Демоны сквернословят
- -
- 100%
- +
– Амур, отряди людей следить и за задними карликами. Четверых, больше там не надо.
– Сделаю, – пообещал Амур.
Справятся. Проход под ямой довольно узенький, закупорить его нетрудно.
Итак, все силы вовремя расставлены. Все человеческие силы.
– Пендрис, а танцоров надо выгнать вперёд. Держать строй они всё равно не будут – так пусть хоть нарвутся на передних!
– Выполним.
– Наверное, пора доставать артефакт, – как бы в сторону сказал Кехо, чтобы его «мысли вслух» не выглядели советом командиру.
– Ещё достанем! – бросил Дрю, разворачивая коня навстречу полчищу.
Прежде, чем устраивать всеобщее бедствие, предстояло выяснить, все ли карлики безоговорочно подчиняются Двингу.
– Эй, карлики, там впереди! – выкрикнул Дрю громовым голосом. – Кто среди вас главный?
Надежда, что карлики на бегу остановятся и вступят в диалог, была – ну совсем призрачной. Но Дрю ответило сразу два запыхавшихся бегуна.
– Я главный!
– Нет, я!
Правда, спорщики даже не остановились. Так и приближались вместе с озверелого вида толпой – с мечами, топорами, кистенями тяжеленными.
– Но все вы подчиняетесь атаману Двингу? – решил уточнить Дрю.
– Что? Двингу? Это он так сказал? – один из «главных» карликов оскалился, развернулся к бегущим за ним собратьям. – Нет, вы слышали?
– Врёт негодяй! – закричал и второй из главарей-бегунов. – Эй, хлопцы! Бей Двинга!
– Бей негодяя! – поддержали хлопцы.
– И бей обманщика Дрю! – взвизгнул ещё кто-то.
– Бей обманщика! – заверещали, загудели карлики.
Взаимопонимания с атакующими достичь не удавалось, и Дрю перешёл на пронзительный свистящий шёпот – этот замешанный на магии трюк рыцарей Ордена посланников Смерти часто вселял тревогу в сердца противников подземного Владыки.
– Оссстановитесссь! – просвистел он оглушительным сквозняком. – Ещё три шага, и я достаю Рунный камень.
– Да что он нам сделает? – нагло расхохотался один из карличьих главарей.
– Провалитесссь! – предупредил Дрю из Дрона.
– Он врёт! Провалиться мне на этом месте! – возмущённо взвыл ещё один лидер карликов. Хоть бы себя послушал: чем клянётся, то и отрицает.
Провалиться? Ну, мы это устроим. Все кто хотел, и кто сомневался – имеют хорошие шансы отправиться вниз.
Поскольку карлики не остановились, Дрю извлёк из потайного кармана чёрного плаща посланника шкатулку из Абалона. Не хотелось открывать, но придётся. Хоть бы и сами в бездну попадали, а врагов отучим от подлых нападений.
И если кто-то из наших останется на поверхности земли, он подхватит артефакт и доберётся до проклятого Порога Смерти!
Дрю из Дрона щёлкнул замком шкатулки, открыл её. Камень засиял, бросая блики на самого Дрю, на его отряд, на карликов. Осторожные базимежцы сторонились этих бликов – и правильно, наверное, делали. Но карлики так и не остановились, даже не впечатлились особенно.
Явление пропастей запаздывало. Так было и в Абалоне. Сперва, только-только по будто бы мирном лицезрении загадочного камня в отпертой шкатулке – всё спокойно. И лишь затем огромные пласты земли проваливаются внутрь себя. Тогда-то уж точно не повоюешь ни ты, ни противник, ибо самый лютый враг отвлечётся от тебя, чтобы спасаться от неумолимой стихии – но до тех пор надо ещё продержаться.
Сомкнутый ряд базимежцев перегородил овраг и поджидал карличью лаву, а конных танцоров Пендрис выслал вперёд – встречать неприятеля, смущать его, отвлекать внимание, вызывать недоумение. Жаль, этих болотных людей сохранилось только четыре десятка.
Впрочем, не стоит жалеть, ведь чего от них можно ждать кроме безропотной помощи, Дрю до сих пор не знает. А что рано или поздно за помощь утопленников им придётся недёшево заплатить – ну так Дрю мало что не сомневался, а давно уже себе приказал: смирись с этим!
Карлики себя называют Великим народом, и в поведении пытаются своё самоназвание подчеркнуть, и потому они такие обидчиво-злобно-досадливые. На пренебрежение и смех в свой адрес реагируют болезненно. А танцевальные па конных утопленников – они выглядят не иначе, как издевательством, и не из самых утончённых.
Вот и теперь – ожидаемо – рассвирепевшие карлики обрушились на подопечных Пендриса. С ходу окружили – и давай их мутузить! Только по конным танцорам так просто и не попадёшь. Увёртливые – страх.
Жаль только, в сражениях утопленники выказывают нрав, далеко не кровожадный. Поиздеваться над противником – это милое дело. Но вот утопить врагов в крови – здесь им что-то мешает. А что мешает?
Утопленничий гуманизм. Из-за него карлики несут потери только во времени, в энергии – но не в мертвецкой своей «живой силе».
Танцоры вертелись и так, и этак, отстраняясь от карличьих смертоносных ударов, но в атаку не переходили. Тогда карлики стали понемногу просачиваться мимо них к основному отряду базимежцев, и вот тут-то закипел бой.
Первая шеренга человеческого отряда слаженно заработала мечами. От передней полудюжины карликов, прорвавшихся к ней, только бальзамы брызгали во все стороны. Но на помощь зарубленным уже подтягивались новые. Миг – и перед базимежцами оказалось более двух десятков мелких ловких фигурок. Менее ловких, чем конные танцоры, но всё-таки.
В одном месте карлики прорвали оборону, но туда вовремя выдвинулся Кехо из Дахо на боевом крылатом коне, а следом подоспели Кло и Амур. Они взяли в клещи просочившуюся четвёрку карликов и уничтожили в три взмаха счастливых клинков.
Вот и со второй атакой разобрались – да так быстро, что и подумать ни о чём не успели. Никаких мыслей, только слаженная работа зрения и мышц.
Благо, дальний фланг надёжно прикрыл Ом. Опасаясь великана, карлики на его участке наступали нехотя и как-то скованно – давали о себе знать извечные страхи маленьких людей перед тем, кто намного больше. И добрый Ом неплохо подтверждал карличьи предрассудки. Гигантские кулаки расшвыривали атакующих мощно и далеко. Более не повадно.
Кстати, Двинг со товарищи в ответственный момент тоже предпринял попытку прорыва. Но четверо базимежцев, поставленных Амуром глядеть за обстановкой у пропасти, не зевали. Встретили карликов, оттеснили, заставили толкаться над пропастью, отчего с десяток нападающих сверзилось в непостижимую бездну. Бух – и нету.
С ними свалился и сам Двинг. Его имя уже можно забыть.
Всё-таки в хорошем месте Дрю остановился поговорить с отрядом. Спину надёжно прикрыла заблаговременно созданная пропасть, проход над которой теперь успешно обороняют всего четверо мечников. Основные силы потому можно бросить на сдерживание карликов, напирающих спереди – это пока не сработает артефакт.
Кстати… Дрю запоздало поглядел на раскрытую шкатулку в своих руках: не слишком ли долго Рунный камень оставался на виду? Оценить прошедший отрезок времени с точностью посланник бы затруднился, но – вот уж несомненно – здесь он получился куда больше, чем в Абалоне.
Ух, как сейчас всё обвалится!
Но обвалится оно само, Дрю в этом раз запущенном процессе больше не задействован. Посланник Смерти захлопнул и спрятал шкатулку, достал полутораручный меч и повёл крылатого коня к переднему краю битвы. Туда как раз подбиралась третья волна карликов.
И снова бессмысленная рубка и вытаптывание конскими копытами особо живучих (ибо мертвецких) карличьих тел. Снова брызги бальзамов-кровезаменителей, снова привычные взмахи меча.
Дурное, глупое побоище, ведь причина его – лишь та, что «карлики обиделись». Тьфу на их любимую Отшибину с высоких башен родного Дрона – ведь их земля порождает одних умственных инвалидов и предателей, причём предателей столь недалёких, что сдают они с потрохами в первую очередь самих же себя.
Третья волна карликов спереди выдалась особенно полнолюдной. Если бы не Дрю и Кехо на боевых конях из Абалона – враг бы прорвался. Но два хорошо экипированных рыцаря – сила мощная, сравнимая с силёнками всего остального – пешего – отряда. Когда схлынула волна атакующих, о том недвусмысленно поведали горы карличьих трупов, громоздящиеся в основном перед Кехо и Дрю.
Ну, и великан Ом тоже нагромоздил бы изрядно, когда бы его удары не отбрасывали тела врагов на приличное расстояние.
– А что с нашими потерями? – спросил Дрю.
– Шестеро, – подсчитал Пендрис.
Меньше, чем ожидалось, но всё равно многовато. Полсотни вчистую изничтоженных карликов такие потери в рядах базимежцев не перевешивает. Если отряд будет таять такими темпами – долго ему не продержаться.
Или, может, карлики одумаются? Вряд ли – слишком глупы.
– Что-то четвёртая волна запаздывает, – заметил Кехо.
Пожалуй. Значит, карлики сейчас решают, стоит ли продолжать. Вот смеху-то будет, если повернутся и уйдут. А базимежскому отряду так просто не уйти: Дрю ведь вытаскивал артефакт. Того и гляди, здесь, в овраге вокруг людей Дрю всё обвалится. Хуже, коли провалится прямо под ними. Но там, впереди, изрядная непроходимая дырища возникнет наверняка. Специально, что ли, карлики выжидают?
– Интересно, что случится раньше: новая атака, или провал в почве? – подмигнул Амуру Кло.
– Надеюсь, они успеют одновременно.
И Амур угадал. Карлики спереди – таки пришли в движение. В удар четвёртой волны вложили чуть ли не все свои силы. Мимо танцоров-утопленников Пендриса протопали без колебаний. Постепенно задвигались быстрее, перешли на бег. Но тут здоровенный кусок почвы под ними стал погружаться вглубь – они всё ещё по нему бежали, а он уже к здешнему миру не принадлежал.
– Красиво бегут, – искренне восхитился Кло, подходя к краю новой пропасти.
Дрю поглядел глубоко вниз и сам подметил: действительно, красиво. Только бы самим к этой красоте не присоединиться.
Глава 4. Работа с демонами
В замках Клямщины менестрелям рады. Но, как водится – не во всех. А кое-где и рады, но как-то не по-доброму. В Баларме – это именно кое-где. Знать бы заранее!
Менестреля звали Акарч. Акарч из Цига, как он любил представляться, но на самом деле из Шкмо. Поскольку от Шкмо до Цига путь недалёкий, Акарч пусть и лукавил, но не так, чтобы очень. А попробуй не слукавь: кто же станет слушать менестреля, который скажет, что приехал из Шкмо? Сам Акарч первым бы отказался слушать. И именно потому, что в этой дыре родился и вырос. Ибо не было там никогда приличных менестрелей.
Зато в Циге – были. Славились на весь разумный мир. Пели классические баллады (куда без них), но творили и в новой стилистике, которая особенно привлекала гордую мёртвую молодёжь, а также завистливую живую.
Акарч если и не вполне освоил, то неплохо подражал этой новой стилистике, суть которой, если вдуматься – в скрытой лести слушателям.
Вполне в модном стиле менестрелей круга «Нового разговора» в Циге, ловкач Акарч и сам создавал песни, в которых – всё на месте, разве что лесть выглядит малость грубее, а сам язык – искусственнее. Да и то не намного.
«Ты можешь победить, если ты хочешь. Мир изменчив, поэтому прогибаться перед ним в каждый момент времени тебе не обязательно. Заставить его согнуться перед тобой в уважительном поклоне – твоя достойная задача. И да славится вовеки Мёртвый Престол!» – так пел Акарч и попутно заискивающе заглядывал в лица.
Лица слушателей – индикаторы успеха взятой менестрелем интонации; стоило её нащупать, как они расплывались в удовлетворённых улыбках до финальных аккордов песни. Тогда и Акарч мог расслабиться и снисходительно поглядывать поверх голов. Искусство – оно возвышает.
Ну, а кроме того правильное искусство надёжно служит делу Смерти. Кому знать, как не Акарчу. Сколько желторотых юнцов решилось поскорее перейти в посмертие только для того, чтобы походить на героев его песен – и не сосчитать. Ибо в отличие от высокомерных менестрелей Цига добрый Акарч делился своим искусством в основном по другую сторону Порога Смерти, в диких землях, где помимо мертвецов обитали живые.
Собственно, главным образом Акарч пасся на обильной ниве замков и деревенек, присобравшихся вокруг Кляма. Сия местность вошла в Запорожье лишь в этом году, то-то здесь и живой молодёжи прежде встречалось преизрядно. В том же Баларме, при старых ещё владельцах – о, менестрелю помнился радостный приём у юношей, обдумывающих житьё. Как их тогда заводила простая песенка с непритязательным названием «Вусмерть»…
Стоило Порогу сдвинуться, определяя в Запорожье бывшее Цанцкое воеводство, а с ним – Клямщину, а при ней – замок Баларм, как менестрель задумался. Вот в чём вопрос: откочевать ли ему восточнее, чтобы вновь агитировать живых юношей в посмертие, либо остаться в знакомой местности, которой суждено преобразиться в чисто мертвецкую?
Конечно, ради торжества дела Владыки Смерти таки стоило бы выбрать первый вариант, но артист пёкся и о собственном благе. Ведь сразу за Порогом – ой как беспокойно! Пусть Владыка не обессудит, но там же осталась большая часть войска Отшибины, которое – э… своевольничает.
Владыка, конечно, в курсе, что вместо героического похода на Карамц карлики опустились, вошли во вкус мародёрства и погрязли во всех сопутствующих пороках. И – что сквернее всего – режут всякого, кто их выше, не сильно разбирая, любых: и живых, и мёртвых. Даже менестрелей не щадят: эти коротышки хоть и падки на лесть, но природная кровожадность перевешивает. Вот такая вот с ними ситуация.
К тому же прижимистый Великий народец издавна не расположен платить за искусство. Памятливого Акарча некогда занесло и в Отшибину, но лишь однажды, ибо он ещё тогда сделал выводы. Зарабатывать пением в неспокойной Отшибине прямо сейчас? Нет уж, не возникает охоты.
В западном же направлении освоенная Акарчем область простиралась не дальше Менга, что тоже понятно. Чем ближе к Цигу, тем жёстче конкуренция, тем безжалостнее оценки слушателей. Публика там избалована. Чересчур много замечательных менестрелей добивалось её расположения, просто-таки унижалось ради маломальского внимания к своему песенному богатству.
В общем, решил Акарч, непростое время следует переждать на Клямщине, где люди не сильно придирчивы, но к искусству по инерции тянутся. Ну и ладно, что живая молодёжь вошла в посмертие, либо загодя убралась на восток из Цанцкого воеводства. Подумаешь, старым обитателям замков Клямщины стиль «нового разговора» – ничуть не близок. Акарч всё перетерпит и всех убедит, что поёт единственно правильно и хорошо. Говорят, в терпении – счастье.
К моменту появления в Баларме счастливчик с лютней объездил вдоль и поперёк не только Клямщину, но и всё Цанцкое воеводство. Везде, где возникала возможность прикормиться, менестрель задерживался надолго. Лучше как следует надоесть в одном гостеприимном замке, рассуждал Акарч, чем ездить туда-сюда и примелькаться повсюду.
Только проходит время – и оказывается, что примелькался ты в целой куче великанских замков: в Гарме у грозного Югера, в Батурме у жёлчного Ногера, в Ро у одноимённого великана, в Оксе у великанши Клюп…
Но Клямщина не безгранична. В замок, где основательно погостил, второй раз не сунешься раньше, чем через год. Известно, как легко меняют милость на гнев Югер, Ногер и Ро. Вот и думаешь, куда бы ещё податься, чтобы не испытывать радушие того или иного лорда-великана. Тогда-то и приходят на память особые замки, которые великанам больше не принадлежат – замки Инквизиции.
Для начала ты решаешься выступить в перенаселённом замке Боркс, полном великанов с дырчатой кожей. И тобой довольны. Шестая раса – она по пустякам не придирается. Ну а после Боркса приходит черёд Баларма.
По правде говоря, в этот замок Акарча никто не приглашал. Но ведь и не прогоняли с порога. Позволили даже выступить. На парадном дворе собрались все балармские обитатели, слушали без большого воодушевления, но, по крайней мере, внимательно.
Возможно, боялись пропустить тему для доноса? Но когда ты правильный менестрель, доносительство тебя волнует не слишком, ибо Владыке Смерти сердиться на тебя не за что, а лжесвидетельство строго наказуемо сразу несколькими мертвецкими кодексами.
Акарч выпевал тексты, полезные для некрократии: «Эуза сошла с ума», «Смерть идёт по жизни, улыбаясь» – это собственного сочинения. Или мертвецкую народную «Живой Император обормот».
Эту последнюю – монотонную песню из трёх слов, исполненную не самого искромётного юмора – ещё год назад особенно тепло встречали живые молодые люди, готовящиеся стать мертвецами. Самим же мертвецам такое не смешно. Но из репертуара песни не выбросишь, особенно если нечем её заменить. А то спросят, где осуждение Живого Императора, да нападёт на него икота? Как это вы ни словом его не осудили?
Не сочинять же про Живого Императора новых песен, а то вдруг выйдет недостаточно зло, скажут ещё: возбуждал в публике нездоровый интерес к жизни, не позволял забыть того, чьё имя Владыкой проклято.
В общем, все песни в репертуаре тщательно выверены, беспокойства они не вызывали. О чём Акарч единственно тревожился – об оплате. Собрать звонкие некроталеры прямо на представлении – для этого надобен подмастерье, а менестрель работал один (если не считать понятливого мёртвого мула, на котором приехал). А надежды на щедрость управляющего были с самого начала – слабыми-слабыми. Особенно после того, как Акарчу растолковали: больше управляющего в замке нет, вместо него хозяйством заправляет мастер-палач – при участии казначея.
Менестрель, конечно, ухитрился встретиться и с казначеем, но получил неблагоприятное впечатление от этого необычно шуганного мертвеца, который, по всему судя, замковую казну тщательно хранил, но никоим образом ею не распоряжался. За время аудиенции казначей дважды оставлял Акарча, чтобы посоветоваться с мастером-палачом. Ожидая его, терпеливый артист раздумывал: может, ему самому стоило пообщаться с палачом – решить вопросы напрямую. Правда, какое-то смутное предощущение уже тогда предостерегало от подобного шага.
Пока шёл концерт, Акарч внимательно посматривал на парадные балконы и окна – не покажутся ли главные лица замка. Казначей почти сразу высунул нос из окошка, а вот мастер-палач заставил себя подождать. Только под конец представления горделивый мертвец в традиционном пыточном фартуке появился на самом скромном балкончике центрального замкового строения; оттуда он успокоительно кивнул казначею и снова скрылся.
Кажется, вопрос оплаты не столь безнадёжен, воспрянул духом Акарч, и последнюю песенку – об обормоте Живом Императоре – исполнил с особенным торжественным чувством.
Предчувствия его не обманули, причём оба: и то, что даровало надежду, и то, которое напрочь её отнимало.
По окончании представления казначей дал ему знак подойти за деньгами. Менестрель поспешил на зов, попутно приметив, что там, у коновязи, где он оставлял мула… Нет, не может быть, верно, почудилось… Ибо зачем бы вдруг?…
Но и тогда, когда казначей, держа в ладони увесистый кошель, велел ему приблизиться к конторке, встревоженный Акарч продолжал раздумывать: его ли верного мула увели стражники, или чьего-то чужого, просто поразительно похожего.
В кошеле оказалось тридцать пять некроталеров. Сумма, вообще-то достаточная, чтобы восполнить и потерю мула. Правда, менестрелю нравился прежний, но… может статься, его не похитили?
Или на то и расчёт, что хозяин скотины глазам не поверит? К тому же, за вычетом стоимости мула, гонорар с выступления оказывался пренебрежительно низок… Может, замку зачем-то понадобился мул, вот его таким оригинальным образом и купили, добавили сверху от щедрот казначейских, зато за представление платить не пожелали?
Вопросы, вопросы… На всякий случай Акарчу следовало поделиться опасениями с казначеем. А то иначе – спросит потом с удивлением: «У вас был мул?».
И менестрель решился. Уже почти выходя из комнаты казначея, с полдороги вернулся и, после глубокого вдоха, начал…
– Простите великодушно, но мой мул… Его, по-моему…
– Ах да, ваш мул, – улыбнулся казначей, – его перевели в конюшню. Зачем ему зря торчать у коновязи? Вы ведь у нас задержитесь.
– Задержусь?
– Само собой. Мастер Удухт – наш палач – велел вас придержать в замке. Вот и подмастерья своего направил, чтобы он препроводил вас к нему для беседы. Эй, Даб, заходи!
Здоровенный детина, который на протяжении всего времени беседы менестреля с казначеем пялился из коридора в приоткрытую дверь, протиснулся в казначейский покой и ухватил артиста за руку. Сказал:
– Идём!
– Куда?
– В пыточную.
Последнее прозвучало довольно-таки буднично.
– Зачем меня в пыточную? – не поверил Акарч.
– Для небольшого дознания, – пояснил казначей, отрываясь от конторки, к которой было вернулся после приглашения Даба, – не волнуйтесь, это и для вашего же блага.
Какое такое благо настигнет Акарча в пыточной? Нет, определённо, менестрелю туда совсем не хотелось. Но с учётом тяжеловесной массивности подмастерья Даба, вариантов «не пойти» у него теперь не было.
– Для моего блага? Что вы имеете в виду?
– В подробности я не посвящён, – развёл руками казначей, – думаю, мастер Удухт вам всё разъяснит гораздо лучше меня.
Даб только понимающе ухмыльнулся. По его виду каждый уразумеет: не только мастер, но и подмастерье готов многое разъяснить, и вовсе не обязательно прибегая к помощи слов.
Большую часть пути к пыточному подвалу Даб с Акарчем прошли крытыми переходами без окон. На полпути менестрель взмолился:
– Может, вы меня отпустите? У меня есть чем заплатить, к тому же я правда ни в чём не виноват…
– Мастер Удухт отпустит, – пообещал Даб, причём таким тоном, будто говорил об отпущении грехов.
Акарч основательно приуныл. Вот так посещай инквизиторские замки, сей ростки добра и почитания Смерти… Ведь ничем же не заслужил! Подумаешь, парочка смертных грехов, не исповеданных некроманту – но зато ни одного живого!
Ишь как оно бывает! Добиваешься чего-то, становишься пусть не самым уважаемым, но мертвецом. Служишь делу некрократии. Мнишь себя вольным человеком, и тут в одночасье теряешь всё, что ценил: и мула, и свободу.
Не в том ли дело, что менестрель в своё время не уплатил налог Смерти с покупки злополучного мула? Так когда ж то было! Неужели только недавно вскрылось?
– Пришли, – сказал Даб и легонько подтолкнул в спину. В подвал вела лесенка, где вдвоём разминуться трудно.
Акарч почувствовал, как сильно в его ногах загустел бальзам. Стал спускаться, будто на ходулях. То, что мастер-палач принимает его не в каком-то другом помещении, а специально сходит в пыточный подвал – уже на многое намекало. Но за что? За что?
Пыточный подвал – помещение, освещённое скудно, но менестрель всё равно зажмурился. Веки так и слипались от страха что-либо разглядеть в этом средоточии членовредительной жути.
Но глаза закрыть – не фокус. Акарч не догадался перестать дышать. И в ноздри его так и ударили тошнотворные запахи крови и бальзамов.
Здесь пытают. И живых, и мёртвых. Ну, живых-то ладно, но мёртвых за что? Нас-то – верных, добрых, искренних?
Мёртвых пытают зря. Владыке Смерти даже подозревать их в чём-либо – наверное, неудобно. Уж они-то доказали преданность его делу самым дорогим, что имели: и деньги немалые, и жизнь свою молодую – всё принесли на алтарь посмертия.
Но Инквизиция – не сам Владыка, милосердия у неё поменьше. А палачи при ней – так и вовсе другое дело. Их, конечно, тоже можно понять. Палачам надо выслужиться, а как же это сделать, если никого не пытать? И если находишься ты в мертвецком Запорожье, где живых людей более не сыскать, что тебе остаётся, как не брать в работу мертвяков?
Акарч заметил, что и рад был бы оправдать мастера Удухта, если бы только жребий пострадать не выпал на его собственную драгоценную шкуру.
Усилием воли менестрель заставил себя приоткрыть глаза. Да, освещение так себе, но видно неплохо. Свет обеспечивают несколько вечных магических свечей в трёх канделябрах по углам, а также – в чётвёртом углу – раскочегаренная жаровня.
Правда, менестрель по-прежнему видел не всё. Он просто не мог заставить себя в некоторых направлениях посмотреть. Оттого пространство пыточного подвала выглядело каким-то фрагментарным. Тут не вижу, тут вижу, тут не вижу опять. Видно проходы между столами, стены из грубо обработанного серого камня. А не видно, где здесь пытают и чем именно.
Самого мастера Удухта несчастный арестант тоже не сразу заметил, а надо бы иначе. Ведь если палач обидится пренебрежительному поведению жертвы, то такая его обида ей ничего хорошего не сулит.
– Вы делаете вид, что меня не видите. Почему? – слова палача надёжно таили обиду, но несли явную угрозу – жуткую, парализующую.
– Простите, я не нарочно… – выдавил Акарч.
А чего удивляться? По сравнению со здоровяком Дабом мастер-палач выглядел не так уж и представительно, да и парадный алый фартук сменил на затрапезный – серо-бурый, в разводах.
Поводов заметить Удухта вовремя, конечно было тоже предостаточно. Стоял он прямо посреди пыточного подвала, по хозяйски расставив ноги – это раз. Был довольно-таки рослым – это два. В третьих, тоже невольно запоминающаяся часть тела – крупная яйцевидная голова, большую часть коей составляет лицо с глубокими провалами для глаз и рта – словно топором вытесанное. Туповатое же выражение на лице – намеренную невыразительную маску – легко разоблачали свирепые молнии взглядов, что сверкали из-под бровей. В точности таким Акарч и представлял себе «взгляд убийцы» – о котором сам же упомянул в добром десятке авторских баллад.