Моя сестрица – серийная убийца

© Алла Ахмерова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2020

Copyright © 2017, 2018 by Oyinkan Braithwaite

Jacket design by Michael J. Windsor

Слова

«Кореде, я убила его!» – такими словами вызывает меня Айюла. А я-то надеялась этих слов никогда больше не слышать.

Хлорка

Зуб даю, вы не знали, что хлорка перебивает запах крови. Большинство людей используют ее не задумываясь – мол, средство универсальное – и не удосуживаются ни прочесть состав на упаковке, ни присмотреться к свежеобработанным поверхностям. Да, хлорка дезинфицирует, а вот налет удаляет так себе, поэтому я применяю ее, лишь когда из ванной уже вычищены все следы жизни или смерти.

Ясно, что в ванной, где сейчас находимся мы с Айюлой, недавно делали ремонт. Вид у нее новехонький, нулёвый, особенно после того как я без малого три часа ее отдраивала. Самое сложное – убрать кровь, натекшую в стыки душевой кабины. Про нее и забыть легко.

Ванная совершенно пуста: гель для душа, зубная щетка и паста ее владельца убраны в шкафчик над раковиной. Коврик для душа – черный смайлик на желтом прямоугольнике, – единственное цветное пятно в абсолютно белой комнате.

Айюла сидит на стульчаке – коленки прижала к груди и обхватила руками. Кровь у нее на платье уже высохла, можно не беспокоиться, что она накапает на белоснежный, теперь сверкающий пол. Дреды собраны на макушке и по плитке не метут. Сестра не сводит с меня огромных карих глаз – боится, что я злюсь, что сейчас встану с карачек и начну ее отчитывать.

Я не злюсь. Я просто устала. Со лба у меня капает пот, я вытираю его синей губкой.

Когда она позвонила, я собиралась ужинать. Уже и тарелку на поднос поставила, и вилку слева положила, и нож справа. Салфетку я свернула в виде короны и устроила в центре тарелки. Фильм был остановлен на заглавных титрах, и только просигналил таймер духовки, как на столе судорожно завибрировал сотовый.

Когда вернусь домой, еда уже остынет.

Я встаю и, не снимая перчаток, споласкиваю их в раковине. Айюла смотрит на мое отражение в зеркале.

– Нужно убрать труп, – говорю я.

– Ты на меня злишься?

Нормальный человек, наверное, злился бы, а мне бы только от трупа избавиться, и поскорее. Сразу после моего приезда мы перетащили труп в багажник моей машины, чтобы я мыла и скребла, не натыкаясь на его холодный взгляд.

– Сумку свою возьми, – отвечаю я.

Мы возвращаемся к машине, а он там, в багажнике, нас дожидается.

В этот ночной час на мосту Третий Материк [1] транспорта нет или почти нет. Фонарей тоже нет, поэтому тьма кромешная, хотя, если посмотреть чуть дальше, видны огни ночного города. С этим трупом мы поступаем так же, как с предыдущим, – сбрасываем с моста в воду. По крайней мере, он не заскучает.

Немного крови впиталось в обивку багажника. Из чувства вины Айюла говорит, что готова все вычистить, но я забираю у нее свое самодельное средство – ложка нашатырки на два стакана воды – и лью на пятно. Уж не знаю, есть ли в Лагосе грамотные криминалисты, но убираюсь я куда тщательнее Айюлы.

Блокнот

– Как его звали?

– Феми.

Я записываю имя в блокнот. Мы у меня в комнате. Нога на ногу, Айюла сидит на диване, прислонив голову к подголовнику. Пока она мылась, я сожгла ее окровавленное платье. Сейчас моя сестра в розовой футболке и благоухает детской присыпкой.

– А фамилия?

Айюла хмурится, поджимает губы и качает головой так, словно хочет переместить фамилию в передний мозг. Не помогает. Айюла пожимает плечами. Эх, зря я его бумажник не забрала.

Я закрываю блокнот. Он маленький, меньше моей ладони. Однажды я наткнулась на ролик TED, в котором парень рассказывал, что носит с собой блокнот и ежедневно фиксирует в нем по одному счастливому моменту. Мол, это жизнь ему изменило. Я тоже купила блокнот и на первой странице написала: «Сегодня из окна спальни увидела белую сову». С тех пор записей не прибавилось.

– Знаешь, я не виновата!

Нет, не знаю. Не знаю, что Айюла имеет в виду. Что забыла фамилию Феми? Что он погиб?

– Расскажи, как все случилось.

Стишок

Феми написал Айюле стишок.

(Ага, фамилию его она забыла, а вот стишок помнит.)

Стишок Феми подал ей на листочке, сложенном пополам, совсем как в школе, где мы обменивались любовными записками на задних партах. Айюла растаяла (впрочем, как всегда, когда восторгаются ее прелестями) и согласилась стать его девушкой.

Ровно через месяц Айюла заколола Феми у него в ванной. Она не нарочно, конечно, нет. Феми разозлился, орал на нее, изо рта у него воняло луком.

(Но зачем она нож с собой носила?)

Нож – для самообороны. Мужчин ведь не разберешь, что там они хотят, где и когда. Айюла не собиралась убивать Феми, она собиралась только припугнуть, а он ножа не испугался. Ему, здоровяку ростом за шесть футов [2], Айюла казалась хрупкой куколкой с длинными ресничками и пухлыми розовыми губками.

(Айюлины слова, не мои.)

Убила она его первым же ударом – попала ножом прямо в сердце. Потом, для пущей верности, ударила еще дважды. Феми безвольно осел на пол. После этого Айюла слышала только собственное дыхание.

Труп

Старая сказка, да? Две девицы в комнате. Комната в квартире. Квартира на третьем этаже. В комнате той труп взрослого мужчины. Как девицам переправить труп на первый этаж и не спалиться? Шаг первый: девицы собирают всё необходимое.

– Сколько простыней нам понадобится?

– А сколько у него есть?

Айюла выбежала из ванной и вернулась с известием, что в отсеке для грязного белья пять простыней. Я закусила губу. Простыней нам требовалось много, но как бы родные убитого не заметили, что на кровать постелена единственная простыня Феми. Для среднестатистического холостяка это норма, но этот был педантом. Книги на полках расставлены в алфавитном порядке. В ванной целый арсенал чистящих средств. Дезинфицирующий спрей той же марки, что у меня. Кухня блестит и шипит. Айюла в этот антураж не вписывалась и напоминала пятно, портящее в остальном безупречную жизнь.

– Неси три простыни.

Шаг второй: девицы убирают кровь.

Я промокнула кровь полотенцем, отжала его в раковину, и так несколько раз, пока не собрала с пола всю. Айюла нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Ишь, дергается! Тело уничтожить куда сложнее, чем душу, особенно если хочешь замести следы насилия. Вот только я ежесекундно отвлекалась на труп, сгорбившийся у стены. Пока он здесь, я не смогу работать с должным тщанием.

Шаг третий: девицы делают мумию.

Мы расстелили простыни на подсохшем полу, Айюла подтащила к ним труп. Я касаться его не желала. Из-под белой футболки проступало мускулистое тело. И не скажешь, что этому здоровяку страшны две-три поверхностных раны… Цезарь с Ахиллом тоже так о себе думали. Досадно, что смерть не пощадит ни широкие плечи, ни плоский живот и в итоге оставит голые кости. Сразу после прихода я трижды проверила ему пульс, потом еще трижды. Со стороны труп выглядел воплощением безмятежности. Казалось, убитый спокойно спит: привалился к стене, согнул ноги и низко опустил голову.

Пыхтя от усердия, Айюла повалила труп на простыни. Вот она вытерла пот со лба – на коже остался кровавый след – и натянула край простыни на убитого, скрыв его из вида. Потом я помогла ей закатать его в плотный кокон.

– Что теперь? – спросила Айюла.

Шаг четвертый: девицы переносят труп.

Можно было спуститься по лестнице, но я представила, как мы волочим наспех запеленатый труп («начинка» кокона самоочевидна) и с кем-то сталкиваемся. Я даже пару правдоподобных объяснений сочинила…

«Мы брата разыгрываем. Он спит как убитый, а мы тащим его на улицу».

«Нет-нет, это манекен. За кого вы нас принимаете?!»

«Нет, мадам, это мешок с картошкой».

Потенциальный свидетель испуганно выпучит глаза и сбежит, роняя тапки. Нет, лестница исключалась.

– На лифте поедем.

Айюла открыла рот, чтобы задать вопрос, потом закрыла. Она свое дело сделала, теперь моя очередь. Мы подняли труп. Зря я нагрузила не колени, а спину – что-то хрустнуло, и я с грохотом уронила свою часть трупа. Айюла закатила глаза. Я еще раз взяла труп за ноги, и мы понесли его к двери.

Молниеносный рывок – Айюла вызвала лифт и снова подняла плечи Феми. Выглянув из квартиры, я убедилась, что на лестничной площадке ни души. Так и подмывало прочесть молитву – пусть ни одна дверь не откроется, пока мы спускаемся на первый этаж! – но я почти не сомневалась, что Он к таким молитвам глух. Лучше положиться на везение и скорость. Мы молча побрели по каменному полу. Дзынь! – лифт приехал как раз вовремя и приветливо разинул пасть. Мы стояли чуть в стороне, но, едва я проверила кабину, затащили Феми внутрь и опустили в угол, подальше от беглых взглядов.

– Пожалуйста, придержите лифт! – крикнул кто-то. Краем глаза я увидела, что Айюла тянется к кнопке, блокирующей закрытие дверей. Я шлепнула ее по ладони и несколько раз притиснула кнопку первого этажа. Двери уже захлопывались, когда перед кабиной мелькнуло разочарованное лицо молодой матери. Угрызения совести я почувствовала – в одной руке мамочка держала малыша, в другой – сумки, – но не такие сильные, чтобы подводить себя под тюрьму. Да и какого черта она среди ночи с ребенком потащилась?!

– Ты что творишь?! – зашипела я на Айюлу, прекрасно понимая, что она поддалась порыву, вероятно, сродни заставившему ее вонзить нож в живую плоть.

– Прости, – только и ответила она. Слова уже вертелись на языке, но я сдержалась: сейчас не время.

На первом этаже я оставила Айюлу сторожить труп и держать лифт. Если кто-то захочет сесть на первом этаже, она закроет двери и поедет на самый верх. Если вызовут с другого этажа, она не даст дверям закрыться. Я добежала до машины, подогнала ее к черному ходу, и мы перенесли труп из лифта. Лишь когда я захлопнула багажник, сердце перестало рваться из груди.

Шаг пятый: девицы используют хлорку.

Моем-чистим-убираем

Администрация больницы решила, что медсестрам разумнее носить бледно-розовую форму, а не белую, мол, белая быстро превращается в кремовую. Я верна белому цвету, и у меня форма как новенькая. Тейд это замечает.

– В чем твой секрет? – спрашивает он и касается словно не отворота моего рукава, а кожи – меня в жар бросает. Я протягиваю ему карту следующего пациента и думаю, как бы продолжить беседу. Увы, разговоры о мытье-стирке-уборке соблазнительно-сексуальными не сделаешь, если, конечно, речь не о мытье спорткара в бикини.

– Гугл тебе в помощь, – отвечаю я.

Тейд смеется, опускает взгляд на историю болезни и стонет.

– Снова миссис Ротину, да?

– По-моему, доктор, ей просто нравится твое внимание.

Тейд смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, стараясь не выдать то, что у меня от его внимания во рту пересохло. Из кабинета я выхожу, покачивая бедрами, как любит делать Айюла, и уже тянусь к дверной ручке, когда слышу вопрос.

– Кореде, что с тобой?

Я оборачиваюсь.

– М-м?

– У тебя походка какая-то странная.

– Ну… э-э-э… я мышцу потянула.

Стыд, стыд, имя твое я знаю… Я распахиваю дверь и спешно ретируюсь.

В приемном покое у нас кожаные диванчики, на одном сидит миссис Ротину. Диванчик она узурпировала: излишек места отдан сумочке и косметичке. Завидев меня, пациенты поднимают головы: вдруг подошла их очередь? Миссис Ротину припудривает лицо, замечает меня и останавливается.

– Доктор готов меня принять? – осведомляется она, в ответ на мой кивок встает и захлопывает пудреницу. Я жестом предлагаю следовать за мной, но миссис Ротину кладет мне руку на плечо. – Я знаю, куда идти.

У миссис Ротину диабет 2-го типа; другими словами, если питаться правильно, сбросить вес и вовремя колоть инсулин, то нас можно навещать куда реже. Но она явилась снова и чуть ли не вприпрыжку бежит в кабинет к Тейду. Впрочем, я ее понимаю. Под взглядом Тейда ты чувствуешь себя величайшим сокровищем в мире. Он не отворачивается, не пялится, а смотрит прямо в душу и много улыбается.

Я сворачиваю к сестринскому посту и хлопаю планшетом по столу так, что просыпается Йинка, научившаяся спать с открытыми глазами. Бунми смотрит недовольно: она на телефоне, записывает пациента на прием.

– Какого черта, Кореде?! Зачем будишь, у нас что, пожар?

– Здесь больница, а не ночлежка с бесплатным завтраком.

– Сука! – шипит мне вслед Йинка, но я даже не оборачиваюсь. Заметив кое-что еще, я шумно выдыхаю и отыскиваю Мохаммеда. На третий этаж я отправила его час назад, а он, конечно же, еще здесь, оперся на швабру и заигрывает с Ассиби, другой санитаркой. У Ассиби длинные волосы с перманентом и густые-густые ресницы. Завидев меня, Ассиби уносит ноги. Мохаммед оборачивается.

– Мэм, я просто…

– Меня это не интересует. Ты вытер окна в приемном покое? Горячей водой со спиртовым уксусом, соотношение три к одному, как я велела, да?

– Да, мэм.

– Отлично! Покажи мне уксус.

Мохаммед топчется на месте: заврался и теперь не знает, как выпутаться. Неудивительно, что он не умеет мыть окна: от него за десять футов несет тухлятиной. Дурной запах, увы, не повод для увольнения.

– Я… это… не в курсах, где его дают.

Я объясняю, где ближайший магазин, и Мохаммед плетется к лестнице, бросив ведро посреди коридора. Я велю ему вернуться и убрать его.

Спустившись на первый этаж, я снова застаю Йинку спящей. Она смотрит в пустоту, совсем как Феми… Я моргаю, чтобы выбросить тот образ из головы, и поворачиваюсь к Бунми.

– Миссис Ротину уже ушла?

– Нет, – отвечает Бунми, и я вздыхаю. В приемном покое люди ждут, а у всех докторов, похоже, разговорчивые пациенты. Если бы решала я, на прием отводилось бы строго ограниченное время.

Пациент

В палате 313 у нас Мухтар Яутай.

Ноги у него на кровати не умещаются. Они длинные, как у комара-долгоножки; туловище, к которому они крепятся, тоже длинное. Мухтар поступил к нам худым и с тех пор похудел еще сильнее. Если он в ближайшее время не выйдет из комы, мы его потеряем.

В углу палаты стул. Я придвигаю его к кровати Мухтара, сажусь и, низко опустив голову, прячу лицо в ладонях. Еще немного, и заболит голова. Я пришла поговорить с Мухтаром об Айюле, но все мысли почему-то о Тейде.

– Пусть… Пусть он…

Писк кардиомонитора, раздающийся каждые несколько секунд, действует успокаивающе. В коматозном состоянии Мухтар уже пять месяцев, с тех пор как попал в аварию вместе с братом. За рулем сидел брат, в итоге отделавшийся хлыстовой травмой.

Однажды я видела жену Мухтара, и она напомнила мне Айюлу. Нет, не яркой внешностью, а махровым эгоизмом.

– В коме держать его дорого, да? – спросила она у меня.

– Желаете, чтобы мы отключили аппаратуру? – парировала я.

Женщина обиженно подняла подбородок.

– Разве не должна я понимать, на какие траты иду?

– Насколько я поняла, лечение оплачивается средствами мистера Яутая.

– Да, но… Я… Я просто…

– Надеюсь, он скоро выйдет из комы.

– Да… я тоже надеюсь…

С тех пор утекло немало воды, и близится день, когда и дети Мухтара решат, что самое разумное – отключить его от системы жизнеобеспечения.

До тех пор у меня есть прекрасный слушатель и внимательный друг.

– Пусть Тейд заметит меня, Мухтар. По-настоящему заметит.

Жара

Жара стоит угнетающая, и мы, сами того не замечая, начинаем двигаться меньше, чтобы избежать перегрева. Айюла в кружевном розовом лифчике и черных трусиках танга (ага, тоже кружевных) растянулась поперек моей кровати. Практичное белье она носить не в состоянии. Ноги Айюла свесила с одного конца, руки – с другого. У нее тело соблазнительницы из видеоклипов, блудницы, суккуба. Ангельскому личику оно совершенно не соответствует. Айюла периодически вздыхает, напоминая мне, что жива.

Я уже вызвала мастера по ремонту кондиционеров, пообещавшего быть через десять минут. С тех пор прошло два часа.

– Умираю… – стонет Айюла.

Домработница приносит вентилятор и ставит его перед Айюлой. Пот, струящийся у меня по лицу, она, похоже, не замечает. Гудящие лопасти разгоняют воздух, и в комнате становится чуть прохладнее. Я спускаю ноги с дивана и плетусь в ванную. Наполнив раковину холодной водой, я споласкиваю лицо и завороженно смотрю на легкую рябь. Перед глазами труп, медленно уплывающий от берега. Что подумал бы Феми, если бы знал, что ему суждено сгнить под мостом Третий Материк?

Мост, по крайней мере, повидал немало смертей.

Не так давно скоростной автобус, битком набитый пассажирами, упал с моста в лагуну. Никто не выжил. С тех пор водители автобусов кричат потенциальным пассажирам: «Osa! Osa!» – в лагуну, мол, едем, прямо в лагуну!

В ванную заваливается Айюла, на ходу спуская трусики.

– Писать хочу!

Она плюхается на унитаз и вздыхает с облегчением: ее моча барабанит по белой керамической чаше. Я выпускаю воду из раковины и выхожу. Слишком жарко, чтобы возмущаться тем, что она пользуется моим санузлом. Слишком жарко, чтобы напоминать, что у нее есть собственный. Слишком жарко, чтобы разговаривать.

Пользуясь отсутствием Айюлы, я ложусь на кровать, закрываю глаза… И вот он, пожалуйста! Феми. Его лицо навсегда отпечаталось у меня в сознании. Я невольно гадаю, каким он был. Других я видела живыми, а Феми – ни разу.

Я знала, что Айюла с кем-то встречается, налицо были все признаки: и жеманные улыбки, и ночные разговоры по телефону. Внимательнее надо было следить. Если бы пересеклась с Феми, я, возможно, почувствовала бы вспыльчивость, которую приписывает ему Айюла. Возможно, я сумела бы вмешаться в их отношения и предотвратить жуткую развязку.

Когда Айюла смывает за собой, у меня на кровати вибрирует ее телефон, и… Идея! На телефоне у нее пароль, если «1234» можно назвать паролем. Я пролистываю многочисленные селфи и наконец нахожу его фото. Плотно поджатые губы, смеющиеся глаза. Айюла на том снимке тоже присутствует, но энергия Феми так и бьет с экрана. Я улыбаюсь ему в ответ.

– Что ты делаешь?

– Тебе сообщение пришло, – отвечаю я и быстро возвращаюсь на главную страницу.

Инстаграм

Тег #ПропалФемиДюран взорвал интернет. Особенно хитовым стал один пост – Айюлин. Она вывесила их совместное фото с комментарием, что последней видела Феми живым, и с горячей просьбой отозваться тому (ну, хоть кому-нибудь!), кто располагает полезными сведениями.

Фото Айюла запостила из моей комнаты, но меня в известность не поставила. Теперь говорит, что молчание с ее стороны показалось бы бессердечным: она же была его девушкой. Телефон звонит, Айюла отвечает.

– Алло!

Секундой позже она пинает меня.

– Какого че…

– Это мать Феми, – шепчет она, и у меня стынет кровь: откуда у нее Айюлин номер? Сестра включает громкую связь.

– …дорогая, он не говорил тебе, что куда-то собирается?

Я категорично мотаю головой.

– Нет, мэм, я ушла от него довольно поздно.

– На следующий день на работу он не явился.

– Ну-у-у… иногда по ночам Феми выбирался на пробежку.

– Да, знаю. Говорила я ему, что ночами бегать опасно. – Мать Феми начинает плакать так горько, что я тоже не выдерживаю. Плачу я беззвучно, но слезы, на которые я не имею права, жгут мне нос, щеки, губы. Начинает плакать и Айюла, как всегда, стоит заплакать мне. Хорошо, что я плачу редко. Айюла не плачет, а рыдает – громко, драматично. Наконец всхлипы превращаются в икоту, и мы успокаиваемся. – Не переставай молиться за моего сыночка! – хрипло просит мать Феми и отсоединяется.

Я поворачиваюсь к сестре.

– Что с тобой творится, черт подери?!

– А в чем дело?

– Ты не осознаешь серьезность своего поступка? Тебе нравится эта ситуация?

Айюлины глаза темнеют, пальцы теребят дреды.

– В последнее время ты смотришь на меня как на монстра, – чуть слышно говорит Айюла.

– По-моему, ты не…

– Это называется виктимблейминг, осуждение и обвинение жертвы…

Жертвы? По чистому совпадению все те инциденты с мужчинами не оставили на Айюле ни синячка, ни царапинки? Что она от меня хочет? Каких слов ждет? Я не спешу с ответом, я считаю секунды, а если молчание затянется, оно и будет ответом. Спасает меня скрип открывающейся двери. Заходит мама, одной рукой придерживая полуготовый геле [3].

– Помогите завязать, подержите геле.

Я встаю и придерживаю свободный конец геле. Мама поворачивается и чуть наклоняется, чтобы посмотреться в мое трюмо. Глаза-щелки изучают широкий нос и толстые губы, слишком большие для овального лица. Мама накрасилась красной помадой, отчего рот кажется еще крупнее. На внешность я копия мамы, даже родинку под левым глазом унаследовала. Я в курсе, что означает такая родинка, и комизм чувствую. Айюлина красота – чудо, заставшее маму врасплох. Исполненная благодарности, мама позабыла, что мечтала о сыне.

– Я собираюсь на свадьбу к дочери Сопе. Вам обеим стоит пойти. Может, хоть познакомитесь с кем-то.

– Нет, спасибо, – сухо отвечаю я.

Айюла улыбается и качает головой.

Мамино отражение хмурится.

– Кореде, ты же понимаешь, что твоя сестренка согласится только за компанию с тобой. Ты что, не хочешь, чтобы она вышла замуж?

Можно подумать, Айюла живет не по собственным правилам… Логики у мамы хоть отбавляй! Не стану я реагировать ни на сюрное мамино заявление, ни на то, что семейное положение Айюлы заботит ее больше, чем мое. Можно подумать, любовь только для красоток.

Самой-то мамочке любви не досталось. Ей достался отец-политик, вот она и заарканила супруга, считавшего брак средством достижения цели.

Наконец геле, настоящий шедевр на небольшой маминой голове, готов. Мама наклоняет голову и так, и эдак и хмурится, недовольная своей внешностью, вопреки красивому геле, дорогим украшениям и умело наложенному макияжу.

Айюла встает и целует маму в щеку.

– Ты сама элегантность! – восклицает сестренка. Стоит ей так сказать, и слова превращаются в реальность. Мама раздувается от гордости, поднимает подбородок, расправляет плечи. Теперь она похожа как минимум на величественную вдову. – Давай я тебя сфотографирую! – Айюла берет телефон.

Под руководством Айюлы мама меняет чуть ли не сотню поз, потом они пролистывают результат своих трудов и выбирают фото, которое их устраивает: на нем мама в профиль, одну руку опустила на бедро, запрокинула голову и смеется. Хорошее фото! Айюла возится в телефоне, кусая нижнюю губу.

– Ты что делаешь?

– Выкладываю его в инстаграм.

– Вконец сдурела? Или забыла свой предыдущий пост?

– А о чем ее предыдущий пост? – интересуется мама.

У меня аж мороз по коже: в последнее время столько событий… Отвечает маме Айюла:

– Я…. Феми пропал.

– Феми? Тот милый парень, с которым ты встречалась?

– Да, мама.

– Jésù ṣàánú fún wa! [4] Что же ты мне не сказала?

– Я… Я в шоке была.

Мама бросается к Айюле и крепко ее обнимает.

– Я твоя мать, ты должна рассказывать мне все, понятно?

– Да, мама.

Конечно же, всего Айюла рассказать ей не может.

Пробка

Я сижу в машине, терзаю ручку рычага переключения передач и перескакиваю от одной радиостанции к другой, потому что делать больше нечего. Пробки – бич нашего города. На часах только 5:15, а моя машина застряла в потоке транспорта, таком плотном, что не шевельнуться. То поставлю ногу на педаль тормоза, то уберу – уже устала.

Я отрываюсь от автомагнитолы и случайно перехватываю взгляд патрульного дорожной полиции, который рыщет среди машин, выбирая себе очередную горемычную жертву. Вот он втягивает щеки, хмурит лоб и направляется ко мне.

У меня сердце падает, падает на пол, а подбирать некогда. Чтобы унять дрожь в руках, я судорожно стискиваю руль. Феми тут ни при чем. Феми тут совершенно ни при чем. Оперативно работающей полицию Лагоса не назовешь даже с натяжкой. Те, чей долг – поддерживать порядок на улицах города, в основном заняты выбиванием денег у обывателей, чтобы сдобрить нищенскую зарплату. Не может быть, что они уже вычислили нас.

А этот тип – из дорожной полиции. Его основная задача, смысл его существования – гоняться за теми, кто ездит на красный. По крайней мере, в этом я себя убеждаю, чувствуя, как подкатывает дурнота.