Когда желания - плут

«У неё нет души.» — Странное определение для живого. Обычно говорили: «злая», «гордая», «слабая». Но «нет души»? Звучало как приговор. Или как факт, что кто-то проверил лично.

Эрик миновал ползамка, пока наконец не вышел во двор. Воздух резал лёгкие свежестью. Ровно до конюшен. Там пахло потом, прелым сеном и конским навозом. Для наёмника, чья жизнь прошла в седле, этот запах был милее любых благовоний. Он вдохнул полной грудью. Лёгкие работали ровно, сердце стучало в ритме. Тело — старый доспех, вмятый, но не пробитый. Отказывалось ломаться, сколько бы ударов ни приняло.

Его пепельно-серая кобыла хромала на переднюю ногу. Рёбра проступали под жёсткой, сбитой ветрами шерстью, а крупные тёмные глаза смотрели на мир с тем же выжженным спокойствием, что и у хозяина. Эрик любил её за то, что она была такой же уставшей, как и он.

— Пора в дорогу, Смерть, — пробормотал он, поглаживая шею кобылы.

Как и всех предыдущих, он назвал её Смерть. Глупое имя для живого существа, но Эрик знал: она умрёт рано или поздно, но точно раньше него. Каждая находила покой, который Эрик тщетно искал из года в год. И каждый раз, хороня очередную «Смерть», он завидовал ей чуть больше, чем живым. В этом была единственная честность между ними. Порой несущая смерть, однажды понёсшая её на себе.

Кобыла фыркнула в ответ. Эрик вскочил в седло. Движение привычное, отточенное годами.

Ворота расходились с протяжным, болезненным стоном ржавого металла, будто сама крепость не желала отпускать того, кто однажды переступил её порог. Эрик не торопил лошадь. Стражники на стенах замерли, руки на эфесах не в угрозе, а в защитном жесте, словно ожидали, что сам воздух вокруг всадника может вспыхнуть или обратиться в яд. Они косились, скользили взглядом по шрамам, потёртому плащу, лицу, что не старело. В их глазах читался суеверный ужас, тот самый, с каким смотрят на могильный камень, вдруг покрывшейся инеем в июле.

Эрик не раздражался. За столетие кожа его души огрубела, как подошва сапога. Чужой страх и брезгливость соскальзывали, не задевая. Он давно понял: для них он диковинка, для себя — уставший путник, что постоянно в дороге. Стоять на месте — значит думать. Думать — значит вспоминать. А воспоминания были единственным оружием, что могло ранить того, кто не может умереть.

Кобыла переступила с ноги на ногу, выдыхая облачко пара. Она несла на себе не только всадника, но и его проклятье. Стражники наконец дёрнули рычаги, скрежет механизмов заглушил тишину, давая знать: путь открыт. Кобыла шагнула вперёд, не дожидаясь шпор.

— Веди, — тихо сказал он.

Копыта ступили на грязь за воротами. Звук стал глуше, мягче. Эрик не обернулся. Замок был очередной иллюзией безопасности, что давали каменные стены. Ворота за спиной начнут сходиться, отрезая его от мира, что боялся и не понимал его. Впереди — серая лента тракта, уходящая в туман. Пусть шепчут легенды, демоном он или святым. Легенды не греют. Слава не заменит сон без сновидений.

Он ехал, чувствуя, как каждый шаг уносит его дальше от жизни, которой не мог иметь, и ближе к концу, что его игнорировал.

Ветер выл в ушах, заглушая мысли. Благо. В тишине голоса прошлого становились слишком громкими. Он вспоминал лица тех, кого любил, кого убил, кто умер у него на руках. Каждое лицо — удар кинжала, не оставляющий раны. Только шрам на памяти.

Кобыла споткнулась на камне. Эрик подался вперёд, удерживая равновесие, не дёрнул поводья. Он не злился на животное, потому что понимал её боль и усталость. Два существа, что двигались лишь потому, что остановка означала бы признание бессмысленности. Дорога ушла за гряду холмов. За ней — ещё один день, ещё одна ночь. Он, лошадь и бесконечная колея, тянущаяся к горизонту, как забытая кем-то верёвка.

К вечеру замок остался далеко. Эрик остановился у ручья. Вода была чистой, ледяной. Кобыла пила жадно. Он смочил лицо, надеясь смыть пыль и липкое ощущение чужих взглядов. В ряби увидел своё отражение. Оно показалось ему чужим. Человек, переживший слишком много, чтобы оставаться собой.

Солнце село, окрасив небо в цвет ржавчины. Тени слились с туманом. Костра не разводил. Привязал лошадь к сухому дубу, сел рядом, прислонившись к коре. Закрыл глаза, но не для сна. Чтобы послушать тишину. Здесь она была плотнее. В этой тишине не было шёпота стражников, лязга стали, только ветер и дыхание лошади.

Завтра будет таким же. Бессмертие не приносило разнообразия. Оно приносило предсказуемость. Одни и те же действия, мысли, надежды, что умирали на рассвете. Но Эрик ехал. Остановка означала поражение. Он был слишком горд, чтобы сдаться даже смерти. Пусть он был чучелом в янтаре. Но это чучело всё ещё могло ходить. А пока оно ходит, у него была цель. Пусть даже иллюзорная.

Ветер усилился, принося запах дождя и прели. Эрик плотнее закутался в плащ. Холод пробирал до костей. Приятное напоминание: он ещё существует. Ещё чувствует неудобство. Ещё не стал камнем. Он погладил рукоять меча, металл отозвался холодом. Верный и постоянный в отличие от всего остального в его жизни.

Разговор с Моритом не давал покоя.

Бездушная леди. Если у неё и впрямь нет души, может, нет и судьбы? А если нет судьбы, может, её рука способна оборвать мою нить?

Его пальцы коснулись груди. Под бронёй, над сердцем, был шрам. Не обычный. Он не затягивался до конца. Кожа всегда оставалась темнее, грубее. Будто тело помнило: здесь должна быть дыра.

— Если ты сможешь убить меня, девочка, — прошептал он в ветер, — я даже не стану сопротивляться. Только не тяни.

Первая смерть была честной. Эрик помнил это ясно, будто она случилась вчера, хотя прошло больше девяноста лет. Он был солдатом. Молодым, глупым, верящим в героев и присяги. Его полк стоял под Вернатом. Туман лежал густой пеленой, цепляясь за плащи, глушил звуки шагов и дыхания. Они ждали приказа. Верили, что сражаются за правое дело, за границы, за короля, чьё имя чеканили на монетах.

Когда копьё вошло ему в живот, Эрик не закричал. Он просто упал. Грязь была холодной, липкой, с привкусом перегнившей соломы и меди. Вкус крови во рту оказался знакомым до тошноты. Темнело. Сердце билось всё реже, отстукивая неровный ритм. Он чувствовал, как тепло уходит из пальцев, как сознание растворяется в чёрной, тихой воде. Он был готов. Принял это. Конец.

Но потом — вдох. Резкий и болезненный, как удар кнутом по лёгким. Эрик открыл глаза. Лежал на поле среди мёртвых. Вороны клевали глаза товарищам, распарывали животы, тянули кишки. А он дышал. Копьё лежало рядом, древко расщеплено. Рана затягивалась на глазах, розовея, срастаясь, оставляя лишь грубый рубец.

Эрик поднялся и закричал. Позвал лекарей, но они боялись его. Крестились, отступали, шептали про нечисть и богохульство. С тех пор он умирал по меньшей мере тысячу раз. Яд, огонь, вода, сталь, верёвка, падение с обрыва. Эрик пробовал всё. Искал конец. Но конец всегда отступал, как трус, прячущийся за чужими спинами.

Он не бессмертен. Он смертен — снова и снова. И каждая смерть настоящая. Эрик чувствует боль: как ломаются кости, как рвутся лёгкие, как кровь уходит в землю, оставляя холод. Он умирает как все, чувствует страх, молит о пощаде у пустоты. Эрик просто не мог остаться мёртвым.

Сначала он кричал. Потом умолял. Затем стал тихим. Перестал пить воду, перестал есть. Надеялся, что тело сдастся. И оно сдалось. Через семь дней сердце остановилось.

Через три минуты — снова забилось. Ровно, безжалостно, как заведённые часы, что тикают сами по себе.

Эрик ходил к жрецам. Они говорили:

— Ты проклят. И это справедливо.

Он не спросил за что. Знал. Где-то в прошлом была битва. И в той битве он спас себя, а не друга. Убил пленного. Не было нужды, он просто мог — и сделал. Сказал женщине, прячущейся в амбаре:

— Беги.

А сам обернулся спиной. И услышал, как её догнали. Её крик оборвался резко, будто перерезанная нить.

С тех пор он умирает за всех, кого не спас. Верит в это. Потому что иначе — зачем?

Его боль — это расплата. Каждый ожог, каждый удар, каждый разорванный нерв — всё это нужно, чтобы чувствовать: он ещё человек. Что он ещё платит по счетам.

Он не знал, за что именно проклят. Не знал, кто его проклял. Только чувствовал: каждая смерть оставляет трещину. Он был глиняным сосудом, что ещё держит воду, но уже не может её сохранить. Жидкость сочилась сквозь тонкие щели, оставляя белый налёт соли на стенках.

Эрик убивал многих. Королей, моливших о пощаде, обещавших золото и земли. Рыцарей, умирающих с честью, выпрямив спины. Разбойников, умирающих со смехом, плюясь кровью. Детей, умирающих с вопросом в глазах, словно не понимавших, почему железо такое холодное. Никто не смог убить его по-настоящему. Нож тупился о кожу, яд превращался в воду в чреве, заклинания рассеивались, не долетая до цели. Огонь Он был самым жестоким, потому что позволял прожить всю муку — каково это, сгорать заживо, чувствовать, как лопается кожа, как жилы сворачиваются, как лёгкие плавятся изнутри, но не позволял навсегда обратиться в пепел.

Из всех способов, которыми его пытались или он сам пытался лишиться жизни, гореть заживо понравилось Эрику меньше всего. Но знай он наверняка, что пламя спалит его дотла — шагнул бы в него добровольно.

Дождь докучал. Тяжёлый, ледяной, проникал под плащ, за шиворот, в сапоги, превращая путь в бесконечную борьбу. Небо давило низко, серое и бесформенное, будто промокший войлок, готовый вот-вот рухнуть на землю. Ветер не дул, он протяжно выдыхал, выворачивая деревья наизнанку и срывая последние листья, и так почерневшие от сырости. Глина на дороге не просто липла — она засасывала, чавкала под копытами, тянула вниз с тупым, настойчивым упрямством. Будто земля хотела вернуть то, что по праву принадлежит ей.

Эрик ехал сквозь это уже третий день. Кобыла ступала тяжело, каждый шаг давался ей через силу, мышцы дрожали от натуги. Он чувствовал эту дрожь через седло, и она отдавалась в груди глухим, знакомым отзвуком. Завидовал ли ей? В чём-то — да. Лошадь могла сломать ногу. Её можно было прирезать из милосердия. Эрик же не мог рассчитывать даже на милосердную смерть.

Впереди, сквозь пелену воды, проступили очертания деревни. Вернее, того, что от неё осталось. Сгоревшие остовы домов, чёрные пни вместо деревьев, тишина, громче любого крика. Чума или война — неважно. Итог один. Жизнь уходила, оставляя лишь грязь и пепел. Но чуть дальше, на пригорке, виднелся огонь. Одинокий свет в окне придорожного трактира. Вывеска скрипела на ветру, издавая звук, похожий на скрежет костей. На доске, выжженной временем и непогодой, красовался волк с зашитыми глазами.

«Слепой Волк» — хорошее название. В этом мире лучше не видеть того, что происходит за спиной.

Эрик натянул поводья. Смерть фыркнула, мотая головой. Бока ходили ходуном, мышцы дрожали от усталости.

— Знаю, старая, — пробормотал Эрик, поглаживая мокрую шею. — Ещё немного.

Он подъехал к крыльцу. Доски прогнулись под весом человека и лошади, вздохнули, выпуская запах гнилого дерева. Эрик спешился, ноги увязли в грязи до лодыжки. Не чувствовал холода, проникающего сквозь сапоги, но видел пар, идущий от кожи кобылы, слышал, как тяжело она дышит.

— Накорми её, — сказал он, входя внутрь. — Овса, сена и воды. Тёплой, если есть.

Трактирщик, мужчина с лицом, похожим на помятый кожаный мяч, посмотрел на него сверху вниз. В глазах мелькнуло узнавание. Не имени — типа. Он видел таких раньше. Наёмники. Убийцы. Люди, от которых пахнет железом и старой кровью.

— Деньги вперёд, — с недоверием пробасил трактирщик, вытирая руки о грязный фартук.

Эрик бросил на стойку золотую монету. Не из тех, что дал Морит. Старую, потёртую, с гербом, что уже не чеканят.

— Комната и ужин. Ничего не спрашивай.

Трактирщик быстро убрал монету. Эрик понял: здесь не любили вопросов. Вопросы здесь стоили дороже еды.

— Последняя комната наверху. Вон там, в углу, можешь погреться.

Эрик прошёл в зал. Внутри было тепло. Пахло жареным мясом, дешёвым элем и дымом жжёных трав, въевшимся в балки. Шум стоял плотной стеной. Смех, споры, звон кружек, стук костей на столе. Жизнь кипела, бурлила, стремилась продолжаться. Эрика это раздражало. Эти люди тратили дни так бездумно, будто у них был запасной мешок в кармане. Будто завтра гарантированно наступит.

Он прошёл через зал, окидывая взглядом присутствующих. Профессиональная привычка. Оценить угрозы. Найти выходы. Заметить тех, кто слишком тихо сидит в углу. Ничего примечательного не обнаружил. Устроился за дальний стол, спиной к стене, лицом к двери. Снял плащ. Ткань была тяжёлой, пропитанной водой. Под ней виднелась рубаха, местами прилипшая к коже. Там, где ткань отходила, виднелись шрамы. Свежие розовые полосы пересекали старые белые рубцы. Тело работало. Заживляло то, что должно было убить.

— Эля, — сказал он подошедшей девушке.

Она поставила кружку и быстро ушла, стараясь не смотреть в глаза. Он взял кружку, сделал глоток. Эль был тёплым, кислым. Жидкость обожгла горло. Боль. Настоящая боль. Эрик улыбнулся.

— За тех, кто уходит, — прошептал он в пену. И выпил до дна.

Вторая кружка пошла легче. Третья — уже без вкуса. Эрик не пьянел. Его организм восстанавливался быстрее, чем хмель успевал отравить. Но тепло разливалось по чреву, и это было приятно. Заглушало внутренний зуд, то ощущение, что под кожей кто-то ползает, сшивая разорванные жилы и затягивая раны.

Он сидел долго. Огонь в камине догорал, оставляя его наедине с тишиной, пробивавшейся сквозь гул зала. Трактирщик задул свечи, оставив лишь одну на стойке.

— Эй, — окликнул он Эрика. — Комната готова. Или здесь ночевать будешь?

— Здесь, — ответил Эрик. — Ближе к огню.

— Как хочешь. Только не угори.

Эрик остался. Положил голову на руки. Закрыл глаза. Сон не приходил. Приходили воспоминания.

Поле под Вернатом. Копьё в груди. Темнота. Вдох.

Горящий дом. Жар. Обвалившаяся балка. Вдох.

Трясина. Вода в лёгких. Холод. Вдох.

Каждый раз он возвращался. Каждый раз тело собирало его заново, как гончар лепит кувшин из осколков. Но иногда казалось, что осколков не хватает, поэтому внутри остаётся пустота, которую заполняет только боль.

Эрик задремал только под утро. Снилось, что он умер. И наконец-то не проснулся.

Он проснулся с криком, сжимая рукоять меча. В зале было пусто. Только трактирщик тёр стойку тряпкой. Монотонно, без энтузиазма.

— Проснулся, живой, — заметил он без интереса. — Завтрак будешь?

— Нет, — Эрик встал. Кости хрустнули. Звук был громким в тишине. — Как лошадь?

— Живая. Устала очень. Ты её загнал, воин.

Эрик кивнул. Вышел на улицу. Погода стала хуже. Ветер усилился, принося запах дождя и гнилой листвы. Небо было свинцовым, низким, будто готовым рухнуть на землю.

Смерть стояла в навесе, жевала сено. Увидев хозяина, тихо заржала. Эрик подошёл, приложил ладонь к боку. Сердце билось часто, слабо.

— Прости, — сказал он. — Не можем идти, пока ты так слаба.

Он вернулся в трактир.

— Остаюсь ещё на день, — объявил трактирщику. — Буря.

— Плата вперёд, — привычно ответил тот.

Эрик бросил ещё монету.

День тянулся медленно. Ветер выл в трубе, заставляя пламя в очаге плясать дикую пляску. Эрик сидел у огня, точил меч. Лезвие было старым, но острым. Водил камнем по стали, убирая зазубрины, появлявшиеся после каждой драки.

Вжик. Вжик. Вжик. Звук убаюкивал.

К вечеру буря достигла пика. Дождь барабанил по крыше так, что казалось, будто по черепице ходят великаны. В трактир забились несколько местных, спасаясь от непогоды. Говорили о неурожае, о налогах, о войнах на юге, о том, что король слишком много требует, не давая ничего взамен. Эрик не слушал разговоры. Слушал ветер. Заказал ещё эля. Хмель не брал, но помогал забыть. Забыть имена, лица. Забыть очередной пустой день.

В углу зала, где тени сгущались особенно густо, сидела женщина. Эрик заметил её не сразу. Она сливалась с темнотой, будто была её частью. Закутана в лохмотья, серые, грязные, будто сшитые из пыли и паутины. Лица не видно из-под глубокого капюшона. Перед ней не было ни кружки, ни еды. Просто сидела. Неподвижно.

Эрик нахмурился. Чутьё, отточенное сотнями смертей, вдруг взвыло внутри. Не страх, не угроза. Неприязнь. Глубокая, животная, какая бывает у волка при виде змеи.

Но старуха не подняла головы. Сидела словно статуя, оставленная в храме забытого бога. Эрик отвёл взгляд. Не искал проблем сегодня. Был контракт. Был план.

Прикончив очередную кружку, оперся локтем о стойку и снова посмотрел в зал. Делал это неосознанно, всякий раз проверяя, не теряет ли контроль. Старуха всё ещё сидела там. Но теперь смотрела на него. Из-под капюшона блеснул глаз. Не старый, мутный глаз нищенки. А ясный, светлый, как обрыв перед морем. Он физически ощутил давление на кожу, будто она смотрела не глазами, а чем-то иным. Чем-то, что видело не внешность, а то, что внутри. Шрамы. Пустоту. Бессмертие.

Эрик сжал кружку. Дерево хрустнуло. Наёмник почувствовал, как по спине пробежал холод. Не тот холод дождя, что игнорировал. Это был холод сырой земли. Ощутил его на собственной шкуре, потому что был погребён заживо. И после возвращения к жизни был вынужден самостоятельно откапываться. Воспоминания пробудили злобу. Он потерял своё хвалёное терпение.

— Ты чего смотришь? — спросил он вслух. Голос прозвучал хрипло.

Женщина не ответила. Не пошевелилась. В этот миг огонь в камине вспыхнул синим пламенем. Эрик моргнул. Когда вновь открыл глаза, женщина сидела так же неподвижно. Но теперь перед ней стояла кружка. Полная. Пар от неё шёл странный, фиолетовый.

Эрик встал и двинулся к ней. Рука сама потянулась к мечу. Женщина медленно подняла руку. Указала на него. Тонкий палец в перстне с чёрным камнем.

Наёмник замер. Не от страха. От невозможности пошевелиться. Будто воздух вокруг застыл, превратился в камень. Не дышал, хотя грудь ходила ходуном. Ноги не слушались.

Женщина опустила руку. Давление исчезло. Эрик сделал вдох. Резкий, судорожный. Посмотрел на угол снова. Там никого не было. Только пустая скамья. И тень, казавшаяся длиннее, чем должна была быть.

— Эй, — Эрик повернулся к трактирщику. — Кто эта старуха?

Трактирщик остановился, протирая кружку. Выглядел растерянным.

— Какая старуха, господин?

— Та. В углу. В лохмотьях.

Трактирщик оглядел зал.

— Здесь только мы, господин. Местные да вы. Никого больше не было.

Эрик медленно перевёл взгляд на угол. Пусто. Подошёл к скамье, потрогал дерево. Холодное. Слишком холодное для места, где только что сидел человек. На доске осталось пятно. Влажное. Тёмное. Эрик понюхал. Пахло грозовой свежестью и сухой полынью. Выпрямился. Сердце билось ровно. Тело было доспехом, что отказывался ломаться, но впервые за долгие годы на нём появилась трещина.

Наёмник вернулся к стойке, допил эль. Положил меч рядом.

— Ещё одну, — сказал трактирщику.

— Может, хватит, господин? Ночь глубокая.

— Ещё одну, — повторил Эрик.

Он смотрел на пустой угол. Тень шевельнулась. Эрик не моргнул.

— Я не боюсь, — сказал он в пустоту.

Тень не ответила.

Смерть пришла за ним и вновь не чтобы забрать. Вероятно, чтобы предложить сделку. Но так же внезапно, как появилась, исчезла.

Передумала? Должно быть, старухе нравилось наблюдать его мучения. Играла с ним в глупую игру, в которой Эрик никак не мог проиграть. Или он то и дело проигрывал, и только Смерть оставалась в выигрыше. Но какой прок ей с его жалкого существования? Вечность — слишком долгий срок для того, кто хочет просто уснуть.

Тишина после её ухода была тяжелее любого удара молота. Она не просто ушла — испарилась, словно подтверждая: для неё он был лишь временным неудобством, пятном на подоле мантии, что можно стряхнуть не глядя.

Руки Эрика задрожали, он убрал их со стойки на колени. Дрожали не от страха. От накопленного за столетия напряжения, вдруг потерявшего точку равновесия. Он привык, что смерть игнорирует его. Привык, что клинки ломаются о кожу, а яд действует как вино. Но не привык, что «смерть» может смотреть на него глазами живой женщины и видеть пустоту.

Мысль, тяжёлая и ржавая, как старый гвоздь, впилась в сознание: «Если жить так долго, можно потерять не только смысл и вкус к жизни, но и рассудок.»

Эрик повторял эти слова про себя, как молитву, как приговор. Раньше думал: проблема в нём. Что он сломан. Теперь понял иное — проблема не в том, что не может умереть. Проблема в том, что она — та, что держит ключи, — считает его недостойным даже того, чтобы быть убитым лично.

Она обошлась с ним как с инструментом. Как с мешком костей, что можно использовать, а потом отшвырнуть в угол. Эрик медленно сжал пальцы в кулаки. Костяшки хрустнули. Звук оказался громким даже среди разговоров в таверне.

Если она воплощение смерти если та, что решает, кому жить, а кому гнить то её безразличие оскорбляет каждую его рану. Каждую ночь в грязи. Каждый вдох, что был вынужден сделать, когда лёгкие наполнялись кровью.

Так не пойдёт. Если смерть не приходит сама, он заставит её обернуться. Если эта наглая старуха — воплощение того конца, что он так жаждет, — он будет достаточно настойчив. Эрик пойдёт за ней по пятам. Будет оставлять следы, что нельзя смыть. Будет кровоточить у её порога, пока не выйдет, чтобы заткнуть ему рот. Не милостью. Клинком.

Хочешь играть в молчание? Хорошо. Я заставлю тебя увидеть меня. Обратить внимание. Стану самым громким звуком в твоей тишине. Самой большой ошибкой в твоих планах.