Мне хорошо, мне так и надо…

И всё-таки Мирка его раздражала: слишком шумлива, зачастую беспардонна, громкий бесцеремонный голос, неумение поддержать беседу, приземлённость. Манеры жены были вульгарны, она практически ничего не читала, ничем, кроме сплетен и материальных благ не интересовалась. Рафе так иногда хотелось бы с кем-то поговорить «за жизнь», поделиться своими мыслями, обсудить книги, но Мирка для этого не годилась. Она была его нянькой, домоправительницей, женой, с которой он спал, но… разве этого было достаточно? Рафа знал, что женился, как дядя Лёля говорил, на «мать-сыра-земля», которая рвалась в свой деревенский дом сажать картошку и окучивать огурцы. Мирка гордо рассказывала ему вечером, что ей обещали достать югославский сервиз. Наконец она его приносила, а Рафа не мог из себя выдавить ни слова восхищения. Ему было откровенно скучно с ней, временами он её даже стыдился. В Москву, например, никогда не брал. Как они хорошо сидели с сестрой на её кухне. Дяди Лёли уже несколько лет не было в живых, но в его семье ему было по-прежнему хорошо: неяркий свет, жаркое… то самое, еврейское, с вкусным естественным соусом, которым сестра обильно поливала жареную мацу. Он говорил и говорил, подходил к пианино, что-то наигрывал, они смеялись своим шуткам. Ну при чём там была Мирка? Сейчас бы ржала, как лошадь, и все бы делали вид, что им тоже безумно весело. Рафа бы чувствовал, что Мирка в Москве не «своя», но ради него её принимают. Только ради него. К тому же здесь никто не забыл про бабушку. Его-то давно, наверное, простили, а Мирка, эта гойка, была во всём виновата.

Было ещё кое-что за что он винил Мирку, хотя понимал, что не всё тут было её виной. Сашка, их единственный сын. Другого не случилось. Мирка забеременела вновь, когда Сашке было лет пять. Срок был ещё небольшой, конец четвёртого месяца, может чуть больше. Живот уже начинал вырисовываться. Они жили ещё на старой квартире на Ереванской, на втором этаже. Сашка был в саду, а Мирка пораньше пришла с работы. Ранним летним вечером Рафа как раз входил во двор, держа за руку сына, которого он забрал из сада. Мира спускалась по крутой лестнице во двор вылить помойное ведро. Ведро было в левой руке, а правой она держалась за старые перила. Рафа помахал ей рукой и крикнул: «Ну зачем ты… я бы сам сходил». Только он ей это сказал, как Миркина нога соскользнула, и она неловко упала на спину. Ведро разлилось, грязная вода с мочой и пищевыми отбросами разлилась по всей лестнице, Мира пыталась удержаться на месте, но не смогла. Рафа видел её падение, как в замедленной съёмке: её расставленные ноги скользят вниз, одна чуть согнута в колене, голова бьётся о ступени, и слышен грохот падающего ведра, катящегося быстрее Мириного тела. На скользких помоях её тащило вниз, почти до самой земли. Рафка бросился к ней. Мирка лежала, покрытая вонючей жижей и тихо стонала. «Ты как, ничего? Ничего не сломала?» – повторял он. Мирка приподнялась, а потом с трудом начала подниматься в квартиру. «Нагрей мне воды. Я должна помыться», – тихо сказала она. Рафа засуетился, Мирка вымылась, но было видно, что ей нехорошо. «Тебе больно, больно? Скажи, где болит?» – не мог успокоиться Рафа. «Да нигде у меня не болит. Просто мне надо полежать». Мира была странно тиха. Через пару часов она его позвала и показала красное пятно на простыне. «Рафочка, мне надо в больницу. Видишь? У меня выкидыш в ходу», – грустно сказала она. Поздний травматический выкидыш как следствие сотрясения стенок брюшины. Больше она ни разу не забеременела, как они не старались. Жаль, Рафа хотел ещё ребёнка.

Он сам был у родителей единственным сыном и у него тоже – единственный сын. Когда-то в детстве он у мамы спрашивал, почему у него нет брата или сестры. «Мы с папой работали много», – отвечала мама. Ну что за ответ, который ничего не объяснял. Все работали, и что? Сейчас Рафе казалось, что это из-за отца мать не стала больше рожать. Он не хотел. Хотя почему он так был в этом уверен? Может, мать тоже не хотела больше напрягаться. Мать его назвала в честь дедушки Рафаила, а он сына назвал Сашей, как бабушкиного мужа звали. Наверное, хотел бабушке приятное сделать. Интересно оценила она или нет? Он же даже этого дедушку Сашу и не помнил совсем. И вообще всем было известно, что дедушка – Хаим, а никакой не Александр. Мамина семья сильно русифицировалась, хотя и не сразу. Маму назвали Голдой, а она потом была всю жизнь Зиной. Зинаидой Александровной ведь проще быть, чем Голдой Хаимовной. А вот отец так и остался Наумом Зиновьевичем, и ничего. У него сын родился, а бабушка ни разу его не видела. Так она в Горький никогда больше не приехала. Как-то это неправильно, но что делать! Даже и сейчас, когда с бабушкиной смерти уже прошло так много лет, Рафа не мог придумать никакой альтернативы своему поступку. Ему так хотелось считать себя невиновным. Когда он женился и родился Сашка, он прожили с родителями недолго, хотя два года – это не так уж и мало.

Отец получил для себя квартиру и привёл туда ту тётку, с которой открыто, никого не стесняясь, жил. Когда Рафа об этом проживании втроём вспоминал, он приходил в ярость: как отец мог! Бедная мама! С другой стороны, маме, скорее всего, было всё равно, она жила в своём мире, а отцу, конечно, было нелегко с больной женой. Он так долго нёс свой крест, устал, то есть, разумеется, у него был свой резон. У Рафы были претензии не к тому, что отец имел гражданскую жену и у него хватило мужества не скрывать её, его бесил его конкретный выбор. Подругу отца он даже не мог назвать женщиной, она была тёткой, простецкой, неумной, необразованной, совершенно не их круга. И где отец её только нашел? Кто она была? Нянечка, медсестра? Это же надо было так низко пасть! Притащил в дом эту не такую уж молодую бабу. Сначала никто и не понял: тётка была представлена как домработница. Ну правильно, домработница стирала, готовила, убирала. А на самом деле папочка начал ездить с домработницей на курорты, поместив маму в больницу. Стыд какой! Родственники помалкивали, открыто не осуждали, дескать «бедный Наум», но судачили за их спинами. Как всё это было неприлично, дурновкусно, как дядя Лёля говорил, «моветон».

А мама кашляла всё сильнее, отец не покупал ей папирос, мама страшно мучилась от желания курить, а потом умерла. Наверное, рак лёгких недиагностированный. Лечить её было ни к чему, да и бесполезно. К тому же Рафа был в этом уверен, отец вовсе и не хотел продлевать матери жизнь. Она давно была для него обузой. Когда они уже жили в собственной квартире, он же мог напоследок сам мать к себе взять, но не взял же. Какое он теперь имел право осуждать отца?

Он много работал, делал карьеру. А что, карьера у него вполне заладилась: главный инженер колоссального, союзного значения завода. Вот кем он стал. Не сразу, конечно. Сначала работал в КБ, а потом стал секретарём партбюро всего предприятия. Не ожидал, что ему предложат. Это же особая должность, её занимает человек, кандидатура которого обсуждается на бюро обкома. Предложили, причём, конечно, «освобождённым», а он согласился, но поставил условие: уйдёт на понижение, будет заместителем главного инженера, но работы не оставит. Он тогда, правда, работал как вол: авралы в конце кварталов, план, новые разработки, поездки в Москву на коллегии министерства, заседания обкома… Мирка с Сашкой его редко видели. На Мирку-то наплевать, куда бы она делась, а вот Сашку он упустил.

Рафа тяжело вздохнул. Сынок у них получился очень хорошенький. Мирка его долго не стригла, и на их мальчика с длинными каштановыми кудряшками все обращали внимание. У Рафы к ребёнку-херувиму было двойственное отношение: конечно, он и сам видел, что мальчонка красивый, кареглазый, с правильным прямым носиком, копна кудрявых волос… но в этой ангельской красоте было всё-таки что-то девчачье. Сколько раз он Мирке говорил: «Постриги его, хватит наряжать как куклу». Мирка чуть ли не каждый месяц водила сына в фотоателье и там, как когда-то его самого, мальчишку запечатлевали то в матроске, то в новом свитере, то на коняшке, то с паровозиком в руках. Мира сына боготворила и считала его сущим маленьким королевичем. В младших классах Саша учился хорошо, даже был отличником. И ребята его любили и учителя. Весёлый, с юмором, лёгкого нрава – как он мог не нравиться? Они с Мирой и не заметили в какой момент «лёгкий нрав» перерос в легкомыслие, легковесность, милый беззлобный эгоизм. Саша превратился в очаровательного шалопая, как раньше говорили «вертопраха», в бездельника, пустозвона и верхогляда. В 15–16 лет в старших классах Саша не особо представлял себе, кем он хочет стать. То есть он говорил, что хочет ехать в Москву поступать в институт международных отношений. При этом он даже не выяснял, что туда нужно сдавать, какие там требования. И хотя он заканчивал спецшколу, его английского вряд ли хватило бы для поступления, не говоря уж о какой-нибудь географии. Рафа узнал, что для поступления нужна рекомендация райкома комсомола, которую он ему бы обеспечил, да только учёба на «дипломата» казалась ему самому дурацкой блажью. Да и поступил бы он туда вообще, будучи родом из режимного города? Может и нет. Попробует, не поступит, а там – армия. Сашке следовало поступать в «его» ВУЗ, становиться инженером-механиком, а там он его сам устроит на завод. «Нет, я не хочу быть инженером!» – кричал Сашка. Рафка не возражал, прекрасно зная, что никуда сын не денется и поступит, куда он ему скажет. Вслух он реагировал так: «Ну, что ж… хочешь в МГИМО? Готовься!» Сашка не готовился, у него не было времени, он гулял… Ох уж эти загулы! Девки его на руках носили, сами в руки шли, всё время звонили, то одна то другая. «Можно Сашу? А Саша дома? Позовите, пожалуйста, Сашу… Его нет? Простите, ничего не надо передавать. Передайте, что звонила… Вика… Таня… Наташа…» Они передавали, но Сашка только ухмылялся и про девушек родителям не рассказывал. Поступил он, конечно, в институт отцовский, и став студентом, уже не считал нужным каждый день ночевать дома. Рафа бушевал, но сделать с сыном ничего не мог. «Не доведут его девки до добра», – думал он, в глубине души немного Сашке завидуя, что он «ходок», а он в его возрасте таким быть боялся, хотя, наверное, мог бы. Получалось, что он отца боялся, а Саша его вовсе не боится. «Чего-то во мне недостаёт по сравнению с отцом», – тоскливо думал Рафа.

Впрочем, девушки – это было ещё полбеды. Настоящей бедой стала фарца. Сашка неожиданно выказал недюжинные деловые качества. Приторговывал американскими джинсами, дисками, электроникой. Один раз крупно попался, и Рафе пришлось использовать все свои связи, чтобы сын не попал под суд. Срок бы может и не дали, дали бы «условно», но всё равно была бы судимость. Ну что у него за дрянь получилась, что за сволочь! Подонок растёт, мерзавец! В институте Саша отнюдь не блистал, но на завод его взяли групповым инженером-технологом. И тут началось… Саша работал плохо: ленился и халтурил, что само по себе было стыдно. Но истинная гадость был в том, что сын плохо работал, потому что был тупым, позорно тупым. В КБ коллеги, Рафины друзья, Сашку буквально за ручку водили, но он всё равно умудрялся принимать какие-то решения, одно глупее другого. Потом «старшим товарищам» приходилось всё расхлебывать. Рафе о «подвигах» старались не рассказывать, но он всё равно узнавал, и тогда коллеги пытались Сашку оправдать, объяснить его промахи отсутствием опыта. Да, опыта не было, а ещё не было ни хватки, ни желания учиться, ни способностей. «Не будет из него специалиста. Какой позор! И это мой сын». Рафка был разочарован. Ему казалось, что сын перебесится, возьмётся за ум, но теперь ему стало очевидно, что не возьмётся, не за что браться: ума нет! Саша отпустил усики, купил чёрную кожаную куртку и шлялся по кафе и ресторанам, где, у Рафы было такое подозрение, за него платили другие. Тьфу, за него самого никто сроду на заплатил, Рафа счёл бы это бесчестьем, а Сашка считал нормальным. «Ну, пап, они же сами предлагают. Я же не прошу». Душка Сашенька, всеобщий любимец, не нравился, похоже, только своему отцу.

Рафа помнил, что на какое-то время его настроение насчёт сына улучшилось, потому что мерзавец ни с того ни с сего женился. Всех его девушек Рафа всегда считал не бог весть чем. Разве нормальная серьёзная девчонка будет иметь дело с его сыном? Нет, конечно. А тут у шаромыжника, не платящего за еду, появилась медичка по имени Оля. Только выпустилась из Меда. Молодой доктор. В Рафе всегда сидел интерес к медицине и врачам. Может и надо было ему идти в эту область, но не пошёл, то ли отцу назло, то ли чтобы сделать как дядя Лёля. Сколько они там встречались, Рафа понятия не имел, но тут девушка была приведена в дом и объявлена невестой.

– Как она тебе? Считаешь она симпатичная? – Мирка как всегда думала о пустяках. – Мир, лишь бы она была умной! Хоть кто-то у них в семье будет умным! – отвечал Рафа.

– Что ты имеешь в виду, хоть кто-то?

– Мир, я имею в виду, что твой сын – дурак. – Рафа в таких случаях всегда говорил «твой сын».

– Да что ты против него имеешь?

– Ничего не имею. Просто он весь в тебя, и мне жаль, что это так.

Мирка молчала, предпочитая не продолжать этот бессмысленный разговор, который не мог кончиться ничем хорошим. Понятное дело, Сашенька не такой умный, как Рафуля, но… у него есть достоинства: он – добрый. Мирка не понимала, что сын не добрый, а просто безвольный и ему на всё наплевать. Рафа не мог не признать, что Оля – очень приятная девушка, умная, образованная, работящая, красивая, с хорошей фигурой.

В общем выбор сына он полностью одобрял, хотя так никогда ему прямо об этом и не сказал. Он тогда радовался, надеялся, что Сашка образумится.

А вот на свадьбе он вёл себя плохо и делал это нарочно. Собрались в ресторане, целый зал заказали. Пришли все горьковские родственники, тётушка консерваторская, все сотрудники, друзья. Да что тут говорить – цвет города. Он москвичей тоже приглашал, но они никто не приехали. Он так почему-то и знал. Олины родители и родственники тоже пришли. Ну дал же бог родственничков! Колхоз «Красный лапоть». Толстые тётки в коротких обтягивающих жир платьях, дядьки с красными испитыми рожами. Все быстро напились, откуда-то взялся гармонист, тётки с дядьками пошли плясать, отбивали каблуками паркет, ходили в присядку, песни принялись орать. Какое-то зерно под ноги сыпали. Потом кричали: «Горько!» Сашка, тоже пьяненький, вставал, целовал жену, и они вслух считали. Олина семья – это были другие люди, колхозники, деревенщина, гопота. Рафа брезгливо кривил губы, не стал говорить тост, не пошёл танцевать с матерью невесты, хотя с ним было договорено, что он её пригласит, когда Олин папаша пригласит Мирку. Когда папаша присел к нему за стол и стал рассказывать анекдот, Рафа демонстративно, не дослушав, встал и отошёл прочь. Он сам женился на деревенской, и сын сделал то же самое. Да что же с ними не так? Какой-то злой рок!

После ресторана они с Миркой лежали в постели, и она попыталась обсудить с ним событие, он грубо её прервал и объявил, чтобы впредь они его никогда не заставляли встречаться с «этими». Он не хочет и не будет… Мирка, как обычно, промолчала, не желая его растравлять. «Ты только Сашке ничего не говори о её родителях. Ладно?» – попросила она его. «Нет уж, я скажу. Не затыкай мне рот. Я ему скажу про эти квасные рожи…» Рафа хорохорился, но и сам знал, что вряд ли будет поднимать в дальнейшем эту болезненную тему.

Вскоре у молодых родилась Катенька, и рождение внучки полностью примирило Рафу с действительностью. Какая разница, какой у него сын, главное – Катенька. Оля нашла неплохую работу в главной городской больнице, а Сашка уволился с завода и начал какой-то бизнес «купи-продай». Это было полное поражение, крушение Рафиных планов, но может тот факт, что Сашка перестал его на заводе позорить, и был настоящим благом. Кто знает.

Единственное, что отвлекало Рафу от Катеньки – это ухудшающееся здоровье. К тому, что он не мог иметь теперь жену, он относился спокойно. Она уже тоже немолодая, обойдётся, на себе он давно поставил крест. Нет и ладно, курить бросить он не мог, мелкие сосуды, от которых и зависит эрекция, были ни к чёрту. Об этой проблеме, кроме Мирки, никто не знал. Настоящей проблемой стали ноги. При ходьбе они нестерпимо болели, особенно при подъёме по лестнице. Боль… ходьба… отдых… ходьба… боль. Он давно к этому привык. Артерии не справлялись со своей работой. С годами боль ощущалась всё выше, приближалась к сердцу. Врачи предупреждали его, что может развиться гангрена, приводили примеры кошмарных ампутаций. Но Рафа почему-то всегда знал, что он до этого не доживёт.

Диагноз болезни Крона ему поставили уже давно. Начались ночные поносы, систематические боли в животе. Он стал просыпаться ночью весь в поту, бежал в туалет, а потом на дрожащих от слабости ногах возвращался в постель и долго не мог заснуть. На работе он мучился от тупых болей во вздувшемся животе. Мирка успокаивала его, что симптоматика не похожа на рак. Врачи сначала ставили неспецифический язвенный колит. Рафа ходил в библиотеку и про колит всё прочёл. Странно, что в его каловых массах никогда не было видно крови, а при колите – это симптом. Сначала ремиссии наступали часто и продолжались долго. Когда живот стал болеть практически постоянно, врачи настояли на колоноскопии, которая по тем временам проводилась только в областной больнице. Колоноскопия выявила в кишках типичный рисунок «булыжной мостовой», язвы по всей слизистой, с полным вовлечением всего дистального отдела подвздошной кишки. Воспаление захватило все слои. Было, Рафа теперь понимал все термины, трансмуральным. Когда он узнал, что у него Крон, а не рак, он даже обрадовался. Мирка тоже его утешала, говорила, что надо лечиться, бороться, соблюдать режим. Ну, он и соблюдал: ничего жирного, жареного, острого, спиртное тоже нельзя. Каши, постные супы, вываренное мясо. Послушно принимал кортикостероиды, от которых опухало лицо. Рафа настолько досконально знал течение болезни Крона, что был совершенно уверен, что его не минуют осложнения. По статистике 60 % больных после 10 лет нуждаются в хирургическом лечении. Он и не сомневался в своём «еврейском счастье». В прямой кишке образовалась фистула, парапроктит. Это тупая боль в прямой кишке его давно беспокоила, она делалась то хуже, то лучше. Полностью гнойник не проходил, повышалась температура, болел уже весь низ живота и поясница. Всё это сопровождалось слабостью и головной болью. Гнойник иногда вскрывался и тогда наступала ремиссия, Рафе становилось легче. Пару лет назад всё стало так плохо, что Рафе предложили операцию. Сказали, что ему будет гораздо легче жить. Надо было ему делать эту операцию гораздо раньше. Теперь пришлось выводить открытый конец ободочной кишки на переднюю брюшную стенку. Колостомия – самая унизительная операция на свете. «Теперь моя задница на животе», – так Рафа горько над собой иронизировал. Легче ему стало жить или нет – это был большой вопрос. Человек ко всему привыкает, можно и к мешку с калом привыкнуть, но… за что ему всё это? Лучше бы он сразу умер. Рафа прекрасно знал, что лет через пять ему может понадобиться повторная операция.

Рафа не заметил, как заснул. Мира проснулась рано, тихо лежала, боясь разбудить мужа. Они теперь спали под разными одеялами. Он боялся, что она будет касаться его мешка, с вечера он всегда бывал пустым и чистым, а к утру мог наполняться, там на ощупь перекатывалось небольшое количество кашеобразного кала. Иногда «дыра» пукала и по всей спальне разносился резкий неприятный запах, к которому Мира привыкла. Когда это случалось во сне, она была за Рафу рада, ему не приходилось терпеть унижений. Она знала, что через несколько лет, может раньше, хроническое воспаление неминуемо усилится, возникнет новая фистула, будут стараться ещё что-то отрезать, латать, чистить. Рафа будет страдать, у него начнутся нешуточные боли, и никто ему тогда не поможет, кроме неё. На кого ему ещё рассчитывать? Будет колоть ему морфин, потом промедол. Оля поможет доставать лишние дозы. Они с Олей справятся, а Сашка будет ни при чём.

Когда Рафа проснулся, Мира весело позвала его завтракать. Оля с внучкой гостили в деревне у Олиных родителей, можно расслабиться. Она сообщила мужу, что Саша звонил и обещал не задерживаться. Сын снова перешёл на другую работу, но Рафу это не радовало, он поймал себя на полном безразличии к жизни сына. Не стоило удивляться. С Рафой произошло самое худшее, что может произойти с отцом, он без памяти любил своего единственного сына, но не мог его уважать. Сын, который должен был бы пойти дальше, стать удачливее, талантливее, счастливее его самого, обманул все его ожидания.

Рафа вдруг необычайно остро осознал близкий конец своей жизни. Что он в жизни сделал неправильно? Может быть, ему бы следовало послушаться бабушку и не жениться на Мирке? Другая женщина родила бы ему другого сына, который наполнял бы его гордостью. Но у него был только Сашка, который действовал ему на нервы. Может надо было как-то по-другому жить? Ничего не бояться? Может надо было всё-таки идти в мед.? Может надо было как-то по-другому с бабушкой тогда поступить? Папу послушался, потому что так удобнее было. Дядя Лёля никогда бы так не поступил. Никогда он не заслужил его прощения. Стоила ли Мирка дяди Лёлиной неприязни. Рафа не знал. Сделал карьеру, но чем была его горьковская карьера по сравнению с дядиной! Даже по сравнению с папиной! Он – хороший инженер, но карьера-то его была наполовину партийной! А вот дядя вообще не был членом партии. Рафа со злой обречённостью пошёл в ванную менять мешок. После обработки колостомы мог ли он действительно радоваться утру и слушать дурацкую Миркину болтовню про новые кальсоны с начёсом, которые ей обещали достать. Мирка вот никогда не задумывается над «может быть надо было…», счастливая дура. А он жалеет о чём-то всё больше и больше…