Мне хорошо, мне так и надо…

Домой он вернулся, когда ещё не было восьми. Жена встретила его в халате и громко поздоровалась. У неё вообще был резкий, звучный голос. В последнее время Рафа находил его неприятным, хотя раньше ничего такого не замечал:

– Ага, явился! Вот и хорошо. Как съездил? Привёз то, что я тебе сказала? Есть будешь?

Вот всегда она так: сто вопросов, а ответов не слушает, вернее для Мирки есть главные вещи: привёз – не привёз. Это ей непременно надо знать. А вот «как съездил?» – это она так, считает хорошим тоном. На самом деле ей скорее всего совершенно всё равно, как он съездил. Он, конечно, ничего ей рассказывать не будет. Это ни к чему. Про то, как он был на коллегии министерства, про новые разработки, которые он должен будет через три месяца представить, какие экспертные оценки на следующей коллегии потребуют… Об этом рассказывать этой дурочке? Рафа даже не замечал, что мысленно всегда думал о Мирке как о дурочке. Женился на дурочке, а теперь… что ж… Он давно привык. Да, строго говоря, Мира не была глупой, она как раз «умела жить», ладно, это сложный вопрос. Просто Мира была не такой, какой он бы хотел видеть свою жену. Какая ему была нужна жена, он и сам не знал. От дяди Лёли исходило, что жена – это не ровня, она не может быть ни собеседником, ни другом, и не надо, она – жена. Вот его Мирка и была просто женой. Но у самого-то дяди разве такая была жена? Нет, конечно. Тётя – женщина тонкая, умная, деликатная, рядом с ней спокойно и хорошо. Дядя рядом с ней чувствует себя «крайним», он за неё в ответе, а у него не так. Мирка и сама бы чудесно жила без него. Это он от жены во многом зависит, а она от него – не слишком. Она у них в семье добытчица, а он, конечно, хозяин в доме. Что-то тут было не так, но Рафе с утра пораньше было лень думать о таких тонкостях. Надо было быстро поесть, поменять проклятый мешок и ехать на работу.

– Конечно, я буду завтракать, что ты спрашиваешь? А где Сашка? Спит что ли?

– Рафочка, Сашки нет. Он у приятелей ночевал.

– У каких приятелей? Что ты мелешь? Он женат. Забыла?

Мира промолчала. Она тоже прекрасно понимала, что Сашка ей про приятеля соврал. Вот дрянь, мог бы и дома побыть. Знал же, что отец утром приедет. Она вздохнула и стала наливать мужу чай в его любимую большую чашку. Рафа не стал ввязываться в ссору с женой по поводу их единственного сына Саши. Какой смысл. Обычно, когда у них затевался неприятный разговор о Сашином разгильдяйстве, Мира его защищала, а он яростно нападал, утверждая, что сын – плод её воспитания, «её отродье», и вместо того, чтобы покрывать и оправдывать своего любимчика, ей бы следовало… Что «ей следовало» Рафа и сам бы затруднился ответить. Мирка, конечно, была виновата, но дело было в другом: Сашка просто пошёл не в него. И это невыносимо Рафу угнетало. Ах, если бы он мог, как Мира, видеть в парне одно хорошее: красивый, весёлый, обаятельный, душа компании, девушки любили и любят, жена – красавица. Что он, правда, к нему привязался: институт всё-таки закончил, на его же заводе работал групповым инженером, сейчас у сына свой бизнес. Нормально, другие времена.

Рафа обречённо пошёл в ванную и приступил к ужасной унизительной процедуре замены мешка, заполненного калом: выжать содержимое в унитаз, обработать стому, прикрепить другой мешок, заклеить пластырем место стыка. Это важно, иначе… Кожа вокруг стомы покраснела больше обычного. Неудивительно, он же был не дома. Рафа старался не заглядывать в глубь стомы: багрово-красный цвет, выведенной наружу кишки, отливающий нутряным блеском, его отвращал. Рафа с тяжёлым вздохом вывернул мешочек и принялся его стирать. На трубке батареи уже висели два мешка с не отстирывающимися коричневыми разводами. Ну почему это с ним случилось? Жить можно, но трудно и унизительно. Из стомы мог предательски вырваться газ, люди делали вид, что они ничего не заметили. Что он мог сделать? Вот исполнится ему 65 лет и он уйдет! Скорей бы. Если Рафа уходил в ванную, то находился там столь долго, что окружающим, непосвящённым в его обстоятельства, его неуместное продолжительное отсутствие казалось подозрительным. Не мог же он всем объяснить, что мешок на животе, налился тяжестью и его следовало освободить, а это целая волокита.

С работы Рафа вернулся раньше обычного, Мира тоже подоспела, принесла сумку с каким-то очередным дефицитом. Пожарила отбивные. В кухне отлично пахло жареной свининой. Обычно Мирка всегда нудила насчёт диеты, но сегодня – особый день, он вернулся из командировки. Рафа выпил рюмку водки и почувствовал ужасную сонливость. В поезде не выспался. Однако, оказавшись в кровати, не мог уснуть. Мира рядом уже давно сладко посапывала. Жена! Это самый близкий человек на свете или всегда чужая женщина? Рафка не мог бы дать точного ответа. Когда как! Сейчас он свою Мирку ощущал действительно «своей». Ради неё когда-то он совершил некий поступок, который до сих не забылся. Наоборот, с годами тот давний жизненный эпизод высвечивался в Рафином сознании всё ярче, тревожил и смущал его.

Было это летом 53 года. Сталин в марте умер, в Рафиной семье это событие не обсуждали, да и с кем было его обсуждать. Отец с ним почти не разговаривал, а с матерью к этому времени они оба не общались. С бабушкой такие дискуссии были бы смешны. Рафе исполнился 21 год, он учился в институте, старался хорошо проводить время на вечеринках в своей институтской компании. Сам себе он очень нравился: модные широкие брюки, рубашки-апаш, трикотажные шёлковые тенниски, белые парусиновые туфли, которые он натирал мелом. У него было два очень приличных костюма, сшитые на заказ в специальном ателье по папиной протекции. Рафа, по модному тогда выражению, «шлялся», но папа ему не препятствовал, просто раз и навсегда предупредил о двух вещах: нельзя напиваться и болтать лишнее, потому что это чревато неприятностями, которые, возможно, даже он не сможет устранить, и ещё Рафе следовало быть осмотрительным с девушками, которые тоже сулят неприятности, только другого рода. Остальное отца не интересовало. Если бы Рафа был студентом-медиком, Наум Зиновьевич, конечно, участвовал бы в его карьере, а так… сын сделал по-своему и должен теперь сам пробиваться.

Миру Рафа увидел на одной из вечеринок на Первое мая. Чья-то дача, весна в разгаре, на участке растут тополя, набухшие липкими почками. Девушка – не еврейка, и Рафе это понравилось. Русые волосы мелкими кудряшками, собранные черным бархатным обручем. Перманент только начал входить в моду. Крепдешиновое платье в мелкий цветочек, жакетка. Высокая, статная «девушка с веслом», не худенькая, скорее плотная, но очень привлекательная. Лицо не особо выразительное, простое, но милое. Девушка была медичкой и это, как Рафа потом понял, оказалось решающим фактором. К врачам его тянуло. Все разъезжались с дачи поздно и Рафа поехал Миру провожать. Её обманчиво еврейское имя его позабавило: «революция мира», т. е. Миркин папаня был заворожен мировой революцией. Сам Рафа ни в какую такую ерунду не верил. Смешно. Мира стала его официальной девушкой: танцы в институтском клубе, кино каждую субботу, в театр ходили. Рафа дарил букеты, покупал мороженое. В Горький приехала двоюродная сестра из Москвы, старше на пару лет, вот её он по-настоящему любил. Они друг друга понимали, сестра была его другом, хоть это и редко бывает. Он представил ей Мирку:

– Вот, знакомься. Это – Мира. Моя хорошая знакомая. Рафа широко улыбался, но смотрел настороженно. Если бы сестра Иза сказала, что ей его девушка не нравится… ещё неизвестно, как всё сложилось бы.

– Очень приятно. Иза. Сестра доброжелательно улыбалась. Они ходили на концерт в консерваторию, а потом, проводив Миру, Рафа поехал домой. Иза ждала его, не ложилась.

– Ну как она тебе? Говори.

– Симпатичная девушка, но я же её совсем не знаю. Она умная?

– Ой, господи. Ну зачем девушке быть умной? Она разумная девушка и меня любит. Разве этого недостаточно?

– Не знаю. У тебя с ней серьёзно?

– Серьёзно. Но я ещё ничего не решил. Тебя ждал. Ты считаешь она красивая?

– Да, вполне. Ты что ей уже предложение сделал?

Их разговор коснулся мелких деталей, а потом свернул на другое. Рафа принял решение. Предложение Мире он не сделал, но Изин вопрос его подстегнул. Нечего ждать. Они заканчивают институт. Пора.

Иза уехала, Рафа долго собирался поговорить с папой и наконец решился:

– Пап, я хочу жениться.

– Да? На ком?

– Я её приведу, познакомлю.

– Подожди приводить. Я не могу принимать в доме всех твоих подружек.

– Пап…

– Что «пап»? Расскажи мне о ней. Она еврейка?

– Нет, она русская.

– Русская… и хочет за тебя замуж? Интересно.

Нет, Наум Зиновьевич не стал чинить сыну никаких препятствий. Жаль, что не еврейка, но зато… будущий доктор, он её направит. Русские бабы – хорошие жены. Не станет капризничать и лениться. Девка из простой семьи. Это плохо, но с другой стороны не будет выпендриваться. Знаем мы этих «тонких». Где тонко – там и рвется. У него вот «порвалось». Наум с тоской посмотрел на сидящую у окна жену. На кухне суетилась тёща, к которой у него не было претензий. Хорошая тётка, преданная, но тут-то и проблема… Надо её решать, но как Наум пока не знал. Рафа, идиот, об этом даже не подумал. Где они жить-то будут? Он проблему конечно решит, но со временем, а надо сейчас.

Наум ошибался, когда думал, что Рафа настолько ребячлив и легкомыслен, что не подумал, где они с Мирой будут жить. Думал он, только ничего придумать не мог. В бревенчатом старом доме на Ереванской в трёх крохотных комнатах не разместиться. «Удобства» – во дворе. Бабушка так и говорила «сходить на двор». В доме имелись горшки, которых никто не стеснялся. Самая большая комната была столовой с круглым обеденным столом посередине, из неё вход в две совсем маленькие спальни, в одной бабушка, в другой родители. Проходная столовая – Рафина, хотя там до ночи все ходили. В одну комнату к Миркиным родителям и брату он не пойдёт. Только этого не хватало. Об этом и речи не было, но куда он приведёт молодую жену? В проходную комнату? В бабушкиной комнате спать? Хорошо бы, но бабушку тогда куда? Она старая, то есть это тоже невозможно. Безвыходная ситуация. Предложение Мирке он сделал, но где им жить они так и не решили. Уже и день свадьбы назначили, Рафке не терпелось. На свиданиях он целовался с Миркой на тёмных скамейках, лез ей под юбку и в лифчик. Она отталкивала его руку, хихикала и всё повторяла: «Ну Раф, ну Рафочка. Нельзя. Тут люди ходят. Не надо. Потом». Когда потом? Рафка чувствовал в своих ладонях её нежную кожу и страшно заводился. Женщин у него пока не было.

Бабушка тоже, конечно, узнала о том, что её Рафонька женится, но выбором невесты была страшно недовольна. Рафа приводил Миру в дом, и бабушка потом говорила, что у неё длинный нос. Эх, бабушка, никогда-то она ни о ком хорошо не говорила. Хорошими у неё были только свои. Впрочем, Рафа прекрасно понимал, что дело тут было не в носе. Бабушка не могла принять, что Мира не еврейка. Тогда Рафу это страшно злило, но сейчас он бабушку понимал.

Синагога находилась на Грузинской улице, довольно от их дома далеко. Пешком около получаса. Рафа представлял себе давно умершего дедушку. Вот он, одетый в кипу и талес, важно отправляется субботним утром на молитву. Рядом с ним идут три его сына: близнецы-подростки и младший Лёленька, ему ещё нет 13-ти. Не идти дедушка не может: в синагоге будут все его друзья, не дай бог не создастся миньяна из 10 человек, меньше же для молитвы нельзя, на него и его старших сыновей рассчитывали. В пятницу вечером бабушка подавала хороший ужин, читала молитву и зажигала свечи в честь шаббата. Там, за этим столом сидела его мама. Бабушка уже давно никаких, как она говорила «шабасов» не соблюдала, но ничего не забыла. Её старший сын женился на русской, даже не совсем русской, а мордовке, и бабушка с его Клавдией едва разговаривала. Не могла себя заставить. И внуки, получается, были не евреи, и бабушка, кажется, была к ним вполне равнодушна. Так у неё в семье только один раз вышло, но бабушка только в дурном сне могла себе представить, что это снова произойдет, да ещё с её любимым внуком. Когда Рафа всё-таки объявил о своём решении жениться на Мире, он слышал, как она вечером плакала в своей комнате, он приоткрыл дверь и услышал, как бабушка время от времени восклицает на идише «о, вей из мир, цорес цу майне ор, клог из мир… хуцпе шиксе… а зох ун вей…» Когда Рафа спросил бабушку, почему она плачет, она только махнула ему рукой, чтобы он вышел. Да и знал он прекрасно, почему бабушка так убивается. Её плач его раздражал, он отказывался понимать, что бабушку не устраивало.

Бабушка заменила ему мать. Так уж получилось. Родители познакомились на медицинском факультете Казанского университета. Отец был тогда красивый и статный, хотя и небольшого роста, а мать… полотняные светлые платья, шёлковые закрытые блузки, на шее камеи, хорошая фигура, волосы забранные в пучок, на лице круглые интеллигентские очки. Оба закончили курс на «отлично» и поехали работать в Ульяновск, Ленин уже тогда умер и Симбирск недавно переименовали. Родители работали в небольшой больнице на окраине, а потом он родился. Мама даже и мысли не допускала, чтобы оставить карьеру. Они переехали в Нижний к бабушке. Дедушка уже умер и бабушка жила одна, денег у неё не было, а тут дочь с зятем и внуком у неё поселились, зажили одной семьей. Молодые работали, а бабушка занималась хозяйством. Рафа уже спал, когда родители возвращались с работы. Бабушка покупала Рафоньке новые костюмчики-матроски, у него была бескозырка, две пары кожаных туфелек, много дорогих игрушек. Бабушка кормила его куриным бульоном с «манделах», фарфеле, хоменташен, и частенько водила его в фотографию, где знакомый фотограф-еврей долго усаживал бабушкино сокровище. Рафонька с машинкой, с мишкой… на стульчике… во весь рост, улыбается. Вот какой он у неё красивый, здоровенький, умненький. Лишь бы ему побольше «нахес». После съёмок бабушка прижимала его к себе, судорожно целовала и шептала «золст мир зайн азой ланг гезунт!» Рафа, конечно, не знал значений всех слов, но прекрасно понимал, что она ему желала здоровья и счастья. Он с радостью принимал бабушкины поцелуи, от неё приятно пахло корицей, мятными конфетками и недорогим кремом для рук. Папа его вообще никогда не обнимал, и Рафа считал это нормальным. Мамины руки он помнил, хотя она его никогда не купала, не одевала, это было бабушкиной работой, зато сажала с себе на колени и учила играть на стареньком пианино: прижимала его маленький палец к клавише и что-то объясняла. Мама иногда по вечерам садилась за инструмент и играла что-то щемяще-грустное, то медленное, то быстрое. Рафа знал, что это Шопен, Брамс, Григ, иногда Бетховен. Бабушка мамину игру не слушала, да и отец читал в это время газету. Мама играла для себя и ещё, наверное, для него, хоть он и был маленьким. На родительские собрания бабушка ходить отказывалась, она боялась что-нибудь не понять. Отцу с матерью приходилось это делать. Рафика, как его многие называли, никогда не ругали, он был ребёнком благополучным, как и все послушные еврейские мальчики. Мама всегда полагала, что сын счастлив: досмотрен, накормлен и обласкан. Пусть не ею, а бабушкой, это ничего. Вот такая у них была семья.

А потом началась война. Рафе было уже 9 лет. Отца немедленно мобилизовали. В его воинском билете была красная полоса наискосок: явка на сборный пункт в первые два часа мобилизации. На фронт он не отправился, а стал главным терапевтом Черноморского флота, личным врачом командующего всей черноморской флотилией адмирала Октябрьского. Мать не призвали, у неё был ребёнок. Короткое время они прожили с отцом в Севастополе, а потом уехали обратно в Горький. Что произошло с матерью Рафа толком не знал и не помнил. Потом отец рассказывал, что её вызывали в органы, там предлагали стать «сексотом». Согласилась мать или отказалась – Рафа понятия не имел. Скорее всего, согласилась. Куда ей было деваться. Что там ей говорили, чем пугали или угрожали… никто не знал. Просто сразу после похода в НКВД мать как подменили. Сначала она начала ото всех прятаться, даже залезала в чулан, боялась выходить на улицу, ночью кричала, звала мужа, повторяла: «Я не могу, не могу…не надо, я не хочу…» Затем острый период прошёл. Зина просто безучастно сидела, смотрела в одну точку и курила одну за другой свои папиросы. С её губ не сходила блуждающая бессмысленная улыбка. Она перестала чем-либо интересоваться, ничего не читала. Отец несколько раз приезжал, показывал её светилам психиатрии, но ничего не помогло.

У матери начался депрессивный психоз, к которому она, вероятно, была предрасположена. Когда война закончилась и вернулся отец, с матерью он уже обращался, как с вещью. Хотя странно, Рафа помнил, что отец начал писать диссертацию и он слышал, как ночами мать ходила по спальне и надиктовывала отцу текст. На 90 процентов папина диссертация была маминой. Его собственных наработок там было мало, в основном – её.

Конечно, у Рафы был отец, но к нему с годами пришло чёткое убеждение, что он папу чем-то разочаровал, не смог стать таким, каким бы отец хотел его видеть. Мама была не в счёт, бабушка – в общем-то тоже. Он чувствовал себя сиротой, и от этого в его детстве и ранней юности чего-то важного не хватало. Он тянулся к московской кузине и особенно к дяде Лёле. Как Рафе хотелось иметь такого отца. Его собственный отец ощущался чужим, холодным, отстранённым, полностью поглощённым профессией, которая настолько заполняла его жизнь, что там не оставалось места для сына. Доктор Полонский, главный терапевт Горького, был важным солидным господином. Тихий звучный голос, рубленые внятные фразы, отдающие распоряжения коллегам. Папа – на совещании в горздраве, на обходе, на консилиуме, на партактиве, на заседании обкома… ловится каждое его слово, каждый жест выверен. Папа уверен в своей правоте, он вообще не может быть неправ. У папы влиятельные друзья, он «всё может». Он нужен городу! Вот какой у него папа, а он, Рафа, никому не нужен, кроме Миры. А раз так, то он на ней женится! Кто может ему помешать, вот только… бабушка? Она уже старая, ей за семьдесят, хотя она и полна энергии. Вот что с ней делать? Что? Они все в сущности у неё живут. Выселить её из собственного дома? Ну как это?

Рафа не спал и вспоминал то, что ему совершенно не хотелось вспоминать. Бабушку они всё-таки выселили. Всё получилось как-то очень быстро. Бабушка и на их с Миркой свадьбе не была, и никто из Москвы не приехал. Обидно было, но все отговорились делами, хотя ясно было, что родственники просто не захотели. Зато отец позвал друзей и знакомых, свадьба получилась довольно пышной. Маму не взяли. Это было бы неуместным. Никто и не удивился, их ситуацию знали и даже отцу сочувствовали. В глазах окружающих он был честным порядочным человеком: не бросил больную. Не бросил… но может лучше бы бросил.

Отец тогда сам затеял этот разговор. Бабушка уже спала.

– Жить вы будете здесь, у меня.

– Нет, я Миру в эту проходную комнату не приведу.

– Не перебивай меня! – Отец привычно употребил в голосе жёсткую ноту. Рафа покорно замолчал.

– Бабушка уедет в Москву.

– Как это? К кому?

– А это уж как они решат, но я думаю к Лёле, у них отдельная квартира. У Любы одна комната в коммуналке.

– А они её возьмут?

– Да куда они денутся? Мы за мамой ходили всю жизнь, а теперь их очередь. У нас больше нет такой возможности, и они должны это понять.

– Они не поймут.

– Поймут. Я их маму поил и кормил, она жила на всем готовом. Сейчас ситуация изменилась. У Лёли дочь маленькая, бабушка им поможет.

– Как мы ей скажем? Я не смогу.

Отец тогда брезгливо на него посмотрел. Рафа до сих пор помнил его взгляд, полный терпеливого презрения.

– Я сам ей скажу. А то что ж получается? У неё сейчас пятеро детей, а она живет с Зиной, твоей матерью, которая сама нуждается в уходе, а остальные четверо и забот не знают. Ты считаешь это справедливо?

Рафа не знал, что сказать. Ну да… несправедливо, они тоже должны принимать в маме участие, но… Все дело как раз и было в этом «но». Отец формально был прав, но он не учитывал, что бабушка жила в своём доме, из которого они теперь собирались её выгнать. Она его воспитала и теперь оказалась не нужна.

– Что молчишь? Ты вообще жениться собрался или это мне нужно? Короче, она уедет в Москву, не волнуйся. Ей там будет хорошо.

Рафа совсем не был уверен, что бабушке будет хорошо в Москве, чужом большом городе, где она будет жить у невестки. Да, что говорить, он просто точно знал, что бабушку он предаёт, что ей будет больно, что так нельзя, но… в ту минуту отцовское решение его полностью устраивало. Она старая, свое пожила, теперь его очередь жить и быть счастливым. Что ему теперь делать? У него и выбора никакого нет. Как отец с тёщей разговаривал он не слышал, не задал ему ни одного вопроса. Бабушка вздыхала, почти не выходила из комнаты. Потом приехал дядя Лёля из Москвы, пробыл всего один день, сходил в брату и к двоюродной сестре Фире, зато с ними почти не разговаривал. Со шкафа достали большой чёрный дерматиновый чемодан. Бабушка положила туда свои пожитки. У неё всё влезло. Какое-то белье, выходное чёрное платье на все торжественные случаи жизни, старый халат. Больше у неё ничего не было. Дядя Лёля взял её чемодан, у бабушки в руках был старый-престарый чёрный ридикюль из потрескавшейся кожи. Все делали вид, что всё хорошо, но было видно, что бабушка в трансе, лицо её дрожало, руки теребили ручку от сумки. Дело было в выходной, они спустились к такси. Никто не плакал, не махал руками. Такси отъехало, Рафа поднялся в квартиру и вскоре ушёл на свидание с Мирой. Всё, вопрос был решен. Как уж там бабушка привыкала в Москве он не интересовался. У него были совсем другие заботы. Через пару лет отец получил с матерью квартиру около автозавода. Они с Миркой наслаждались полной свободой. Бабушка с её горестями вспоминалась Рафе редко, тем более, что он был уверен, что у неё рядом с сыном и дочерью всё образовалось. Не на улицу же они её выгнали. Слово «выгнали» было неприятным, но по-другому назвать то событие у Рафы не получалось. Не сосчитать сколько раз он с тех пор приезжал в Москву, но ни разу не был у бабушки на кладбище. Всё было недосуг. У матери на могиле он бывал, и подходя, всегда говорил тем, кто был рядом: «Вон, мама меня ждёт, видит меня». Может и бабушка его «ждала», но к ней его ноги не несли. Получилось так, что о бабушке у Рафы остались болезненные воспоминания и это было несправедливо, тем более, что с годами он всё более убеждался, что и насчёт Мирки бабушка была права.

Они поженились летом перед четвёртым курсом. Наум, как и обещал, Миру со специальностью направил: «Тебе, милая моя, надо специализироваться в гинекологии», – веско сказал отец. Мирка и не думала спорить, но Наум счёл нужным добавить: «Диагностически там всё одно и то же – беременна: рожай или на аборт. Больше и нет ничего. К тому же бабы будут тебя на руках носить, всё тебе сделают, увидишь!» Так и вышло. Мирка стала работать в женской консультации, куда папа сам её и устроил, хотя место было дефицитным. Женщины её любили: весёлый, оптимистичный доктор, зря не болтала, умела хранить их нехитрые секреты, на «особые» секретные аборты приходила по воскресеньям в небольшую при консультации больничку. Аборты она делать наловчилась, хотя и не сразу. Пару раз Науму пришлось прикрыть её огрехи, вызвавшие серьёзные осложнения. Он же Мирку и научил, как надо «правильно» заполнять карточки и как умно писать эпикриз, чтобы комар носу не подточил. Миркины больные доставали ей дефицит, путёвки, билеты, поставляли ремонтных рабочих, автослесарей, когда Рафе надо было чинить машину. По тем временам у них в доме был уют и достаток. Мирка и сама ездила в Москву, привозила сумки с сосисками, маслом, колбасой. Она вообще старалась, чтобы ни сын, ни муж ни в чём не нуждались. Сознавая, что Рафочка соединил с ней, русской, свою жизнь, скрепя сердце, она вовсю старалась научиться по-еврейски готовить. Что она только не делала! И какой-то кугель, и «бабку» и цимес, и рыбу даже фаршированную освоила. Дружила с еврейками, и они давали ей рецепты. Всё как бы вкусно получалось, что Мирка видела, что Рафа считает, что всё «не то». «Что, Рафочка, не вкусно?» – понуро спрашивала Мирка. «Вкусно, вкусно», – вяло отвечал муж. Он и сам не мог понять, что в Миркиной готовке было не то. А то «не то», что надо родиться еврейской женщиной, тогда и учиться не надо. Мясо у неё получалось блёкло-серым, а не поджаристым, как ему хотелось бы, цимес не имел тонкого кисло-сладкого вкуса, а был простой варёной морковью, рыба почему-то пахла тиной, а не имела того упругого терпкого запаха и вкуса, который так хорош под водку. К тому же Мирка норовила сделать дурацкие рыбные котлетки, ничем не напоминающие настоящий «фиш». Рафа при Мирке не знал забот, она все заботы брала на себя, он делал, что хотел, ходил по друзьям, наверное, мог бы и по женщинам, но боялся, как всегда, скандал казался ему нестерпимым, он готов был на всё, только чтобы избежать неприятностей.