Ученик мёртвого Дома

Глава четвертая

Солнце стыдливо прятало лик за пеленой облаков, словно не желая быть свидетелем того, что должно произойти.

Дворец Старейшин казался угрюмым стариком, отгородившимся от мира запертыми наглухо дверями. С неожиданной четкостью проступили веснушки зелени на медных водосточных трубах, облупившаяся внизу колонн краска, которую давно пора обновить. Взгляд цеплялся за мелочи, не желая замечать полосу стесанной черепицы на крыше, пепелище на месте сада камней, свернувшуюся кольцами лозу среди осколков брусчатки, разбитые изваяния у лестницы.

Уцелевший каменный дракон встопорщил шипастый гребень и припал к земле, готовый броситься на вражеских мастеров — похожего на бога роскоши Будая [Заклинатель древности, изображающийся как веселый, вечно смеющийся толстяк. Символ хорошего настроения и щедрости] плотного лысого мужчину и женщину с оплывшим лягушачьим лицом. Считается, что Будай и его жаба сулят прибыль. Дом Лозы сегодня станет богаче: сотня обозленных учеников — отличный куш, как думаете? Жуйте, не подавитесь!

Ветер трепал обвисшие стяги — чужие поверх наших, гнал по площади персиковый цвет. Вялые грязно-розовые лепестки перекатывались по черепашьим спинам брусчатки, застревали в щелях между камнями, закручивались поземкой. Он был непривычно холодный для середины весны, этот ветер.

Ожидание затягивалось.

Справа скрипел зубами Хуошан. По левую руку ежилась Яньлинь. Сзади перешептывались ученики — шестнадцать рядов по семь человек и еще один, неполный. Подростки стояли вперемешку с совсем маленькими детьми. Не по традиции, но мелким так спокойнее, а остальным — лишняя причина вести себя благоразумно. Четырнадцать-пятнадцать лет — опасный возраст: какая-никакая сила уже имеется, а самодисциплины не хватает.

Ее и старшим ученикам не хватает, чего говорить: на костяшках, грозя прорвать кожу, набухали бугры шипов.

Вдох, задержать дыхание, выдох. Повторить пятую мантру успокоения.

По бокам, зажимая в тиски, выстроились ученики Лозы: старшие и подростки, начиная с четвертой ступени — своих детей враг оставил дома.

— Эй, неудачники, — крысюк, с которым я схлестнулся у барьера, оскалился, — готовы лизать наши сандали? Мои как раз запылились.

Он приподнял подол, демонстрируя обувь.

Хуошан вспыхнул:

— Саньфэн, этот…

— Не обращай внимания! — осадил я друга, тихо добавил. — Пусть псина лает.

Младшие мастера Лозы проигнорировали провокацию, но вряд ли они так же спокойно будут смотреть на драку, особенно если ее начнем мы.

— Тупые черепахи не понимают то, что им говорят?! — не унялся крысюк. — Могу повторить. Вы мусор, и в Дом вас берут из жалости. Если не хотите сдохнуть, как ваши дружки, лучше вам проявить почтительность к старшим! Интересно, кого из вас назначат моим слугой? Тебя, толстяк? Или твоего угрюмого приятеля? К нему у нас, кстати, отдельный разговор.

— Потом, — я перегородил путь Хуошану.

— Правильно. Бойся. А то ведь мало ли, что может случиться? Например, пришибут ненароком.

Язык чесался спросить, уж не он ли пришибет? Но мне удалось сдержаться, хоть и с трудом. Помогло осознание ответственности, возложенной на меня учителем. Нельзя нарываться: не сейчас, не на глазах у мастеров Лозы и не когда рядом младшие.

Крысюк хотел еще что-то ляпнуть, но его одернул сосед:

— Прекрати, Шу! Ты позоришь Дом и нашего главу.

Среди Лозы не все поголовно идиоты? Это радует: возможно, мне-таки удастся выполнить приказ учителя и найти общий язык с новыми братьями и сестрами. Или нет? Взгляд, которым нас с Хуошаном и Яньлинь одарил сосед Шу, был напрочь лишен дружелюбия.

Дворец открылся.

Парень с длинными светлыми волосами не без усилий развел тяжелые створки, поднял стоявший у порога сундучок из белого дерева и не спеша с достоинством направился к нам. Выверенный шаг, гордо расправленные плечи, тщательно разглаженные складки салатового ханьфу — он знал, что на него смотрят, и словно бы нарочно красовался.

— А я-то все думал, почему солнечного гения Лозы не видно, — пробурчал Хуошан. — Даже понадеялся, что его ненароком прибили, когда эти гады полезли на нас.

Значит, это и есть Вэй, первый ученик Дома Лозы?

Мы не встречались, но я много слышал о нем — от Хуошана и покойного Линга в том числе. Все слышали. Шутка ли, полгода назад ученик вызвал на поединок и умудрился победить одного из младших мастеров. Сплетники судачили о потрясающем везении и паре трюков в рукаве, которые оказались неожиданностью для соперника Вэя, и добавляли, что если бы бой шел всерьез… Но факт оставался фактом: в отличие от крысюка Шу, невысокий худощавый парень, несмотря на безобидный вид, мог стать опасным противником.

Сегодня солнечный гений Лозы выглядел далеко не лучезарно. На фарфоровом лице застыла хмурая сосредоточенность, словно в сундуке он нес взрывной порошок или ядовитую змею.

Вэй добрался до лестницы. Склонил голову, приветствуя младших мастеров. Начал спускаться к нам, но остановился на небольшой площадке в середине. Сколько раз мы с покойным Лингом сами поднимались туда, принимали почести за заслуги перед Домом или гордились младшими учениками, в чьих успехах была доля и наших трудов.

Украденное место — малость по сравнению с украденным Домом и украденной жизнью.

Вдох-выдох. Пятая мантра.

Раскатистый удар гонга оборвал гул разговоров. Из распахнутых ворот Дворца Старейшин потянулись две реки — изумрудная и салатовая.

— Глава Дома Лозы Тэнг Фухуа, — громко объявил Вэй. — Глава Дома Шипа Чжан Шаньюань. Поклон!

Я соединил кулак с раскрытой ладонью, опустил взгляд, склоняя голову не перед врагами, но мастерами и старейшинами своего Дома.

Если глава Шаньюань всегда казался мне несгибаемым дубом, то Тэнг Фухуа напопоминал караванщика, гостившего у нас прошлой осенью и принесшего диковинки далеких земель, лекарственные травы, артефакты из других Домов и слухи.

Торговец, рассевшийся словно ли хунг [тануки, дух в виде енотовидной собаки] в своем цветастом шатре, поглаживал аккуратную бородку-клинышек и постоянно улыбался. Улыбка разбегалась лучиками морщин от желто-зеленых глаз, приподнимала уголки губ. Из щели рта нескончаемым потоком лились комплименты заглянувшим к нему гостям и уверения в непревзойденном качестве товара. Очарованные его сладкоголосыми речами, многие после недосчитались монет.

В отличие от караванщика Тэнг Фухуа улыбаться не спешил. Глава Дома Лозы расстроенно качал головой, и чудилось, будто собравшиеся на площади ученики в его глазах превращались в костяшки на счетах, на которых он подсчитывал убытки.

Почтенные старцы различались как река и гора и все же неуловимо походили друг на друга — окружающей аурой мудрости, власти, заставлявшей цепенеть и почтительно склонять головы при их появлении. Замолкать, стоило им открыть рот.

— Старейшина Тэнг Бинь…

Место справа от главы Дома Лозы занял несуразный, похожий на марионетку человечек с плоским незапоминающимся лицом и сонным взглядом.

— Старейшина Тэнг Цзымин...

Мой будущий наставник оказался угрюмым мужчиной неопределенного возраста. Тело, жилистое и сильное, с покрытыми шрамами предплечьями принадлежало бойцу. Короткие черные волосы серебрились первой сединой. Лицо, лишенное и намека на изящность, вызывало мысли о хищных птицах: ястребиный нос, густые брови, выделяющиеся скулы, синеватая щетина на щеках.

Я вздохнул, предчувствуя грядущие трудности. Тэнг Цзымин явно не привык, чтобы с ним спорили, и договариваться он не станет, а я не уверен, что смогу признать этого человека своим наставником, доверять и подчиняться ему, как учителю.

— Старейшина Чжан Пенгфей. Старейшина Тэнг Диши. Мастер Чжан Лучань…

Учитель поймал мой взгляд и едва заметно кивнул, ободряя.

— Мастер Тэнг… Мастер Чжан… Младший мастер…

Старейшины Юи не было, как и мастера Ляо, как и многих иных. Соблазн поверить, что отсутствующие попросту отказались признать перемирие и потому где-то заперты, был велик. Но я понимал: они мертвы.

Закончив объявлять мастеров, Вэй принял позу внимания.

— Время слов иной раз наступает слишком поздно, — скорбно начал глава Лозы. — Слово — вещь непростая и опасная. Не прозвучавшее в нужный час или, напротив, сказанное не вовремя оно способно привести к большой беде. Уже привело, да. И если бы мы нашли время для слов, то могли бы избежать трагедии… Но лучше поздно, чем никогда, — Тэнг Фухуа покачал головой, продолжил другим, жестким тоном: — У Пещер Эха было совершено преступление. Чудовищное преступление, и пролитая там кровь требует наказать убийц.

— Но мы, поддавшись ненависти, — заговорил глава Шаньюань, обводя площадь ясным взглядом льдисто-голубых глаз, — совершили не менее тяжкое преступление. И точно крохотный камешек приводит к сходу лавины, что погребает под собой деревню, так одна смерть стала причиной сотни смертей. Эти дни… дни потерь забрали многих, кто был нам дорог… учителей, родителей, братьев и сестер, друзей… Забрали наших драгоценных детей.

Глава Шаньюань замолчал, и никто не осмелился его поторапливать.

— Мы не должны были позволять темным чувствам захватить наш разум. Как глава Дома Шипа, я беру ответственность за всю пролитую в эти дни кровь, чьей бы рукой — лозы или шипа — не был нанесен удар. И плачу за нее своей кровью.

Вэй, достав из сундучка кинжал в простых кожаных ножнах, с глубоким поклоном подал главе Шаньюаню.

Яньлинь побледнела, зажала руками рот, словно испугавшись, что глава вскроет себе горло. Но тот просто чиркнул лезвием по ладони и вытянул руку, позволяя тяжелым красным каплям упасть, разбиться о мрамор ступеней.

— Я, последний глава Дома Шипа, Чжан Шаньюань принимаю яд вашей ненависти, дабы он не отравлял более души. Я отказываюсь от мести, отрекаюсь от войны и прошу помощи у того, кого недавно считал врагом. Не во имя слабости и страха перед смертью, но во имя жизни, дабы спасти то, что еще можно спасти, и дать мирно исчезнуть остальному.

Глава переломил кинжал и бросил под ноги.

— Я вверяю Дому Лозы наследие и надежды Дома Шипа, дабы они не сгинули безвозвратно, а стали частью нового Дома Колючей Лозы и привели его к величию.

Чжан Шаньюань снял нефритовую гемму и вручил Тэнг Фухуа. Они поклонились друг другу. Затем бывший глава Шипа в сопровождении свиты из старейшин направился ко Дворцу. Учитель и несколько мастеров, в основном из младших, остались на площади.

— Кровь искупила кровь, яд поглотил яд, — объявил Тэнг Фухуа. — Почтим молчанием мужество тех, кто добровольно взял на себя грехи и ненависть минувшей войны. Да будет благосклонен к ним Извечный Свет!

Яньлинь всхлипнула, провела ладонью по щекам, утирая слезы.

— Лицемеры! — сплюнул Хуошан.

Клинок наверняка был отравлен. А если и нет, яд ждет главу во Дворце.

Сколько пафосных слов сказали, чтобы скрыть обычную предусмотрительность! Мастера Шипа, в отличие от нас, учеников, слишком опасны. Смерть старейшинам, ссылка — для учителя и остальных.

Я не понимал! Никто из моих друзей по-прежнему не понимал! Почему глава и мастера сдались? Мы же еще могли сражаться! Да, тогда война, скорее всего, уничтожила бы Дом… или даже оба Дома, но разве жизнь, за которую заплачено такой ценой, лучше?!

Вдох-выдох. Пятая мантра спокойствия. Шестая мантра.

Спрятать обратно когти и украдкой стереть кровь с костяшек.

У входа во Дворец Чжан Шаньюань покачнулся. Благодарно оперся о старейшину Пенгфея, подставившего ему плечо. Посмеиваясь, что-то сказал, и старейшина вежливо улыбнулся в ответ.

Ворота Дворца захлопнулись.

— Когда в реку впадают ручьи, — продолжил церемонию Тэнг Фухуа, — она становится шире. Когда в саду распускаются новые цветы, он становится краше. Дом Лозы с радостью принимает семью Шипа.

Радости не наблюдалось: ни на наших, ни на лицах победителей, которым придется делить с нами кров и пищу.

Старейшины Лозы ждали. Моя очередь сыграть роль в их спектакле?

— Саньфэн? Мы же не…

На кулаках Хуошана тоже чернела кровь. Достаточно моего знака, и ученики Шипа будут сражаться: безнадежно, без шанса не то что на победу, на спасение, предпочтя гибель позору.

Учитель Лучань не сводил с меня взгляда. Хмурился.

— Вы оглохли и не слышали, что сказал глава Шаньюань? — я нарочно произнес это громко, чтобы заглушить и чужие, и собственные сомнения. — Или вы настолько не уважаете свой Дом и учителей, что осмеливаетесь ставить под сомнение их волю?

Первый шаг дался невероятно тяжело, будто к ногам привязали неподъемные гири. Второй — уже легче.

Остановился, как и положено, у лестницы, стараясь не замечать уродливых ржавых пятен на ступенях. Лица мастеров сохраняли бесстрастность. А вот Вэй глядел с… сочувствием, будто что-то понимал.

Его фальшивая поддержка взбесила больше всего. Если бы Небеса благоволили нам, то сейчас бы он стоял на моем месте, и это Дом Лозы перестал бы существовать, а я бы смотрел на бывшего врага сверху вниз… возможно, с тем же сочувствием или, скорее, едва скрывая торжество. Признаю, мне далековато до благородства солнечного гения Лозы.

Колени не хотели сгибаться. За спиной нарастал ропот недовольства. Еще немного, и кто-то из учеников — неважно, свой ли, чужой — обязательно вспылит, и начнется бойня. Тогда жертва главы окажется напрасной. Я не могу подвести — ни его, ни учителя Лучаня. Теперь я отвечаю за Дом Шипа.

— Я…

Слова застревали в горле колючками рамбутана, и их приходилось выталкивать силой.

— Я, Чжан Саньфэн, старший ученик мертвого Дома Шипа, присягаю на верность Дому Колючей Лозы, принявшему меня, проявившему ко мне милосердие и доброту, — слова, просто слова, я не хотел думать, что они означают. Но не думать не получалось. — Клянусь, отныне и впредь всякое мое деяние и помысел будут направлены во славу, силу и благо моего нового Дома.

Я не сдержался, позволил горечи прорваться в мой голос.

— Готов ли ты подтвердить клятву?

— Залогом моих слов станет моя жизнь.

Я знал, что последует за согласием. Зеленая нить отделилась от ладони главы Лозы и, извиваясь в воздухе, поплыла ко мне. Пусть и очень хотелось, я не стал закрываться щитом или уклоняться.

«Червь клятвы» ввинтился в грудь, проник в сердце. От резкой боли на миг перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— Дом Колючей Лозы принимает тебя, старший ученик Тэнг Чжан Саньфэн, и обещает относиться как к брату и сыну, защищать и поддерживать, наказывая за проступки и воздавая по заслугам.

Слова Тэнг Фухуа ученики и мастера встретили гробовой тишиной.

Новые названные братья и сестры не скрывали ненависти, скалились цепными псами, у которых из-под носа увели сладкую кость. Яньлинь кусала губы и теребила кольца на поясе. Хуошан отвел глаза, не желая становиться свидетелем моего позора. Мальчишки, стоявшие позади него, угрюмо насупились.

Тэнг Чжан Саньфэн. Надо же, дали двойное родовое имя, сохранив прежнее! Неописуемая щедрость! Тэнг — даже звучит противно.

Учитель одобрительно кивнул, улыбнулся, а когда я почти отвернулся, закрыл глаза… пряча боль. Я поступил, как он велел, подчинился решению главы и старейшин, отрекся от погибшего Дома… и от него самого, получается, тоже.

Это действительно было необходимо?

Я медленно брел к друзьям. В груди давило. Площадь качало, и дурной кошмар все не заканчивался. Хотелось завыть от бессилия, упасть и биться головой о брусчатку. Но навстречу брела, едва переставляя ноги от ужаса, Яньлинь, пришлось собрать волю в кулак и улыбнуться ей: все в порядке, ты справишься.

Пускай не сейчас,но мы с ними справимся. Однажды у нас появится шанс возродить Дом Шипа.

А пока все, что я могу, — это сцепить пальцы, пряча дрожь. Следить, чтобы никто из учеников не натворил глупостей, и ждать, когда закончится эта проклятая церемония.

Глава пятая

«Я кровь от крови земли, плоть от ее плоти. Свет, заключенный во мне, явись и стань воплощением моей воли! “Спицы колеса вечности”!»

Три десятка шипов, окружив меня, повисли в воздухе на уровне груди. Они слегка подрагивали, рвясь в бой. Если смотреть сверху, фигура и впрямь напоминала колесо без обода со мной-осью в центре. Идеальное заклинание, когда вокруг одни враги.

Как мастера Лозы, например.

Сегодня старейшин было трое. Сам глава Фухуа, его вечно сонная «марионетка» Тэнг Бинь и Тэнг Диши, суетливый старичок-сморчок с реденькой, торчащей клочьями бородкой, сальным взглядом и хозяйской улыбочкой. После его взгляда хотелось опрокинуть на себя ведро воды, чтобы стереть мерзкое ощущение попользованной вещи. Рядом с ним, склонившись над свитками, за письменным столиком сидела женщина с лягушачьей физиономией. К соседке Тэнг Диши обращался исключительно «милая Ниу».

Нити заклинания натянулись до предела. Искушение было велико: всего-то и нужно, что позволить печати сформироваться до конца.

Я вообразил, как шипы разлетаются в стороны.

Рвут в клочья защитные амулеты и срезают ловцы ветра. Разбивают фарфоровые вазы в человеческий рост — те, бело-зеленые, расписанные травяными узорами, с жалобным звоном осыпаются грудой осколков.

Шипы впиваются в колонны, пол и стены, в нарисованные на шелке картины, поражая в самое сердце — святотатство! — Великого Дракона, даровавшего людям искусство обращать Извечный Свет в фохат и заклинать его.

Пальцы подрагивали. Волосы на висках слиплись, чжунъи [нательное белье/нижняя рубаха] промокла от пота — хоть выжимай. «Колесо» рвалось в бой, и удерживать его было не так уж легко.

Глава Фухуа кивнул, показывая, что хватит, и я развеял заклинание.

Сделал несколько вдохов-выдохов, успокаивая потоки фохата в теле. Сосуд почти опустел. Это была уже восьмая старшая печать подряд. Мой нынешний рубеж — девять. Но я молчал и ждал распоряжений мастеров.

Мне продолжать? Вы хотите, чтобы я раскрыл все секреты Дома Шипа, которыми владею?

Они хотели. Но старейшины Лозы… мои старейшины были достаточно мудры и умели держать свою жадность в узде. И терпения, как и подобает заклинателям их ранга, у них хватало.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, — объявил глава Фухуа. — Благодарю, Саньфэн. Можешь отдыхать. Ждем тебя через два дня.

Кулак к ладони, поклон, не выражающий ничего, даже положенного почтения к мастерам. Дань традиции, которой нужно следовать, чтобы избежать неприятностей.

Кивок означал, что я свободен.

Я направился к выходу, но у самых дверей меня остановили.

— Саньфэн, — мягко окликнул меня глава Фухуа.

Я обернулся.

— Ты нас ненавидишь?

Ложь мастерам — один из тягчайших грехов, и я не собирался ему поддаваться. Всего лишь ушел от ответа, озвучив прописную истину:

— Каждому ученику Дома должно с благодарностью и почтением относиться к его главе и старейшинам.

Тэнг Фухуа покачал головой, но ничего более не спросил.

***

После духоты Дворца свежий весенний ветер, долетающий с горного хребта Шуан-Ди, был подобен живительному глотку ключевой воды. Я позволил себе пару мгновений насладиться им, прежде чем начать спуск в деревню.

Ненавижу ли я Лозу? Людей, которые заявились в мой Дом, убили моих друзей и учителей?

Тигр пожирает антилопу, слабые — пища для сильных. Таков закон этого мира, а против мировых законов идут только глупцы и самоубийцы. Я невольно прикоснулся к груди, где в сердце дремал «Червь клятвы».

Ненавижу ли я Дом Лозы? Ответ очевиден. Но ненависть — бесполезное разрушительное чувство, которое единственное к чему приведет, — это к моей гибели. Учитель приказал мне жить дальше и заботиться о выживших из Дома Шипа.

Не стоит жалеть дерево, когда оно уже превратилось в лодку.

— Саньфэн! Доброе утро!

Навстречу мне спешила Яньлинь. Лицо ее раскраснелось от быстрой ходьбы, глаза подозрительно блестели. На ней сегодня было изумрудное парадное ханьфу с орнаментом в виде листьев.

— Я не знала, что подобает одеть. Поэтому и задержалась, — смутилась она, заметив, как я рассматриваю ее, провела пальцем по лицу: плакала? Натянуто улыбнулась. — Не слишком официально?

— Выглядишь отлично. А где Хуошан?

В переданном вчера приглашении говорилось, что глава Фухуа желает видеть всех трех старших учеников Шипа.

— Он сказал… — Яньлинь замялась, — что не сможет.

Полагаю, Быкоголовый выразился намного грубее. С него станется вслух пожелать «этим кошкам и собакам, что прячут нож внутри улыбки» получить в подарок песочные часы [пожелание смерти]. Вот же упрямый осел! Сам нарывается на наказание!

Яньлинь покосилась на Дворец и понизила голос, будто опасаясь, что находящиеся там старейшины Лозы могут ее подслушать.

— Мне страшно.

— Веди себя как обычно, словно перед тобой прежний глава Шаньюань, и все будет хорошо.

— Тогда мне лучше поспешить.

Глава Шаньюань не терпел опозданий, и Яньлинь торопливо устремилась вверх по лестнице.

— Давай-давай, твой растрепанный вид и раскрасневшееся лицо очень порадуют Тэнг Диши, — крикнул я ей вслед.

Яньлинь отмахнулась, и я не стал настаивать: возможно, это был ее способ протеста, молчаливого несогласия с окружающей нас действительностью.

Не стоит жалеть дерево…

Утро пришло в мир, наполнив его светом и жизнью. Затопленные поля, убегающие к далеким холмам, блестели огромными зеркалами, отражающими безоблачное небо. Вода приблизилась вплотную к домам, казалось, еще чуть-чуть и затопит дворы — обманчивое впечатление: пусть в Доме в эти дни и царил бардак, за плотинами следили.

Если смотреть с высоты, деревня мало изменилась. Часть разрушенных хижин разобрали, другие развалины уже примелькались и, чудилось, были всегда.

На улицы вернулись люди.

Стайка голопятых малышей лет шести играла в безглазую ищейку. Рядом крутился бестолковый щенок, то и дело норовивший влезть в забаву. За ними приглядывал старик Чан, выбравшийся из своей мастерской погреть кости на солнце. Позвякивая колокольчиком, катилась тележка водовоза, запряженная седым на боках ослом. Женщины с коробами за спинами вереницей направлялись к реке.

От огромных глиняных котлов шел соблазнительный запах свежего риса и рыбы. Я вспомнил, что еще не ел, и свернул к кухне. Сегодня дежурила семья Йизэ — добродушный толстяк с вечно удивленным выражением на лупоглазом лице, его напоминающая сухую иву жена и две их дочери. Младшая была глуповата, старшая… тоже, иначе бы не строила глазки всем подряд заклинателям, надеясь, что кто-нибудь из них, неважно кто, возьмет ее замуж.

С семьей Йизэ у меня всегда были добрые отношения, а потому хоть пора завтрака давно миновала, нашлась и миска жаренного с фасолью риса, и несколько кусков карпа, обвалянных в зелени.

— Саньфэн, я тут спросить хотел, это… — других неурочных гостей не было, и Йизэ воспользовался затишьем, чтобы поговорить. — Что слышно во Дворце? Когда в этом году собираются благословлять поля?

Я пожал плечами. Я мысли главы Фухуа прочитать не способен. Кто знает, когда будут заклинать поля на богатый урожай и будут ли заклинать вовсе, или чужаки наплюют на нужды этой деревни? Странно, что мы до сих пор не отправились в Дом Лозы. Наверно, мастера еще не разобрались с «наследием» Шипа, или, другими словами, не разграбили все хранилища.