Мне хорошо, мне так и надо…

Наде отчаянно хотелось спать, но было ещё рано. Телефон молчал. Дима так и не позвонил, и Надя знала, что уже не позвонит, а вот Джим позвонит обязательно. Не звонит – значит, не может. Он не ляжет спать пока не пожелает ей спокойной ночи, так у них было издавна заведено. Надо ждать. Надя встала и взяла с полки их семейный альбом. Как всё-таки мало от мамы осталось фотографий. Не фотографировала она её, всё ей было некогда, мамино лицо не казалось ей интересным. Много ездила, то во Францию, то в Грецию, то в Петербург дам своих возила за деньги. Вот их лица улыбающиеся: за обедом с водкой и икрой, около Петергофских фонтанов, на пристани, напротив адмиралтейства. На фотографиях чужие люди, а мамы – нет. Мама была такая скромная, незаметная, никогда по пустякам о себе не напоминающая, ни во что не вмешивающаяся, не любящая беспокоить. Наде вдруг остро стало себя жалко. Мама умерла и теперь никто её не любит. Жаль, жаль. В своей внезапной печали Наде было всё-таки жалко не умершую маму, а себя. Ей всегда казалось, что мама больше Петю любит, а её она тоже любила. Теперь у неё только Дима, он её конечно любит, но мама – это другое, Дима живет своей жизнью, а мама её жизнью жила, только тогда она этого не ценила.

Надя долгое время и не знала, что мама больна. Мама и сама не сразу заметила, что с ней что-то не так. Когда заметила, не стала обращать внимания, ничего Наде не говорила, надеялась, что пустяк, пройдет, ну подумаешь, живот надувается, с кем не бывает. Никогда они с мамой подробно про здоровье не разговаривали. Конечно, маме и в голову не пришло рассказывать Наде про своё несварение желудка, про то, как часто она стала бегать в туалет. Внизу живота немного болело, но от этой ноющей боли можно было легко отвлечься. А вот надувшийся живот почему-то не опадал. Талия сделалась на пару размеров больше, а тело резко похудело. Рак яичников, о которых мама вообще забыла ввиду их ненадобности. Когда они обратились к врачу, помочь ей было уже нельзя, можно было только продлить её жизнь, причём ненамного. Стоило ли вообще что-то делать? Надя теперь задавалась этим вопросом. Диагноз поставили практически сразу после первого же УЗИ. Засуетились. Петя уже был в Питере, и Надя в тоске и панике зло думала о том, что брат всегда хорошо устраивается. Когда он нужен, его как раз и нет. Мама стала тихой, послушной, покорно ездила к врачу и безропотно согласилась на срочную операцию, даже не выяснив, как операция повышает её шансы на выживание или хотя бы насколько продлит её жизнь. Про хирурга Надя ничего не узнавала, ей и в голову не пришло интересоваться его квалификацией: какого назначили – такой и будет. Доктор бодро с ними разговаривал, мама совершенно не понимая его английский, беспомощно смотрела на Надю. В кабинете Надя ей ничего не переводила, а в машине просто говорила, что доктор сказал, что всё будет хорошо, хотя он ничего такого не говорил. На подробностях мама не настаивала. Прооперировали, доктор объяснил только минимум, без деталей, которые, как Наде казалось, были с его точки зрения, больным не нужны. Он просто сказал, что сделал всё, что мог… убрал то, что мог. Что это означало было не очень понятно, но какие вопросы задать Надя не знала. Единственное, что пришло на ум, это «сколько ей осталось?» Наде нелегко было такое спрашивать, но доктор ответил совершенно спокойно, что не более полугода, а то и меньше. Мама спокойно лежала после операции и Наде казалось, что ей делается лучше. Лучше делался только шов, насчёт остального было пока неясно. Опухоль убрали, но метастазирование можно было притормозить только химией, а маме было уже невозможно её перенести, слишком ослабла.

Надя сидела по вечерам около маминой кровати, та ей всё время говорила, чтобы она шла домой, что ей ничего не нужно, Надя отнекивалась, не уходила, но вовсе не из-за мамы, она ждала хирурга, он заходил к маме почти каждый вечер. Да, это только так казалось, что к маме… Ни к какой не к маме, а к ней. Знал он прекрасно, что она тут сидит. Долго стоял, задавал какие-то вопросы, они ему отвечали, а доктор всё медлил. Пару раз пригласил Надю в кафетерий выпить кофе. Они пили кофе, он смотрел Наде в глаза и вдруг замолкал, задумывался. Иногда его звали в отделение по пейджеру, и Надя видела, что ему не хотелось от неё уходить. Тут всё было ясно: доктор запал. Надя ехала домой и долго лежала без сна в постели, мысли её были не романтические, а скорее практические: что ей с этим делать? Как использовать? Нужно ли ей развитие ситуации? Маме это, разумеется, не нужно. Он сделал для пациентки всё, что от него зависело. Раз не в маме дело, то в чём? В ней самой? Доктор вроде женат, а если это так, то зачем он ей нужен, бесполезный чужой муж. А если попробовать? А вдруг? Сегодня чужой муж – завтра – свой. Стоило побороться.

Маму уже должны были на днях выписывать. Поздно вечером Надя собралась ехать домой и доктор Джим Госвер под предлогом, что уже поздно и паркинг практически пуст, пошёл проводить её до машины. Идти было минут пять, сначала коридор, где за стойкой сидела заспанная медсестра, потом лифт и потом действительно пустынный, гулкий паркинг, где одиноко стояла Надина машина. Шагов их не было слышно, её босоножки и его специальные туфли не производили никакого шума. А дальше, несмотря на Надины предчувствия, всё произошло неожиданно, слишком быстро, резко, даже грубо. Они дошли до машины, Надя ещё издали открыла её своим ключом, он распахнул заднюю дверь и подтолкнул её на сидение. Потом начал порывисто её целовать, посадил на себя и, приспустив свои голубые хирургические брюки, рывком в неё вошел, даже не потрудившись раздеть, а просто оттянув резинку на её трусах. Всё закончилось стремительно. Надя услышала, как он застонал и с опаской выглянула через стекло, не слышал ли кто, но рядом никого не было. «О, какой ты жадный… у тебя что, давно не было женщины?» – спросила она только чтобы что-нибудь сказать. «Надья, дело не в женщинах. Я – женат. Просто у меня не было таких женщин как ты. Ты самая лучшая женщина из всех, кого я знал». Тут запиликал пейджер, и Джим торопливо побежал ко входу в больницу. Надя села за руль и почувствовала, что в машине остро пахнет спермой. Она вернулась домой, легла, но долго не могла уснуть. Всё перебирала в памяти подробности происшедшего, в ней росла уверенность, что хирург никуда от неё не денется, но обычные перепихоны, пусть и приятные, в уединённых местах, в машине, её не устроят. Как-то это было унизительно. Доктору Джиму Госверу придётся определяться. Нашёл дурочку! Надя была почему-то уверена, что всё решится в её пользу. Теперь она поняла, что он ей нравится. Её любой хирург устроил бы, и старше, и с плохим телом, и низенького роста, но в случае Джима не надо было ради выгоды делать над собой никаких усилий. Доктор Госвер был хорош: чуть выше среднего роста, худощавый, с прекрасно причёсанными, волосок к волоску, ухоженными седыми волосами. Седина его вовсе не старила, наоборот, подчёркивала моложавый острый взгляд уверенного в себе человека. Лицо доктора было немного удлинённым, с высоким лбом, светлыми чуть сощуренными глазами, прямым носом. У него была небольшая стильная борода и усы. Лицо благородного джентльмена, литературного персонажа, лицо, которое трудно встретить на улице, только в кино или в книге, значительное лицо положительного героя, сильного, смелого, настоящего мужчины. А ещё у него были сильные длинные пальцы. Надо же, оказывается, она и ладони, и ногти его заметила. Нет, всё это Надя не в машине рассматривала, она же и раньше на него смотрела, в какой-то момент Джим перестал быть для неё только маминым доктором, он стал мужиком, сначала только в фантазиях, а сегодня наяву. Заснула она в тот первый вечер с улыбкой, с мыслью, что всё у неё будет теперь хорошо, а мама… что мама? Тут уж ничего не поделаешь. Главное, не упустить свой шанс, Джим Госвер был её шансом, просто не стоит рот разевать.

Мама, кстати, очень быстро всё поняла насчёт доктора. Реакция её была какой-то двойственной. «Да, да, Надюша, тебе надо устраивать свою жизнь, одной оставаться – не дело, но… Наденька, у него же семья, жена, двое детей. Ну какое ты имеешь право всё им ломать? Это ужасно. Тебе надо его оставить», – вот что говорила мама. Мамины рассуждения, что она «не имеет права» невероятно Надю злили. О какой-таком праве шла речь? Она пыталась объяснить матери, что Джим давно с женой не живет, что он несчастлив, а у них любовь, но мать говорила гадкие вещи: они все, дескать, говорят, что не живут с женой. Вроде как врут. Получалось, что мать не верила в их любовь, но и пусть не верила, Джим её полюбил, у Нади и сомнений в этом не было.

Маму она похоронила месяцев через восемь, как Джим и предсказывал. Сначала Надя часто плакала от жалости к себе, но потом жизнь её завертела и маму она вспоминала всё реже и реже. От мамы остался специальный инвалидный знак, который Надя получила в автоинспекции, и вешала на зеркало, всегда парковала машину на инвалидных стоянках. Наука Золика зря на пропала: в своё время Надя оформила уход за матерью как социальную помощь и получала от штата небольшие дополнительные деньги. Знак им полагался, и Надя так его и не выбросила, продолжая пользоваться самыми удобными стоянками, и совершенно не считая свою мелкую хитрость предосудительной. Кому от этого был вред? Знаку верили, и никто Надино право на него так никогда и не проверил. Американцы такие наивные. Она иногда была согласна с Золиком, но сама этого в себе не замечала.

Отношения её с Джимом поначалу полностью опровергали мамины опасения. Надя не поленилась съездить к его дому и дождаться, пока его клуша выйдет из дома с собакой. Низенькая, полная, уже немолодая, да куда ей… Однако Надя решила пока ничего не форсировать. Само придёт, надо просто потерпеть. «Терпеть» оказалось легко и приятно. Джим брал её с собой на научные конференции, они даже стали вместе ездить отдыхать. А уж сколько он ей подарков купил! Украшения дорогие. Вообще всё дорогое: билеты в первом классе, дорогие отели и спа. Джим водил Надю в магазин и покупал ей дорогую одежду, он ей и денег давал, правда нерегулярно. Она не просила, упаси бог, он сам предлагал, а она не отказывалась. Надя всегда считала, что мужчина должен… Другое дело, что не всегда ей попадались джентльмены, которые соответствовали, но сейчас с этим всё было в порядке. Она чувствовала себя «при нём».

Наступил сладкий период начала двухтысячных, когда люди стали с невероятной лёгкостью покупать дома. Надя, подспудно ощущая себя бизнес-леди, купила себе два дома, так себе, не бог весть что, но тогда ей казалось, что она их потом продаст с большой выгодой. Джим план одобрил, помогал. Кто знал, что кризис начнётся. Надя вечно мучилась с жильцами, ремонтами и неплатежами, о продаже никто уж не думал, дома превратились в обузу. А вот себе она с помощью Джима купила прекрасное двухэтажное кондо на горе, с видом на реку. Джим денег не жалел, покупали вместе, т. е. и для него тоже. Мебель, отделка, даже посуда – Джим всем руководил, а на террасе положили бетонную плиту, где он написал имя своей матери. Какое всё-таки приятное ощущение: за тебя решают, дают советы, несут ответственность почти за всё. Ох уж это «почти». Купили помпезную огромную кровать, где они спали. Впрочем, ночевать Джим оставался редко, а когда оставался, то звонил из постели жене, ласково с ней разговаривал, называл «хани», спрашивал, как дела, и лгал, лгал, лгал… Как это было неприятно, пошло, недостойно. Первые годы Надя надеялась, что они вот-вот поженятся, но Джим на развод не подавал, и она с горечью стало чётко отдавать себе отчёт в том, что она – любовница и ничего больше. Помалкивать по этому поводу показалось ей глупым, время от времени она вела с Джимом болезненные разговоры о «будущем». Он не отказывал ей, не говорил, чтобы она выбросила их брак из головы, он просто просил подождать. Причин его нежелания разводиться с женой было несколько: старшая дочь училась на восточном берегу, он платил за её учебу в частном колледже, и тратиться на развод казалось несвоевременным, младший приёмный сын ещё учился в школе, был трудным подростком, и Джим боялся «нанести ребёнку моральную травму… вот он закончит школу…», ещё не хотел обижать жену. «Ты же говоришь, что между вами давно ничего нет», – Надя пыталась понять, что происходит. «Она была со мной, когда я учился, она меня поддерживала, работала, давала мне возможность не думать о деньгах. Я не могу её сейчас бросить…» – Надя видела, что этот разговор Джиму крайне неприятен. О деньгах, которые он потеряет при разводе он ей даже не говорил, но Надя видела, что это тоже было причиной. Получать от Джима больше денег, чем он сам решал ей дать, не получалось. Сколько раз Надя затевала с ним разговор про свою работу. Как же она устала от ежедневных массажей, от болтливых клиенток, от скучной рутины. Её заработок был для Джима пустяком, но бросить работу он ей ни разу не предложил. Она работает и себя обеспечивает – такой уговор и Надя ничего не могла с этим поделать.

А самое обидное, что он её ото всех скрывал. В рестораны в Портленде они не ходили, Джим боялся встретить знакомых, к её знакомым он тоже ходить отказывался. Самое ужасное, что у него не было отношений с Димой и даже её собственные отношения с сыном сильно из-за всей этой ситуации испортились. Впрочем, хотя Надя и не любила об этом думать, они, эти отношения, и так были нехороши. Пока была жива бабушка, всё ещё было ничего, а уж потом они как-то с Димой разошлись. Он учился в колледже, слушался советов Джерри, он ему прямо как дедушка стал, деньги давал, а Дима брал. Ну и что? Она бы тоже брала. Когда сын приезжал на каникулы, они вели только совершенно поверхностные разговоры. Только один раз Наде удалось с сыном поговорить серьёзно, и он ей вдруг высказал свои претензии: она, дескать, была ему плохой матерью. В Америку забрала, но он перед этим почти год без неё жил, заставила его жить с Зиновием и его мерзким сыном Мишенькой, его, якобы, мучали, воровали счастливое детство, ему было плохо, а она ничего не замечала, оставляла одного… да, да, он понимает, что она устраивала свою личную жизнь, но это было «за счёт него». Хорошие матери так не поступают. Надя опешила, ей даже в голову не приходило, что Дима может так думать. Потом он ей говорил, что погорячился, что любит её. Надя поверила, но нехороший осадок у неё остался.

Дима женился сразу после колледжа на довольно симпатичной американской девушке. Была свадьба, знакомство с родственниками: родители в разводе, мама с мужем, папа с женой, бабушки-дедушки, целый клан, а Надя была одна, Джим в свадебных мероприятиях принимать участие отказался. У Нади родился первый внук Николай, а потом внучка Сашенька. С невесткой не сложилось сразу. Надя допускала, что никакой симпатии между ними нет и не будет, но девка вела себя неадекватно: здоровалась сквозь зубы, старалась уйти, никогда не предлагала даже чашки кофе. Дети разговаривали только по-английски, и Надя видела, что Димина и её условная «русскость», Мелиссе крайне неприятна. Семейство там было простоватое, однако шумное и дружное. Что только Надя не делала, чтобы расположить семью к себе: красивые приёмы с хорошей домашней едой, броскими украшениями стола, тонкой посудой, другой на каждую перемену блюд. Гости восхищались, но Надя понимала, что все изыски им по сути ни к чему, только напрягают. Им бы что-нибудь попроще, без претензий. Макароны с сыром, пицца, гамбургеры… про фуа гра они не слыхали, и сам звук французских названий казался этой публике смешным, а Надины ухищрения нелепыми. Самое ужасное, что Дима стал у них своим. Как только Надя с гордостью пыталась прочитать Диме меню, над которым она долго работала, он вздыхал и уговаривал мать, что ничего такого не надо. Порой Наде казалось, что они назло ей так реагируют, умышленно преувеличивая своё кулинарное невежество и «народную простоту». Надя жаловалась Диме на Мелиссино дикое поведение, на что раз и навсегда получила разъяснение:

– Мама, у тебя нет мужа. Это само по себе плохо, но ещё хуже то, что ты живёшь с женатым человеком, ты – не жена, ты – любовница, а это среди порядочных людей недопустимо. Ты приносишь зло в чужую семью, воруешь чужое счастье, а это не по-христиански.

– Ты что же, у нас теперь христианин? Может в церковь ходишь?

– Никуда я, мам, не хожу, но это ничего не меняет. Ты должна с Джимом расстаться. Твой статус постыден.

– Что? Что ты сказал? Ты что, тоже так думаешь, как они? Как твоя Мелисса? Они все ханжи.

– Они не ханжи, они просто другие и ты должна их принять. Научись уважать чужую точку зрения.

– Я-то их принимаю, это они меня принять не могут. Тебе за меня стыдно, что ли?

Дима промолчал, но было очевидно, что он берёт сторону жены. Надя практически совсем перестала ходить к ним в дом, изредка он привозил детей с утра в воскресенье, и Надя с ними натянуто пыталась гулять или играть. Сам Дима всегда уходил, используя время без детей по своему усмотрению. Раз в неделю, когда Дима не был в командировке, они вдвоём ходили куда-нибудь вместе обедать. Платила Надя, считалась, что это она Диму приглашает.

Ждать, что Джим разведется Надя в конце концов перестала. Несколько раз под предлогом того, что ей надо устраивать свою жизнь, она ставила его перед фактом своего ухода в свободное плавание. Действительно она продолжала верить, что кто-нибудь найдётся, чтобы жениться и взять её под своё крыло, но никто не находился. Джим ни разу не возразил против её «свободного плаванья», что Надю очень огорчало. В жизни почти ничего не происходило, материальные проблемы занимали её всё больше и больше, она уже и сама не понимала, стоит ли ей рассчитывать на Джима, или теперь надо полагаться только на себя.

Между тем у дедушки Джерри умерла его француженка. Для Нади это был шок. Нинет очень быстро сгорела от рака мозга. Надя ходила к ней в больницу, видела, как женщина угасает, ужасалась, но подспудно в Надиной голове билась мысль, даже не одна, а две: вот, всё у неё было, а всё равно ничего не помогло… «туда» ничего не возьмешь. Ужас, ужас, но она уйдет, а я… останусь и тогда… а вдруг что-то ещё выйдет с Джерри, когда он будет безутешен. После похорон она взялась старика опекать. Да какие похороны… кремировали, а потом развеяли прах над океаном близ дома. Нинет так сама велела сделать. Грустно, торжественно, страшно, но… красиво. Джерри был, как беспомощный ребёнок, Надя его утешала, жила в доме, готовила, убирала, водила гулять. А однажды, он не мог уснуть, плакал, она пришла к нему в постель, решив, что немного секса пойдет ему пользу, ну просто так, как лекарство… разве она не знала, как утешить мужчину? Знала. А тут всё пошло не так. Джерри сначала раздухарился, тяжело дышал, но у него ничего не вышло, как Надя ни старалась. Он расстроился, попросил её уйти, как будто это она была виновата во всём. Как же она просчиталась! Она не могла ему заменить его умершую совсем недавно жену, она поставила его в стыдное дурацкое положение, унизила, была нетонкой и неприятной. Между ними теперь как кошка пробежала, отношения вроде наладились, но никогда уже не были прежними. Оба делали вид, что ничего не произошло, но Джерри не забыл своё унижение, причиной которого была Надя.

У Джима умер отец и оставил ему наследство. Сколько именно Надя не знала, но Джим купил за 800 тысяч дом в Мауи на Гавайях. Большой, хороший дом на самом берегу, только старый и очень запущенный. Стали его чинить, восстанавливать, Надя ездила на Гавайи систематически и работала наравне с Джимом и местными рабочими. А ещё Джим зачем-то купил большой участок земли под виноградники. Решил заделаться виноделом. У Нади появились кое-какие сомнения по поводу этого пресловутого виноделия, но Джим не стал бы слушать её мнения. Рефрен «я – хирург, я знаю, что делаю» был Наде хорошо знаком. Как будто профессия хирурга автоматически делала Джима умнее и лучше других. Скорее всего он так и вправду думал. Они корчевали, проводили орошение, перестраивали маленький дом под жильё, выжигали траву. Надя на целые выходные уезжала с Джимом загород. Было хорошо, они были только вдвоём, рядом бегали их собаки. Надя ездила на тракторе, готовила простую еду и опять работала до седьмого пота. Ну, конечно, Джим ценил её труд, вклад в общее дело, но было ли дело общим, в этом у Нади возникали серьёзные сомнения. Это был Джима виноградник, Джима дом на Гавайях, она тут была ни при чём. Они ездили в Нью-Йорк, где дочь нашла работу. Каждый раз Надя надеялась, что Джим познакомит её со взрослой дочерью, но он этого не делал. Они гуляли, ходили в магазин, папа и любимая дочка. Надя была лишней. Она тоже ходила по магазинам, покупала, что хотела, Джим отдавал ей потом деньги, они приходили вечером в свой дорогой гостиничный номер, но порознь. Джим как ни в чём не бывало улыбался и задавал ей типично американский вопрос: «Как прошёл твой день?» Ему, наверное, искренне казалось, что всё нормально. Надя спокойно отвечала, что замечательно, ей хотелось плакать, но Джим очень бы её слезам удивился. Не могла она себе такого позволить.

Года четыре назад он ей вдруг купил маленький домик-развалюху в городке около своего виноградного участка. Надя сначала радовалась, строила очередной бизнес-план: открыть магазин вин, где туристы будут дегустировать местные марки. Она загорелась, приглашала специалистов-архитекторов. Дом оказался аварийным, ни на что негодным. Ремонт, а по сути полная перестройка, обошёлся бы в такую сумму, что любой бизнес делался совершенно нерентабельным. И зачем Джим только этот дом покупал? Она же ему в своё время высказывала опасения, что «может зря… что надо бы с кем-нибудь знающим сначала посоветоваться…», а Джим отвечал ей только свое знаменитое: «Я же хирург, забыла? Я знаю, что я делаю. Я умею принимать решения. Мне не нужны советы». Надя злилась, Джим потратил деньги, как бы на неё, а получилось, что деньги были просто выброшены на ветер, дом стоял заколоченный и с каждым годом ветшал всё больше. Вот зачем было такую никчемную рухлядь покупать? Почему он всегда считает, что понимает во всех делах? Так бы и сказать ему: «Самоуверенный ты наш! Сделал глупость? Доволен? Обосрался по всей программе. Вот именно, что ты – хирург, и ничего больше…», но Надя держала своё мнение при себе. Ну высказала бы она его Джиму и что бы это изменило?

В последнее время Дима был всегда в плохом настроении, стало понятно почему: Мелисса дурила, даже сказала, что больше его не любит. Дима страдал, он не понимал, что он сделал не так, в чём его вина, какая муха жену укусила. Объяснить она ничего не могла, или не хотела. Надя считала, что эта сволочь – шизофреничка, или что-то в этом роде. Началась долгая и муторная процедура развода. Это тянулось так долго, что Дима в результате успокоился. Наде даже казалось, что сын снова к ней вернулся, стал прежним, перестал косить под провинциального простого американского парня. Мелисса сама подала на развод, получила больше половины Диминых доходов, дети жили с ней четыре дня, и три с отцом. С отцом – это означало с ней, с Надей. Насколько она страдала, что ей не дают внуков, она не принимает участия в их воспитании, настолько сейчас с внуками у неё был перебор. У Димы явно кто-то появился, он забрасывал к ней детей и немедленно уезжал, а Надя превращалась в няню, именно в няню, не в воспитателя-учителя. Она мыла, сушила волосы, меняла одежду, укладывала спать, варила каши и супы. Когда выходили гулять, Надя убеждалась, что дети вовсе не такие милые, какими они ей на расстоянии казались. Они бегали как бешеные и совсем не слушались, не хотели делать то, что она им предлагала. «Вот дикари… все в неё, в эту дуру Мелиссу. Их теперь не исправишь. Может у них у обоих синдром дефицита внимания? Немудрено. С такой-то мамашей», – Надя злилась. «Почему?» – спрашивали они. «Потому что я так сказала», – Надя страшно раздражалась и ловила себя на том, что от общения с любимыми внуками вовсе не испытывает особого счастья и удовлетворения. Она была запряжена в рутинную бабушкину жизнь и скучала по своей богемной свободе, которая её ещё недавно тяготила. Она ведь и с Димой подолгу не жила, он часто оставался с мамой. Раньше она располагала своими выходными, а сейчас… она тянула лямку. Как же это вышло? Даже собака, которую подарил ей когда-то Джим, теперь казалась сущей ерундой по сравнению с заботами о детях.

Дима так и не позвонил. Где он был, с кем, что делал? Да, зачем ему звонить? Завтра четверг, дети будут с Мелиссой, а ей он их привезёт в субботу, и начнётся суета с перебранками, её раздраженными требованиями говорить по-русски, требованиями выключить компьютер, вымыть руки, убрать игрушки, замолчать… Николай будет её игнорировать, а Саша крепко сожмёт рот и не будет есть кашу. Они поссорятся, дети не захотят идти гулять, даже начнут клянчить отвезти их к маме. «Никакой вам мамы!» – всегда было одно и то же. Надо было что-то в себе изменить, чтобы с внуками подружиться, но Надя не знала, что.

Наде очень хотелось спать, но она ждала звонка Джима. Он обязательно позвонит, ни разу в жизни не пропустил. Ага, вот он. Звонок в тишине квартиры показался Наде слишком резким: