Серёга и чёртово царство

Глава

Серёга и чёртово царство

Книга первая. Не тот лес

Глава 1. Единственный выходной

Сергей Алексеевич Синицын проснулся в шесть утра не потому, что выспался, а потому, что счастье, как выяснилось к тридцати пяти годам, бывает нервным.

Когда человеку двадцать, он умеет радоваться широко, глупо и с запасом на будущее. Когда человеку тридцать пять, радость обычно приходит осторожно, будто заранее понимает: сейчас её либо сглазят, либо попросят заодно заняться чем-нибудь полезным.

А у Сергея Алексеевича повод для этой осторожной радости был более чем уважительный.

Рыбалка.

Не абстрактная “надо бы выбраться”, не разговоры на кухне под чай и не обещание самому себе “в следующие выходные точно”. Настоящая. Запланированная. Подготовленная. Почти выстраданная. Его единственный за неделю выходной должен был наконец пройти так, как ему хотелось, а не так, как складывалась чужая срочность.

С вечера он собрал снасти, дважды проверил термос, в третий раз — наживку, прикинул погоду, мысленно поговорил с дорогой, с озером, с карасями и отдельно с судьбой. Судьба, как ни странно, вела себя подозрительно тихо.

Это уже должно было насторожить.

Но Сергей Алексеевич, которого дома звали просто Серёга, на работе — “Сергей Алексеевич”, а иногда и “Серёж, выручай”, решил, что имеет право хотя бы до семи утра побыть наивным человеком.

Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал квартиру.

Старая панельная двушка на третьем этаже жила своей привычной утренней жизнью ещё до того, как её обитатели окончательно просыпались. Где-то сверху тяжело прошли чьи-то шаги. У соседей справа коротко и зло кашлянул телевизор, который, судя по звуку, опять пытались включить не кнопкой, а характером. На кухне вздохнул холодильник. За окном по мокрому асфальту прошуршала машина.

Обычная жизнь.

Немного тесная.

Немного уставшая.

Немного надоевшая.

И при этом — своя.

Та самая, на которую человек ворчит каждый день, а потом внезапно оказывается, что любит её сильнее, чем думал.

Серёга повернул голову.

Рядом спала Лена.

Лицом к стене, завернувшись в одеяло так, будто оно было не тканью, а личной границей от всего мира. Виднелся только затылок, край щеки и светлая прядь волос, выбившаяся из наспех собранного на ночь хвоста.

С Леной они жили уже двенадцатый год.

Если бы кто-нибудь спросил Серёгу, счастливый ли у него брак, он бы ответил не сразу. Не потому, что не знал. Просто к тридцати пяти годам слово “счастливый” начинает звучать как реклама слишком хорошего дивана: красиво, гладко, не совсем про реальность.

Брак у них был не киношный.

Они не целовались под музыку на кухне.

Не писали друг другу милых записок.

Не устраивали спонтанных ужинов при свечах, если, конечно, не считать романтикой жареную картошку, сериал и молчаливое согласие не обсуждать, кто опять оставил кружку в раковине.

Но у них была общая жизнь.

Квартира.

Работа.

Поездки к её матери.

Ссоры по мелочам.

Редкие хорошие вечера.

Одинаковые чашки.

Общие усталости.

Общие привычки.

И то странное, не особенно красивое, зато крепкое чувство, которое появляется, когда два человека слишком долго тянут один и тот же быт на двоих, чтобы потом вдруг стать друг другу случайными.

По крайней мере, Серёга так думал.

Он осторожно сел, стараясь не разбудить Лену, и опустил ноги на холодный пол.

Пол оказался таким ледяным, будто на дворе был ноябрь, а не май.

— Вот так и простужаются на подходе к счастью, — пробормотал он себе под нос.

Он нащупал спортивные штаны, футболку, тихо поднялся и вышел из комнаты.

На кухне было серовато и спокойно.

За окном висело утро из тех, где солнце вроде бы числится по расписанию, но выходит на работу без энтузиазма. На подоконнике стоял пластиковый ящик с укропом, который Лена называла “моим огородом”, хотя там росло три бледных веточки и одна луковица с явной обидой на мир.

На столе с вечера уже лежали складной нож, хлеб, банка с червями в старой таре от сметаны и термос.

При виде термоса Серёге стало тепло почти по-настоящему.

Вот она — мужская цивилизация.

Вот она — подготовка.

Вот она — маленькая, но честная победа человека, которому всю неделю обещали “там на пять минут” и “ну ты же понимаешь, кроме тебя некому”.

Он поставил чайник, открыл холодильник, достал колбасу, сыр и помидоры и принялся собирать бутерброды с той сосредоточенностью, с какой некоторые люди собирают двигатель.

Рыбалка требовала уважения.

На работе этого, конечно, никто не понимал.

Для коллег Серёга был человеком надёжным, а значит — бесконечно используемым. Он работал начальником небольшого склада при сети магазинов автозапчастей. На бумаге — должность. По факту — человек, который знает, где всё лежит, кто что потерял, почему недосчитались коробки, где зависла поставка и кому нужно объяснить, что склад не размножает детали силой воли.

За последние годы он привык ко многому:

к переработкам,

к звонкам по вечерам,

к тому, что “пять минут” обычно превращаются в сорок,

и к тому, что выходной нужно не просто планировать, а отвоёвывать.

И именно поэтому сегодняшняя рыбалка была не просто рыбалкой.

Это была моральная победа над жизнью.

Он даже усмехнулся, наливая чай в кружку.

— Ну всё, карась, — сказал он тихо. — Держись. Я иду.

В этот момент в коридоре скрипнул пол.

Лена.

Она вошла на кухню в халате, сонная, бледная, с тем лицом, которое у всех женщин каким-то чудом одновременно означает “я только проснулась” и “я уже вижу, что сейчас начнётся какая-то ерунда”.

Серёга обернулся с бутербродом в руке.

— О, доброе утро. Чай будешь?

Она не ответила сразу.

Подошла к столу, села, провела ладонями по лицу и только потом сказала:

— Ты уже собрался?

— Ну да. Я же говорил.

— Угу.

Вот это “угу” ему не понравилось сразу.

Слишком короткое.

Слишком безжизненное.

Слишком похожее на начало неприятного разговора.

Он поставил кружку.

— Что?

Лена подняла глаза.

— Надо ехать к маме.

На кухне стало очень тихо.

Даже чайник, кажется, решил не вмешиваться в семейную драму.

Серёга моргнул.

— Сейчас?

— Да.

— Зачем?

— У неё давление. Она звонила ночью.

— А чего ты мне ночью не сказала?

— Ты спал.

— Ну раз спал, надо было разбудить. — Он тут же махнул рукой. — Нет, подожди. А скорую она вызвала?

— Говорит, вызвала. Но ты же её знаешь.

— Вот именно что знаю.

Он сел напротив, уже чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомое семейное раздражение — то самое, которое всегда наполовину состоит из злости, а наполовину из усталости от того, что именно сейчас, именно в тот момент, когда у тебя наконец появилось что-то своё, жизнь приходит со срочной правкой.

— Лен, — сказал он уже тише, но жёстче. — Мы к ней ездили на прошлой неделе.

— Ну и что?

— И ничего. И позапрошлую тоже. И до этого. И каждый раз там “ой, срочно”, “ой, помогите”, “ой, надо приехать”. А в итоге или телевизор не показывает, или кран капает, или соседка хамка.

Лена смотрела на него спокойно.

Слишком спокойно.

— У неё давление, Серёж.

— А у меня, думаешь, сейчас что? Праздник в сосудах?

— Не начинай.

— А кто начинает? У меня один выходной. Один. Не “потом когда-нибудь”. Не “в следующие выходные”. Один. И мы опять едем в другой город по первому звонку?

— Это моя мать.

— Да я знаю, что это твоя мать. За двенадцать лет я, поверь, этот факт запомнил.

Она вздохнула.

Тихо.

Но так, что Серёга сразу понял: сейчас разговор пойдёт уже не про тёщу, а про всё сразу.

— Ты всегда так, — сказала Лена. — Как будто тебя просят не помочь, а жизнь отдать.

— Да потому что всё всегда в последний момент!

— У людей бывают проблемы в последний момент.

— У людей — да. У твоей мамы проблемы по расписанию, когда мне куда-то надо.

— Перестань.

— А что перестань? Я неправду говорю?

Лена встала.

Вот это уже было нехорошо.

Когда женщина в споре встаёт, разговор обычно или сейчас выйдет на новый уровень, или скоро кто-то хлопнет дверью.

— Ты можешь один раз не делать из всего трагедию? — спросила она.

— Я? Это я делаю?

— Да, ты. Потому что тебе на рыбалку важнее, чем то, что у моей матери плохо с сердцем.

— Да не в рыбалке дело!

— А в чём?

— В том, что у меня вообще ничего своего нет, что нельзя было бы в любой момент сдвинуть! — Он тоже встал, уже понимая, что голос пошёл выше, чем надо, но остановиться не мог. — Всё время работа, всё время кому-то надо, всё время “Серёга, съезди”, “Серёга, помоги”, “Серёга, ты же можешь”. А если я один раз хочу просто посидеть у воды — это уже, значит, эгоизм?

Лена несколько секунд молчала.

Потом сказала очень устало:

— Иногда мне кажется, что ты живёшь так, будто тебе все всё время мешают.

Эта фраза попала точно.

И потому разозлила ещё сильнее.

— Да? А мне иногда кажется, что в этой семье моё “хочу” существует только до первого звонка твоей мамы.

— Не переводи всё на неё.

— А на кого переводить? На рыбу?

— Ты сейчас просто ищешь повод не ехать.

— Да я его даже не ищу! Он сам вот сидит напротив меня в халате и рассказывает, что мы опять обязаны срочно спасать мир в лице твоей мамы!

Лена посмотрела на него так, будто устала не за утро.

За годы.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Не надо делать вид, что это для меня удивительно.

Вот это уже было хуже крика.

Гораздо хуже.

Потому что тихое женское “хорошо” часто значит не согласие, а то, что человек внутренне уже записал что-то в отдельную папку под названием “ну вот, и это тоже”.

Серёга открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Телефон Лены, лежавший на столе, завибрировал.

Она посмотрела на экран.

И Серёга сразу понял, кто там.

— Мама, — сказала Лена.

— Ну конечно.

Она ответила почти сразу.

— Да. Мам. Да, я встала… Нет, не выехали ещё… Да… да, понимаю…

Серёга отвернулся к окну.

Сжал пальцы на спинке стула.

Посмотрел на серое утро.

Рыбалка медленно, прямо у него на глазах, превращалась в воспоминание о несбывшемся счастье.

И дело было уже даже не в озере, не в снастях и не в термосе.

Дело было в чувстве, что его жизнь снова, как всегда, оказалась чем-то, что можно спокойно отодвинуть ради чужой срочности.

Лена закончила разговор.

Положила телефон.

Помолчала.

Потом сказала:

— Собирайся.

Он обернулся.

— Вот так просто?

— А как ещё?

— Не знаю. Может, хоть скажи, что тебе жаль.

— Мне жаль, — ответила Лена. — Но мы всё равно поедем.

И вот именно от этого спокойствия у него внутри что-то окончательно сорвалось.

— Да вы издеваетесь, — сказал Серёга. — Просто издеваетесь.

— Не ори.

— Я ещё не ору!

— Тогда не начинай.

— Да я уже, по-моему, давно должен был начать!

Лена закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Всё. Хватит. Ты едешь или нет?

Он смотрел на неё и понимал: если сейчас скажет “нет”, это уже будет не про тёщу и не про рыбалку.

Это будет настоящая семейная трещина.

Такая, после которой люди могут ещё долго жить в одной квартире, но уже с другим воздухом между собой.

И всё равно внутри него всё орало:

не хочу.

Не ехать.

Не уступать.

Не быть опять удобным.

Хотя бы раз.

Хотя бы в этот чёртов выходной.

— Пять минут, — сказал он сквозь зубы.

Лена кивнула.

— Хорошо.

Она вышла с кухни.

А он остался стоять у стола, глядя на термос, бутерброды и банку с червями.

Потом очень медленно сел обратно.

Посидел несколько секунд.

Взял кружку с уже остывающим чаем.

Поставил обратно.

— Вот тебе и карась, — сказал он пустой кухне.

И почему-то именно в этот момент, среди серого утра, бутербродов, сырого асфальта за окном и злости, которая так и не нашла себе нормального выхода, Серёге вдруг стало очень нехорошо.

Не душевно.

Физически.

Как бывает за секунду до чего-то, что ещё не случилось, но уже вошло в твою жизнь.

Он нахмурился, прислушался к себе, потом мотнул головой.

— Да ну, — пробормотал он. — Только не начинай ещё и ты.

Но чувство не ушло.

Наоборот.

Стало чуть сильнее.

Как будто где-то очень далеко, за пределами этой кухни, панельного дома, мокрого двора и всей его обычной жизни, кто-то уже открыл дверь.

Глава 2. Дорога к тёще

Сборы после ссоры всегда идут по-особенному.

Не быстро.

Не медленно.

А как-то зло и механически, будто человек не вещи в сумку кладёт, а складывает в пакет собственное испорченное настроение, чтобы потом везти его с собой через пол-области.

Именно так Серёга сейчас и собирался.

На кухонном столе лежали термос, бутерброды, банка с червями и коробка со снастями — немой, горький памятник тому, как у него сегодня всё должно было быть.

Он постоял над ними ещё секунд десять, потом решительно убрал коробку в кладовку, банку — на балкон, а термос всё-таки взял с собой.

Из чистого упрямства.

Не пропадать же добру.

— Хоть чай нормальный будет, — буркнул он.

В комнате Лена уже переоделась.

Джинсы, куртка, волосы собраны, лицо спокойное.

Это её спокойствие по-прежнему бесило.

Не потому что она делала что-то не так.

Потому что у него самого внутри до сих пор всё кипело, а рядом стоял человек, который уже перешёл в режим “надо ехать”.

— Ты долго ещё? — спросила она.

— А ты куда-то спешишь? — огрызнулся Серёга, застёгивая куртку.

— Да, Серёж. Представь себе, спешу.

— Ну конечно.

Он сунул ключи в карман, проверил телефон, кошелёк, документы и оглядел квартиру так, будто искал ещё один повод не выходить. Но квартира была к нему беспощадно равнодушна. Стены молчали, чайник остывал, кладовка скрывала снасти, а выходной окончательно превращался в поездку к тёще.

— Поехали, — сказал он.

Лена молча взяла сумку.

Спустились по лестнице почти без слов.

В подъезде пахло кошками, влажной штукатуркой и чужими ужинами, хотя время для ужинов было ещё слишком раннее. На втором этаже чья-то дверь приоткрылась, мелькнула соседка в бигуди, окинула их цепким взглядом человека, живущего чужими новостями, и тут же исчезла обратно.

Во дворе стояла их машина.

Тёмно-серая “Шкода” не первой молодости, но ещё вполне бодрая, если с ней разговаривать уважительно, заливать нормальный бензин и не ждать чудес в морозы. Серёга относился к ней почти как к товарищу по несчастью: они оба много работали, мало отдыхали и лучше всего чувствовали себя, когда их никто не дёргал без причины.

Он сел за руль, вставил ключ, завёл двигатель и на секунду положил руки на руль, не трогаясь с места.

Лена уже пристегнулась и смотрела в окно.

— Ну? — сказала она.

— Да еду я, еду.

Он вырулил со двора.

Город в такое утро был серым, мокрым и раздражающе обычным. Магазины ещё не до конца проснулись, на остановках стояли люди с лицами, которые всем своим видом говорили, что им тоже не особенно нравится происходящее. У ларька с кофе курил таксист, недобро глядя на лужу под ногами, как будто та лично виновата в его судьбе.

Серёга ехал молча.

Не демонстративно.

Просто если бы он сейчас начал говорить, ничего хорошего бы не вышло. Либо опять вернулись бы к ссоре, либо пришлось бы делать вид, что всё уже нормально. А врать в обе стороны не хотелось.

Минут через десять Лена сказала:

— Я не специально.

Он сделал вид, что не понял.

— Что?

— Не специально сорвала тебе выходной.

Он усмехнулся.

Коротко.

Без радости.

— Да я уже заметил, у вас это всё как стихийное бедствие. Само случается.

— Серёга.

— Что Серёга? Я что, не прав?

Она вздохнула.

— Просто не надо так, будто я нарочно решила тебе всё испортить.

Он молчал несколько секунд, глядя на дорогу.

Потом сказал:

— Лен, давай честно. Ты всегда едешь к ней сразу. По любому звонку. По любому вздоху. По любому “что-то мне нехорошо”. Я уже не понимаю, где там действительно плохо, а где у неё просто настроение.

— Она одна.

— Она не одна. У неё полдома соседок, три подруги, участковая терапевтша, которой она звонит чаще, чем нам, и привычка драматизировать любой чих до уровня районной трагедии.

— Это моя мать.

— Да я понял уже! Ты мне это за утро третий раз говоришь, как будто у тебя других аргументов нет.

Лена повернула голову.

Посмотрела на него внимательно.

Не зло даже.

Скорее устало.

— А у тебя есть другие? Кроме рыбалки?

Это было нечестно.

Потому что дело давно уже было не в рыбалке.

Но именно слово “рыбалка” выглядело самым мелким и потому самым уязвимым.

Как будто она специально выбрала не “тебе нужен отдых” и не “у тебя не бывает своего времени”, а именно это — короткое, бытовое, почти глупое.

И оттого особенно обидное.

— Есть, — сказал Серёга. — Но, по-моему, ты их и так не очень слушаешь.

— Слушаю.

— Нет, не слушаешь. Ты просто уже решила, что мы едем, и всё.

Она отвернулась обратно к окну.

— Потому что мы правда едем.

И на этом разговор снова закончился.

Из города выбрались быстро.

Дальше пошла трасса — та самая, которую Серёга терпеть не мог в плохом настроении. Когда настроение нормальное, любая дорога — просто дорога. Когда внутри всё кипит, каждый грузовик начинает раздражать как личное оскорбление, каждая фура — как проявление мировой несправедливости, а каждый обгоняющий “гонщик” — как доказательство, что человечество недостойно техники.

Дождя не было, но небо висело низко и тяжело.

Асфальт поблёскивал влажно.

По обочинам тянулись грязноватые поля, редкие лесополосы и посёлки, похожие друг на друга как двоюродные родственники: магазин, шиномонтаж, церковь, две остановки, заборы, собаки, спутниковые тарелки на старых домах.

Тёща жила в другом городе, километрах в ста сорока от них.

Не на другом конце страны, конечно, но и не “рядом”.

Ровно на таком расстоянии, чтобы каждая поездка туда с утра до вечера съедала день подчистую.

— Ты ей звонила ещё? — спросил Серёга, когда они уже выехали на длинный прямой участок трассы.

— Да.

— И?

— Говорит, лучше не стало.

— Конечно говорит.

Лена резко повернулась к нему.

— Всё. Хватит.

— Что хватит?

— Хватит комментировать каждое слово про неё так, будто она тебе враг.

— Она мне не враг. Она мне… — Он помолчал, подбирая выражение. — Стихийное явление с претензиями.

Лена закрыла глаза.

Потёрла переносицу.

— Иногда я не понимаю, как ты вообще с людьми работаешь.

— Нормально я работаю с людьми.

— Угу. Очень чувствительно.

— Да у меня, между прочим, с чувствительностью всё в порядке. Просто я не люблю, когда мной распоряжаются как автобусом по вызову.

— Никто тобой не распоряжается.

Серёга даже повернул голову и посмотрел на неё так, что она сразу поняла: аргумент не засчитан.

— Лен.

— Что.

— Мы сейчас едем куда?

— К маме.

— По чьему решению?

Она ничего не ответила.

— Вот и всё, — сказал он.

После этого молчали долго.

Минут пятнадцать, может, двадцать.

Только мотор гудел ровно, да радио тихо бормотало новости, в которых всё было либо плохо, либо бессмысленно. Серёга в какой-то момент выключил его совсем. Без фона стало даже лучше.

Он сосредоточился на дороге.

Ехать он любил.

Если честно — даже очень.

Может, поэтому рыбалка всегда была для него не только про воду, поплавок и карасей, но и про путь туда, где тебя несколько часов никто не дёргает. Сел за руль, выбрал направление, включил музыку — и ты уже как будто чуть меньше принадлежишь всем остальным.

Сейчас, правда, это ощущение не работало.

Потому что направление было не его.

Он уже хотел притормозить у заправки впереди — выпить кофе, размяться, хоть немного сбить раздражение, — как Лена вдруг тихо сказала:

— Я не хотела, чтобы мы ссорились.

Он не сразу ответил.

— А я, думаешь, хотел?

— Нет.

— Ну вот.

Она провела пальцами по ремню сумки, лежавшей на коленях.

Старый её жест.

Нервный.

Еле заметный.

Серёга знал его давно.

— Просто ты в последнее время какой-то… — начала она.

— Какой?

— Всё время злой.

Это его задело.

Не потому что было совсем неправдой.

Потому что было сказано слишком просто.

— Отлично, — сказал он. — Просто замечательно. Значит, я у нас теперь ещё и злой.

— Я не так сказала.

— Так.

— Я имела в виду, что ты устаёшь.

— А, ну тогда конечно. Тогда это совсем другое дело.

Она снова вздохнула.

— Ты даже когда я пытаюсь нормально поговорить, всё равно всё переводишь в упрёк.

— Потому что ты говоришь так, будто я у нас проблема, а всё остальное — нет.

— Ты не проблема.

— Да? А кто? Твоя мама? Работа? Жизнь? Или просто звёзды плохо сошлись?

Она не ответила.

И опять стало тихо.

Серёга смотрел на дорогу и чувствовал, как раздражение понемногу смешивается с чем-то ещё.

Не виной.

Не жалостью.

С усталостью.

Потому что, если честно, Лена ведь тоже не выглядела человеком, который кайфует от происходящего. Бледная. Напряжённая. Молчит больше обычного. Не огрызается как обычно в ответ. И с этим её “я не хотела, чтобы мы ссорились” тоже было что-то не так — слишком серьёзно прозвучало для обычного семейного утра.

Он уже хотел сказать что-то спокойнее.

Например, что ладно, доедем, посмотрим, если там всё как обычно — развернутся сразу.

Но не успел.

Потому что в этот момент у него снова появилось то самое странное ощущение, которое мелькнуло утром на кухне.

Как будто что-то нехорошее очень далеко, но уже движется в его сторону.

На этот раз сильнее.

Он чуть напряг руки на руле.

— Что с тобой? — спросила Лена.

— Ничего.