Моя сестрица – серийная убийца

Приемный покой

В больницу заходит мужчина и направляется прямиком к столу регистратора. Он невысок, но компенсирует это дородностью. Он надвигается на нас, и я морально готовлюсь к столкновению.

– Я на прием записан!

Йинка стискивает зубы и выдает самую ослепительную из своих улыбок.

– Доброе утро, сэр! Могу я узнать ваше имя?

Мужчина раздраженно представляется, Йинка ищет его карточку, неспешно перебирая целую стопку. Торопить Йинку бесполезно, а если вывести из себя, она из вредности еще пуще замедлится. Вскоре посетитель начинает барабанить пальцами и притоптывать. Йинка поднимает глаза, смотрит на него сквозь длинные ресницы, потом снова опускает голову и продолжает поиски. Посетитель надувает щеки – еще немного, и он взорвется. Стоит мне вмешаться и разрядить обстановку? Небольшая взбучка от пациента Йинке не повредит. В общем, я остаюсь на своем месте и наблюдаю.

Загорается дисплей моего телефона, и я переключаюсь на него. Айюла. Она звонит уже в третий раз, но разговаривать с ней нет желания. Может, она дозванивается, чтобы сообщить об очередном мужчине, которого преждевременно спровадила на тот свет, а может, чтобы попросить меня купить яйца по пути с работы. В любом случае, звонок я не принимаю.

– Ах вот она где! – кричит Йинка, хотя на моих глазах она дважды просматривала эту самую карточку и продолжала поиски. Мужчина шумно выдыхает через нос.

– Сэр, вы опоздали на прием на тридцать минут.

– И что?

Теперь шумно выдыхает Йинка.

Сегодняшнее утро спокойнее обычного. С нашего поста видно всех ожидающих в приемном покое. Формой он как дуга, стол регистратора и диванчики поставлены напротив входа и большого телевизора. Если включить неяркий свет, у нас будет собственный кинотеатр. Диванчики насыщенного цвета бургунди, зато все остальное бесцветное. (Расширить чьи-то художественные горизонты декоратор не пытался.) Имей больница флаг, он был бы белым, как общепринятый символ капитуляции.

Из игровой выбегает девочка, несется к матери, потом обратно. На прием нужно только мужчине, который сейчас достает Йинку. Она убирает с глаз вьющуюся прядь и пристально на него смотрит.

– Сэр, вы сегодня ели?

– Нет.

– Отлично. Согласно вашей карточке, вы давно не сдавали кровь на сахар. Не желаете сдать анализ?

– Желаю. Запишите меня. Сколько стоит анализ?

Йинка называет цену, и посетитель фыркает.

– Что за бред?! Да зачем мне этот анализ? Вам бы только цену заломить! Конечно, не вы же по счету платите…

Йинка косится на меня – проверяет, на месте ли, слежу ли за ней. Она вспоминает, что, если выйти за рамки приличия, придется выслушивать мою хорошо отрепетированную лекцию «О моральных принципах и культуре в больнице Святого Петра». Йинка растягивает губы в улыбке.

– Хорошо, сэр, анализ проводить не будем. Пожалуйста, присядьте. Я вызову вас, как только освободится доктор.

– Так он сейчас не свободен?

– Нет, сэр. К сожалению, вы опоздали, – Йинка смотрит на часы, – уже на сорок минут, поэтому вам придется ждать, когда у него появится окно.

Мужчина резко качает головой, усаживается и поднимает глаза к телевизору. Через минуту он просит включить другой канал. Йинка бормочет ругательства, а заглушают их только радостные детские вопли из игровой да ропот футбольного комментатора по телевизору.

Танец

В Айюлиной комнате гремит музыка. Она слушает I Wanna Dance with Somebody Уитни Хьюстон. Что-то мрачно-жаждущее, вроде песен Браймо [7] или Лорд [8], подошло бы ей больше, чем музыкальный эквивалент пакетика «Эмэндэмс».

Хочется под душ, хочется смыть запах больничного дезинфектанта, но я открываю дверь в комнату сестры. Айюла мое присутствие не чувствует: она стоит ко мне спиной, резко качает бедрами из стороны в сторону и скользит босыми ногами по белому ковру, делая разные шаги. Ритмичными ее движения не назовешь – так танцует человек, не скованный ни публикой, ни застенчивостью. Несколько дней назад мы скормили труп морю, а сегодня, пожалуйста, Айюла уже танцует.

Я прижимаюсь к дверному косяку, смотрю на сестру и безуспешно пытаюсь понять, как работает ее голова. Для меня Айюла так же непостижима, как затейливая графика на стенах ее комнаты. Айюла встречалась с художником, который покрыл отштукатуренные стены жирными мазками черной краски. Изысканной комнате с белой мебелью и мягкими игрушками графика не подходит совершенно. Лучше бы он ангела нарисовал или феечку. Своим щедрым подарком и талантом художник явно надеялся застолбить себе место в Айюлином сердце или как минимум в ее постели, только вот ростом он не вышел, а зубы у него едва помещались во рту. В награду Айюла погладила его по голове, купила ему банку колы – и все, привет!

Она начинает подпевать и страшно фальшивит.

– Айюла! – зову я, прочистив горло.

Не прерывая танца, она поворачивается ко мне и расплывается в улыбке.

– Как дела на работе?

– Нормально.

– Класс. – Айюла колышет бедрами, сгибает ноги в коленях. – Я тебе звонила.

– Я была занята.

– Хотела приехать к тебе, чтобы мы вместе сходили на ланч.

– Спасибо, но ланч у меня обычно прямо в больнице.

– Ага.

– Айюла… – вкрадчиво начинаю я.

– М-м-м?

– Давай я нож заберу.

Танец замедляется, пока не остаются лишь покачивание корпусом и редкие взмахи руками.

– Что?

– Говорю, давай я нож заберу.

– Зачем?

– Ну… Он тебе не нужен.

Айюла обдумывает мои слова. Обдумывает не дольше, чем горит спичка.

– Спасибо, но нет. Я лучше оставлю его у себя. – Айюла ускоряет свой танец и, кружась, отворачивается от меня. Нужно попробовать другую тактику. Я беру ее айпод и уменьшаю громкость. Айюла поворачивается ко мне с недовольным видом. – Ну что такое?

– У себя нож держать не стоит. Вдруг полиция с обыском к нам нагрянет? Лучше в лагуну его брось – так меньше шансов, что тебя поймают.

Айюла скрещивает руки на груди и прищуривается. Мы буравим друг друга взглядами, потом она со вздохом опускает руки.

– Кореде, этот нож мне очень дорог. Это все, что у меня от него осталось.

Кто-то другой, может, и поверил бы ее сантиментам, но меня таким спектаклем не проведешь. Способна ли Айюла на настоящие чувства – еще большой вопрос.

Интересно, где она прячет нож? На глаза мне он попадается только вонзенным в окровавленное тело, а порой я и такие моменты пропускаю. Почему-то не верится, что Айюла решилась бы орудовать другим ножом. Кажется, на убийства ее толкает конкретно этот нож. Хотя что тут невероятного? Кто сказал, что у предметов не может быть собственной воли? Или что предметом не управляет воля его прежних хозяев?

Отец

Нож Айюла унаследовала от него (под «унаследовала» я подразумеваю «забрала себе, прежде чем его тело остыло в могиле»). Желание забрать его вполне понятно: тем ножом он очень гордился.

Хранил он его в ножнах, запертым в ящик стола, но, когда приходили гости, непременно доставал, чтобы похвастаться. Держа изогнутое девятидюймовое лезвие кончиками пальцев, он демонстрировал черные загогулины, отпечатанные и вырезанные на светлой костяной рукояти. Как правило, показ сопровождался историей.

Иногда нож становился подарком Тома, однокашника по университету, в благодарность за спасение на море. Иногда нож превращался в трофей, отнятый у солдата, пытавшегося его им зарезать. Иногда – в его любимейшей версии – нож был памяткой о сделке, заключенной с шейхом. Сделка прошла так успешно, что шейх предложил ему на выбор свою дочь или нож, последнее творение давно умершего оружейника. У дочери один глаз видел хуже другого, поэтому он взял нож.

Для нас с Айюлой те байки были ближайшим подобием сказок на ночь. А как нам нравились моменты, когда он эффектным жестом доставал нож и гости испуганно шарахались! Он всегда смеялся, предлагая посмотреть нож поближе. Гости охали и ахали, а он кивал, упиваясь их восторгом. Потом кто-нибудь непременно задавал желанный ему вопрос «Откуда у вас этот нож?», и он выдавал байку в варианте, который считал самым подходящим для собравшихся.

После ухода гостей он доставал тряпочку, пузырек машинного масла и тщательно полировал лезвие, уничтожая воспоминания о тех, кто его касался. Я частенько наблюдала, как он выдавливает на лезвие несколько капель масла и растирает их аккуратными круговыми движениями. Других проявлений нежности я у него не видела. Он не спешил и едва замечал мое присутствие. Когда он поднимался, чтобы смыть масло с лезвия, я убегала. Ритуал чистки на этом не заканчивался, но мне казалось разумным унести ноги, пока у него не изменилось настроение.

Однажды, решив, что он поздно вернется домой, Айюла забралась к нему в кабинет и увидела, что ящик стола не заперт. Она вытащила нож, чтобы посмотреть, и заляпала его шоколадом, который перед этим ела. Он не задержался и застал ее в кабинете. Он выволок ревущую Айюлу за волосы, а когда подоспела я, толкнул ее в другой конец коридора.

Я понимаю, почему Айюла забрала нож. Доберись до него первой, я бы молотком его искорежила.

Нож

Может, она прячет нож под своей кроватью? Или в комоде? Или в гардеробной под стопкой одежды? Я обвожу взглядом комнату, а Айюла не отрываясь смотрит на меня.

– Ты ведь не собираешься пробраться сюда тайком и забрать его?

– Не понимаю, зачем тебе нож. Дома его держать опасно. Отдай его мне, так будет надежнее.

Айюла вздыхает и качает головой.

Ẹ̀FỌ́ [9]

Внешне на отца я совсем не похожа. Когда смотрю на маму, то вижу будущую себя, и ничего тут не изменишь, как ни старайся.

Мама в гостиной на первом этаже, устроилась на диване и читает книгу, выпущенную «Миллз и Бун» [10], – роман о любви, подобно которой ей не досталось. Айюла скрючилась в кресле рядом и что-то просматривает в сотовом. Я молча прохожу мимо них к двери на смежную кухню.

– Готовить будешь? – спрашивает мама.

– Да.

– Кореде, научи сестру! Как она станет заботиться о муже, если не умеет готовить?

Айюла надувает губки, но не отвечает. Вообще-то она не прочь заглянуть на кухню. Ей нравится пробовать все, что попадется на глаза.

У нас в доме в основном готовим мы с домработницей. Мама тоже готовит, но меньше, чем пока был жив он. Что касается Айюлы… Посмотрим, справится ли она с чем-то хлопотнее закладывания хлеба в тостер.

– Да, конечно, – говорю я маме. Айюла поднимается и идет за мной.

Нужные мне продукты ждут на разделочном столе: домработница вымыла их и нарезала. Мне эта девушка нравится. Она ловкая, аккуратная, спокойная, а самое главное – ничего не знает о нем. После его кончины мы «из практических соображений» уволили всю прислугу и целый год никого не нанимали. Вот только поддерживать порядок в доме размером с наш сложнее, чем может показаться.

Курица уже варится. Айюла поднимает крышку кастрюли, выпуская пар, пахнущий жиром и «Магги».

– М-м-м! – Она вдыхает аромат и облизывает вишневые губки. Домработница краснеет. – Вы молодчина!

– Спасибо, мадам.

– Если готово, может, помочь вам попробовать? – с улыбкой предлагает Айюла.

– Может, тебе лучше помочь ей нарезать шпинат?

Айюла смотрит на подготовленные продукты.

– Так ведь он уже порезан.

– Мне нужно еще.

Домработница спешит еще за одним бушелем шпината, но я зову ее обратно.

– Нет, пусть Айюла принесет.

Айюла наигранно вздыхает, но приносит шпинат из кладовой. Вот она берется за нож, а я невольно вспоминаю Феми, скрючившегося в ванной. Одну руку он держал у раны, словно пытался остановить кровотечение. Сколько он так промучился? Айюла держит нож некрепко, острием вниз. Шпинат она режет быстро и небрежно, с ножом управляется как ребенок – вид готового блюда ее явно не заботит. Так и подмывает остановить ее. Домработница с трудом сдерживает смех. Похоже, Айюла отчаянно старается вывести меня из себя.

Я решаю не обращать на нее внимания, невозмутимо наливаю пальмовое масло в глубокую сковороду, добавляю лук и кайенский перец, которые обжариваю на сильном огне.

– Айюла, ты следишь?

– Угу, – отвечает она, хотя сама облокотилась на разделочный стол и одной рукой лихорадочно набирает что-то на телефоне. В другой руке у нее по-прежнему кухонный нож. Я подхожу к ней, освобождаю рукоять из плена ее пальцев и забираю нож. Айюла прищуривается.

– Пожалуйста, обрати внимание: после этого мы добавляем кайенский перец.

– Ага, ясно.

Едва отвернувшись, я слышу, как Айюла снова печатает на виртуальной клавиатуре. Хочется сделать ей замечание, но пальмовое масло, оставленное без присмотра, начинает шипеть и плеваться. Я уменьшаю огонь и велю себе на время забыть об Айюле. Если захочет научиться – научится.

– Так, а что мы готовим?

Она серьезно?

– Ẹ̀fọ́, – подсказывает домработница.

Айюла кивает с самым невозмутимым видом и подносит телефон к сковороде с овощами в тот самый момент, когда я добавляю шпинат.

– Всем привет! Показываю наши овощи!

На миг я замираю со шпинатом в руках.

Неужели она снимает видео в снэпчат? Я резко выхожу из транса, выхватываю у Айюлы телефон и кликаю «Удалить видео», пачкая дисплей пальмовым маслом.

– Эй!

– Еще рано, Айюла. Еще слишком рано.

№ 3

– Знаешь, Феми уже третий. Три жертвы, и ты считаешься серийным убийцей.

Говорю я шепотом, на случай, если кто-то пройдет мимо палаты Мухтара. На случай, если мои слова пролетят сквозь двухдюймовое деревянное полотно и попадут в уши идущему по коридору. Я откровенничаю с коматозником, а на больший риск не решаюсь.

– Три жертвы, – повторяю я себе.

Вчера ночью мне не спалось, поэтому, бросив считать овец, я села за стол и включила ноутбук. В три часа утра я чуть ли не бессознательно набрала «серийный убийца» в поисковой строке гугла. И вот результат: серийным убийцей считается совершивший три и более убийства.

Я растираю себе ноги, чтобы избавиться от неприятного покалывания. Стоит рассказывать Айюле о том, что я выяснила?

– В глубине души она наверняка понимает это сама, да?

Я смотрю на Мухтара. У него опять выросла борода. Если не брить его раз в две недели, борода путается и покрывает ему пол-лица. Похоже, кто-то пропустил этот пункт в списке поручений. Как правило, этим грешит Йинка.

Из коридора доносится свист. Пока он слабый, но звучит все громче. Тейд! Когда он не поет, то мурлычет себе под нос мелодию, а когда надоедает и это, начинает свистеть. Он ходячая музыкальная шкатулка! Стоит услышать Тейда, и у меня поднимается настроение. Дверь палаты я открываю, как раз когда подходит Тейд. Он улыбается.

Я машу ему, потом резко отпускаю руку, коря себя за несдержанность. Ответной улыбки было бы предостаточно.

– Мне следовало догадаться, что ты здесь.

Он открывает папку, которую принес с собой. Это карточка Мухтара. Ничего примечательного в ней нет. Состояние Мухтара не изменилось. День, когда его семья примет решение, неуклонно приближается. Я поворачиваю голову, чтобы снова взглянуть на Мухтара. Вид у него до завидного безмятежный. А я, закрывая глаза, каждый раз вижу мертвеца. Даже не представляю, что почувствую, когда это прекратится.

– Я знаю, что ты к нему привязалась. Просто хочу убедиться, что ты готова… – Тейд обрывает фразу.

– Он пациент, Тейд.

– Знаю, знаю. В беспокойстве о судьбе ближнего ничего постыдного нет.

Желая утешить, Тейд легонько касается моего плеча. Рано или поздно Мухтар умрет, но умрет он не в луже собственной крови, его тело не съедят морские крабы, заполонившие лагуну под мостом Третий Материк. Его родные будут знать, что с ним случилось. Теплая ладонь Тейда так и лежит у меня на плече, и я к ней льну.

– А теперь о хорошем. Ходят слухи, что тебя назначат старшей медсестрой! – объявляет Тейд, резко убирая руку. Не такой это и сюрприз: должность освободилась довольно давно, а кому ее занять? Не Йинке же! Меня больше волнует то, что ладонь Тейда больше не лежит у меня на плече.

– Здорово! – отвечаю я, потому что именно такой реакции он от меня ждет.

– Когда официально назначат, мы отметим.

– Замечательно! – Надеюсь, мой голос звучит беззаботно.

Песня

В сравнении с кабинетами других докторов у Тейда самый маленький, но жалоб от него я никогда не слышала. Если он и чувствует несправедливость, то умело это скрывает.

Впрочем, сегодня размер кабинета нам на пользу. При виде иглы маленькая девочка бросается к двери. Ножки короткие, поэтому далеко она не убегает: ее ловит мать.

– Нет! – вопит девочка, пинается и царапается. Точь-в-точь бешеный цыпленок! Ее мать терпит боль, стиснув зубы. Интересно, что она представляла себе, когда позировала для беременной фотосессии или когда веселилась на бэйби шауэре [11]?

Тейд запускает руку в чашу с конфетами, которую держит на столе для своих маленьких пациентов, но девчонка отмахивается от протянутого леденца. Не переставая улыбаться, Тейд начинает петь. Его голос заполняет кабинет, затопляет мне голову. Мир останавливается. Сбитая с толку девочка замирает. Она смотрит на мать, но и та обворожена голосом Тейда. Неважно, что поет он «У Мэри был барашек». У нас, его слушательниц, все равно мурашки по коже. Что может быть прекраснее мужчины с голосом как океан?

Я стою у окна и вдруг замечаю, что внизу собрались люди. Они глазеют на окно Тейда и показывают в нашу сторону. Тейд редко включает кондиционер, и окно у него зачастую открыто. Он говорил мне, что за работой любит слушать Лагос – неумолчное гудение машин, крики торговцев, визг покрышек по асфальту. А сейчас Лагос слушает его.

Девочка шмыгает носом, вытирает сопли тыльной стороной руки и вразвалочку подходит к Тейду. Когда вырастет, будет вспоминать его как свою первую любовь. Будет вспоминать благородный изгиб его носа, его проникновенный взгляд. Даже если забудется лицо, голос Тейда будет звучать в ее снах.

Тейд берет девочку на руки и платком вытирает ей слезы. Он выжидающе смотрит на меня – я стряхиваю транс и незаметно приближаюсь к ней со шприцем. Она не дергается, когда я протираю ей бедро проспиртованным тампоном. Девочка подпевает Тейду, но периодически срывается на шмыганье и икоту. Ее мать крутит обручальное кольцо, словно подумывая снять его с пальца. Может, дать ей салфетку, пока слюни не потекли?

Когда я делаю укол, девочка вздрагивает, но Тейд держит ее крепко. Вот и все.

– Какая ты храбрая! – восторгается Тейд. Девочка сияет и на этот раз забирает свой приз – вишневый леденец.

– Вы так прекрасно ладите с малышами! – воркует ее мать. – У вас есть свои детишки?

– Нет, но когда-нибудь будут. – Улыбаясь, Тейд сверкает безупречными зубами и щурит глаза. Этой женщине простительно думать, что столь ослепительная улыбка – для нее одной. Нет, Тейд дарит ее всем. Он и мне ее дарит. Женщина заливается румянцем.

– Так вы не женаты?

Мадам, вам нужен второй муж?

– Нет. Еще нет.

– У меня есть сестра. Она настоящая кра…

– Доктор Отуму, вот назначения и рекомендации.

Тейд смотрит на меня, удивленный такой грубостью. Чуть позже он мягко, как всегда, скажет, что перебивать пациентов нельзя. В больницу они приходят лечиться, и порой внимание требуется не только телу.

Засада!

Йинка красит ногти прямо за столом регистратора. Бунми замечает меня и подталкивает ее локтем. Бесполезно, из-за меня маникюр Йинка не прервет. На мое присутствие она реагирует хитрой улыбкой.

– Кореде, какие классные туфли!

– Спасибо.

– Это не фейки, значит, они очень дорогие.

Бунми давится водой, которую пила, но я на провокацию не поддаюсь.

В ушах у меня до сих пор звучит голос Тейда, успокаивая меня так же, как он успокоил девочку. Я игнорирую Йинку и поворачиваюсь к Бунми.

– Я на ланч схожу.

С едой в руках я поднимаюсь на второй этаж и стучу в кабинет Тейда. Сейчас он бархатным голосом позволит мне войти. Джимпе, еще одна санитарка (санитаров-уборщиков у нас столько, что больница должна блестеть и шипеть), поворачивается ко мне с дружелюбной понимающей улыбкой, подчеркивающей ее высокие скулы. На улыбку я не отвечаю: эта Джимпе знать меня не знает.

Я пытаюсь справиться с нервами и снова легонько стучу в дверь.

– Войдите.

В кабинет я захожу не как медсестра – я несу контейнер с рисом и овощами. Видимо, аромат долетает до Тейда мгновенно.

– Чем заслужил такую честь?

– Ты так редко ходишь на ланч… Вот я и решила принести ланч тебе.

Тейд забирает у меня контейнер, заглядывает внутрь и глубоко вдыхает.

– Сама приготовила? Пахнет восхитительно!

– Вот, возьми. – Я вручаю Тейду вилку, и он принимается за еду. Он жмурится и вздыхает, потом открывает глаза и улыбается мне.

– Кореде, так вкусно… Боже… Кому-то достанется замечательная жена.