же.

Я вошёл в столовую, где уже был накрыт горячий обед.

Длинный дубовый стол, отполированный до блеска сотнями рук, ломился от яств: запечённая дичь с травами, свежий хлеб, овощи, мед в сотах, фрукты — целое изобилие, предназначенное для короля. Но всё это выглядело чужим, ненастоящим.

Моя личная стража состояла из некрофагов — верных, безмолвных, не ведающих усталости. Но обычные служители замка были низшими из Каинов, лишёнными особых сил. Из-за нескончаемой войны с зоорожденными наши потомки рождались всё чаще без дара, без искры, без того священного огня, что веками горел в крови нашего народа.

Я помнил времена, когда каждый Каин мог свернуть горы одним желанием. Когда наши маги наполняли небо таким сиянием, что враги падали ниц, ослеплённые одной только нашей славой. Теперь же… теперь мы доживали. Вырождались. Умирали медленно, по капле, теряя самое ценное, что у нас было.

Поэтому, в своё время, меня и провозгласили королём. Среди ныне живущих не было равных мне по силе и способностям. Я был последним из великих. И эта ноша давила сильнее любой короны.

Я опустился в кресло. Оно тут же подстроилось под моё тело, принимая идеальную форму, — спинка прогнулась там, где нужно, подлокотники поднялись, чтобы поддержать уставшие руки. Даже камни замка пытались меня утешить. Но это было бесполезно.

Холодный фарфор тарелок и серебро столовых приборов казались чужими, неодушевлёнными. Ложка, как по волшебству, подняла кусок дичи — пар над мясом ещё поднимался, аромат щекотал ноздри. Но я лишь отодвинул её. Аппетита не было.

Мысли роились в голове, одна мрачнее другой.

Неужели это конец? Неужели все мои старания, вся моя сила, все мои мечты о возрождении народа Каина обречены на забвение? Я строил империю на костях врагов, я вкладывал душу в каждое решение, я спал по три часа в сутки, чтобы выкроить время для изучения древних свитков и поисков утерянных ритуалов. И всё это — чтобы умереть из-за какой-то девчонки, которая коснулась моего лица год назад?

Война с зоорожденными забрала у нас слишком многое. Не только жизни — жизни были расходным материалом. Но то, что для нас было превыше всего, — силу. Она текла в наших жилах, как сама жизнь, делала нас теми, кем мы были. И теперь эта кровь становилась всё более бледной, всё более слабой.

Я чувствовал это на себе. Чувствовал, как моя собственная сила медленно, но верно ускользает, словно песок сквозь пальцы. Раньше я мог зажечь огонь одним взглядом. Теперь — только щелчком пальцев. Раньше я чувствовал каждого некрофага в радиусе сотни лиг. Теперь их присутствие ощущалось лишь как смутная вибрация где-то на границе сознания.

Быть королём — это не только власть, но и ответственность. И я чувствовал, что не справляюсь.

Я вспомнил первые годы своего правления.

Тогда я был полон решимости, полон огня. Я верил — нет, я был свято убеждён, — что смогу повернуть ход истории, вернуть народу Каина его былую славу. Я тренировался день и ночь, оттачивая свои способности, изучая древние трактаты, ища пути к возрождению. Мои мышцы помнили каждую схватку, мои лёгкие — каждый крик победы.

И казалось, что у меня получалось.

Наши земли процветали. Враги отступали. В глазах моего народа вновь зажигался огонёк надежды — тусклый сначала, едва заметный, но с каждым годом всё ярче. Мне рукоплескали. Меня боготворили. В меня верили.

Но теперь… теперь надежда угасала вместе со мной.

Я видел, как мои подданные смотрят на меня с беспокойством, с растущим страхом. Они видят, что их король слабеет, и это порождает в них лишь отчаяние. Как я могу вести их за собой, если сам иду ко дну? Моя сила — это их сила, моя вера — их вера. И если я потеряю одно, то потеряю и другое.

Я встал, подошёл к окну.

Оттуда открывался вид на моё королевство — серое, унылое, подёрнутое вечерней дымкой. Далёкие огни деревень мерцали, как умирающие звёзды. Леса чернели зубчатыми стенами. Река, извиваясь, уходила к горизонту, теряясь в тумане.

В эти минуты оно казалось мне таким хрупким. Таким беззащитным. Стеклянный шар, который один неверный шаг мог превратить в осколки.

Внезапно дверь в столовую распахнулась.

Я даже не вздрогнул — я чувствовал его за секунду до того, как он появился. Запах трав и старой кожи. Лёгкое, почти неслышное дыхание. Шелест длинных одежд.

Вошедший был моим главным советником и лучшим другом — Зик.

Худой и высокий, с кожей темно-зелёного оттенка, которая на свету отливала болотным золотом. Длинные серые волосы, собранные в низкий хвост, падали на плечи, обрамляли острое, почти хищное лицо с высокими скулами и глубоко посаженными тёмно-зелёными глазами. Он двигался бесшумно — дар нашего народа, позволявший ему сливаться с тенями так, что даже я иногда терял его из виду.

— Вернулся? — спросил он, проскользнув по залу и усевшись за стол. Его пальцы, длинные и тонкие, с лёгкостью пианиста, запустили в корзину с фруктами, извлекли сочную вишню. Он отправил её в рот, с хрустом раздавив зубами.

— Вернулся, — мой голос звучал глухо, будто из-под воды.

— Судя по всему, новости неутешительные? — Зик не смотрел на меня. Он, казалось, видел мою подавленность, мою внутреннюю борьбу, даже не поднимая глаз. Вишнёвая косточка аккуратно легла на край тарелки.

Я повернулся к нему. Взглянул в эти тёмно-зелёные глаза — острые, внимательные, всегда оценивающие.

— Судя по всему, осталось мне недолго, — сказал я, и слова прозвучали как приговор, вынесенный самому себе.

Зик откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, исказила гримаса раздражения.

— Это тебе Кану-крокодила сказала? — в его голосе зазвенел металл. — Не слушай ты эту старую каргу! Я давно говорил — нужно искать нормального целителя. А от зоорожденных и их пророчеств никогда не было никакого толку. Только смута и паника.

Я сел за стол напротив него. Слегка наклонился вперёд, понижая голос — так, чтобы даже стены не услышали.

— Зик, — сказал я тихо, — мне нужна будет твоя помощь.

Он замер. Весь его расслабленный, слегка надменный вид исчез в одно мгновение. Он выпрямился, подался ко мне, и в его глазах загорелся тот самый хищный огонь, который я так хорошо знал.

— Ты же знаешь, Азазель, — его голос стал твёрдым, решительным, без тени прежней легкомысленности. — Я всё что угодно. Приказывай.

В эту секунду дверь снова распахнулась — и в комнату вошла Лириэль.

Воздух в столовой мгновенно изменился. Стал слаще, легче, будто кто-то распылил цветочные духи. Её длинные розовые волосы, струящиеся до самых босых лодыжек, мягко колыхались при каждом шаге. Кожа сияла серебристым отблеском.

На ней было лёгкое, полупрозрачное платье, соблазнительно облегающее стройное тело. Слишком откровенное для совета. Слишком манящее для простого разговора. Но Лириэль всегда знала, что делает. И всегда знала, какую силу имеет над мужчинами.

Она подняла густые розовые ресницы. Её глаза — цвета утреннего неба, ясные и глубокие — встретились с моими.

— Мой господин желал меня видеть? — спросила она, и в её голосе не было ни робости, ни подобострастия. Только спокойная уверенность женщины, знающей своё место и свою цену.

— Лириэль, да. Присаживайся, — я указал на стул.

В ту же секунду Зик подскочил со своего места. Слишком быстро. Слишком предупредительно. Он обогнул стол, отодвинул стул для Лириэль — плавным, галантным жестом, который плохо вязался с его обычной грубоватой манерой.

— Спасибо, Зик, — она одарила его нежной, почти материнской улыбкой. Но тут же потеряла к нему всякий интерес, сосредоточившись на мне, как луч света, собранный в одну точку.

Я вопросительно посмотрел на друга, когда тот сел на своё место. Он сделал вид, что ничего не происходит — уставился в тарелку, нахмурился, будто решал сложную математическую задачу. Я промолчал. Не время и не место.

— Эм, да… — начал я, чувствуя, как слова вязнут в горле. Встал из-за стола, повернулся к окну, вглядываясь в сумерки, сгущавшиеся над моими землями. — То, о чём я хочу вас попросить, опасно. Смертельно опасно. И… — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но тут речь пойдёт о моей жизни. И я никому не могу доверять так, как вам.

— Азазель… — не выдержал Зик. — Говори уже прямо. Мы не дети, чтобы ходить вокруг да около.

Я обернулся. Посмотрел на них обоих — на Зика, моего брата по оружию, и на Лириэль, ту, кто делила со мной постель и, возможно, больше, чем постель. Два человека, которым я верил. Единственные.

— Мне нужно, чтобы вы проникли в Арканум, — сказал я. — И разузнали всё о той девчонке, что была среди нападающих.

— Что?! — в один голос воскликнули Зик и Лириэль.

Я вернулся к столу, сел на край, скрестив руки на груди.

— С помощью своих способностей, ты, Зик, сможешь перевоплотить вас обоих в зоорожденных. Идеально. До последней клетки. До запаха. Вы беспрепятственно проникнете в Арканум. А если что-то пойдёт не так, — я перевёл взгляд на Лириэль, — ты сможешь без лишнего шума усыпить тех, кто вас раскроет. Твоя магия сна не знает равных.

Лириэль кивнула, её лицо оставалось спокойным, но я видел, как побелели её пальцы, сжимавшие край платья.

— Но… что конкретно ты хочешь узнать, господин? — спросила она, и её голос был полон внимания, почти благоговейного.

— Всё, что сможете, — ответил я. — В первую очередь — жива она или нет.

— А если жива? — спросил Зик, подавшись вперёд.

— Приведите её ко мне, — сказал я. В этих словах не было просьбы. Только приказ. Холодный, беспрекословный.

— Мы не знаем её имени, — возразил Зик, и его лоб наморщился от сосредоточенности. — И даже внешность никто, кроме тебя, не видел. Как мы её искать будем? Вслепую?

Я закрыл глаза.

Вдохнул.

Выдохнул.

И позволил себе вспомнить.

Её призрак тут же возник у входа в столовую.

Невысокая девушка. Короткие фиолетовые волосы — небрежно остриженные, словно ей было всё равно, как они выглядят. Бледная кожа, почти прозрачная, с синеватыми прожилками на висках. Обычная одежда — тёмная, практичная, без украшений. Ничего особенного. Ничего, что выдавало бы в ней убийцу.

Но она шла уверенно. Без страха. Без колебаний.

Она пересекла зал, не обращая внимания на некрофагов, замерших по углам. На меня. На пламя, пляшущее в камине.

Она остановилась в двух шагах.

Подняла руки.

Взяла моё лицо в свои ладони — холодные, чуть влажные, пульсирующие той странной энергией, которую я не мог распознать.

Я остановил призрак. Она застыла на месте — живая картина, замерший миг.

Взгляд её ярко-жёлтых глаз — цвета расплавленного янтаря — устремился на меня. Полный невыносимой боли. И презрения. И чего-то ещё… чего-то, что я не мог прочитать. Усталости? Обречённости?

Секунду спустя я отпрянул. Разорвал видение. Призрак растаял в воздухе, оставив после себя лишь холодок на затылке.

Тяжело дыша, я повернулся к столу.

— Вот, как она выглядит, — произнёс я, обращаясь к Зику и Лириэль.

В столовой повисла тишина.

Зик поднялся. Медленно, осторожно обошёл то место, где только что стоял призрак, изучая пустое пространство с явным, почти научным любопытством.

— И правда… не зоорождённая, — сказал он наконец. — Похоже, из наших. Но… странная. Я никогда не видел таких жёлтых глаз у Каинов. И фиолетовые волосы… редкость. Очень большая редкость.

— Что это меняет? — спросил я.

— Ничего, — Зик пожал плечами и вернулся на своё место. — В общем, всё понятно. Кроме одного: зачем она тебе?

Я посмотрел на своё запястье. Метка под тканью рукава запульсировала, словно живая, напоминая о себе. О том, что время уходит. О том, что песок сыплется сквозь пальцы.

— Кану-крокодила сказала, что чёрная метка, — я оголил запястье, и в тусклом свете столовой метка задвигалась, заклубилась, поглощая свет, становясь глубже, чернее, живее, — может быть связана с этой девчонкой.

— Как именно? — голос Зика стал тише.

Я встретил его взгляд.

— Это мы и узнаем, — сказал я. — Когда вы привезёте её сюда. Или… когда вы привезёте весть о её смерти. В любом случае, я должен знать правду.

Зик и Лириэль переглянулись.

— Когда нам выдвигаться? — спросил он.

— Когда будете готовы.

Зик оскалился. В его глазах блеснул тот самый хищный огонь, который я так хорошо знал — огонь охотника, почуявшего добычу.

— Ночь сегодня ясная, — сказал он, и в его голосе зазвучала песня, которую я слышал сотни раз перед началом опасных заданий. — Как раз для охоты.

Я кивнул.

— Тогда не теряйте времени.

Они оба поднялись. Лириэль задержалась на секунду, посмотрела на меня с чем-то, что я не смог прочитать — тревогой? Сожалением? — но ничего не сказала. Развернулась и вышла вслед за Зиком.

Дверь за ними закрылась.

Я остался один.

Подошёл к окну. Сумерки сгустились окончательно, превратив мой горизонт в чёрное, непроглядное полотно, усеянное редкими, дрожащими огнями.

— Держись, — прошептал я в темноту. — Кто бы ты ни была. Держись.

Запястье пульсировало в такт сердцу. Или её сердцу? Я уже не различал.

Глава 3.

Я шагнула в оранжерею, погружаясь в мир буйной зелени и экзотических ароматов. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь стеклянный купол, создавали мириады бликов, играющих на влажных листьях и лепестках. Воздух здесь был густым и тёплым, наполненным запахами земли, влаги и сладким, дурманящим ароматом неизвестных мне цветов. Я петляла между раскидистыми пальмами, чьи листья касались моего лица, и кустами с цветами. Прозрачные стены кабинета растворяли границы между природой и цивилизацией, позволяя солнечным лучам заливать пространство. За массивным, тёмным дубовым столом, в глубоком, мягком кресле, сидела Старейшая Ария. Когда я вошла, она подняла на меня взгляд, и на её лице появилась слабая, тёплая улыбка

- Фрида! Выглядишь уже лучше — её голос, несмотря на усталость, звучал мягко и успокаивающе. -… но честно сказать ожидала, что ты появишься тут много раньше…- она указала на мягкое, удобное кресло напротив ее стола

Я послушно села, ощущая, как приятная мягкость кресла окутывает меня.- Мне нужно было время прийти в себя –