Мне хорошо, мне так и надо…

Надя посмотрела по телевизору новости. По-английски она давно хорошо понимала, не мучилась, спать было ещё рано. Дима не звонил. Надя боролась с желанием сама ему позвонить, хотя знала, что не следует. Говорить не о чем. В ответ на вопрос «как дела?», он ответит, что нормально. «Как дети?» – скажет пару предложений, и Надя почувствует, что ему не до неё, что скорее всего он не один, а она мешает и сын хочет от неё отделаться, но желает быть вежливым. Всё-таки позвонила: «Димыч? Как вы там?» – «Нормально». Ага, ну так и есть: Дима не может или не хочет оставаться с детьми в выходные, он просит её их взять. Возьмёт, куда денешься. Надя детям радовалась, но очень он них уставала, ну просто очень. До такой степени, что уже и удовольствия от их присутствия не получала, и всей душой желала, чтобы Дима за ними приехал и забрал к матери. Ей и самой было за себя стыдно. Но что делать. Надя, наверное, была плохой бабушкой. Дети представлялись ей шумными, невоспитанными, неразвитыми, слишком «американскими», безвозвратно испорченными ненавистной Мелиссой. Ей следовало всё сделать, чтобы детей исправить, но у неё не получалось, и Надя злилась и на себя, и на Диму, и на всех остальных.

Надя всегда делала всё от себя зависящее, чтобы наладить свою жизнь. Рано разведясь, она искала спутника, мужчину, который снял бы с неё ответственность за добывание денег и принятие решений, он должен был бы её поддерживать, любить, лелеять, принять её сына. А она бы была как за каменной стеной. Каждый раз, когда ей казалось, что она такого нашла, всё рушилось, Надя опять оказывалась ни с чем, ей просто не везло.

А потом был стабильный период ожидания перемен: работала тренером, подрабатывала массажисткой, денег было негусто, но Надя всегда уезжала из Ленинграда в отпуск в надежде на перемены, пресловутым «лежачим камнем» она не была. На этот раз был пансионат в Дагомысе. Дима остался с мамой. Там около лифта она встретила «дедушку-финика». Этот немолодой финн сразу проявил к ней интерес, пригласил через переводчика в ресторан. «Ой, ну дед даёт», – подумала Надя, и надев своё короткое эффектное платье, пошла на ужин. Финик оказался щедрым, Надя запомнила икру и шампанское в серебряном ведёрке со льдом. Потом им розы в номер принесли, а главное, финик не приставал, не тащил в постель. Было в дедке достоинство, европейский стиль, вот как Надя тогда ночью о нём вспоминала. Она думала, что одним ужином всё и кончится, но нет, дедуля Эрхо пригласил её в Финляндию. Надя поехала в полной уверенности, что теперь она станет его женой и… прочее «сказочное», но уже в аэропорту Эрхо её охладил. Повёз в гостиницу, и в маленьком гостиничном номере всё ей объяснил. Он женат, жену не любит, но разводиться не будет, так как финансово ему этого не потянуть. У него небольшая компания, которая досталась от тестя, если он разведется, то всё потеряет, а поскольку он не молод, то сначала ему уже не начать, так что… Остальное Надя слушала уже невнимательно. Эрхо говорил, что он её любит, это была любовь с первого взгляда, в которую он не верил, а она оказывается бывает. Он счастлив, что она приехала, и он готов сделать для неё всё, что она пожелает. Пусть только скажет… Всё что в его силах… Надя снова насторожилась. Может она что-то не поняла? Дедушка стал объясняться на примитивном английском, который Надя понимала. Они выпили бутылку шампанского, потом вторую, потом пошли к ней в номер, и там Надя решила закрепить его обещания чем-то весомым. «Надо ему дать, иначе как-то несерьёзно. От меня не убудет, а это может быть важно». Надя решительно села к деду на колени. Эрхо неожиданно, несмотря на возраст, оказался сносным любовником. Он был нежен и невероятно предупредителен: «Всё, Надья, только для тебя, мне ничего не нужно. Я хочу, чтобы тебе было хорошо». К такому Надя не очень-то привыкла.

Он ушёл, а Надя лежала без сна и ей пришло в голову, что даже и хорошо, что она не будет его женой. Ну зачем ей сейчас этот Эрхо с его обвисшим мягким животом и бородавками на спине? У неё всё впереди, рано сдаваться. «Что ты хочешь? Выбирай. Я тебе куплю…» Надя эту фразу запомнила, и сейчас, лежа без сна, принялась «выбирать». Она перебирала в уме разные вещи: домик в деревне? Не пойдет, слишком дорого. Не стоит с этим даже соваться. Машину? Новую – не получится, а вот подержанную – может быть. Шмотки? Ну, это-то конечно. Надо начать с шубы. Может кольцо с бриллиантом? Нет, такое не просят, вот если бы он сам подарил… Кольца он ей не подарил, а вот машину, трёхлетние Жигули, купил без звука и ещё шубу из отличной чернобурки. Они сходили в магазин и оттуда Надя вышла с покупками. Эрхо нёс за ней в машину мешки с несколькими парами обуви и ворохом красивой, добротной одежды. Сколько он оставил в этом магазине? Около тысячи? Ничего, Надя считала себя «дорогой» женщиной. Кто-то мог её «потянуть», а кто-то – нет. В Ленинграде Надя довольно выгодно продала Жигули, к машине им дали ещё набор новой резины. Большие деньги взяла: около пяти тысяч долларов. Мама ни о чём не спрашивала, только как-то укоризненно на Надю смотрела. Впрочем, Надя и не думала маме о всех своих деньгах говорить. Тысячу дала на хозяйство, а остальное… деньги могут понадобиться для чего-нибудь действительно серьёзного. Эрхо она из головы пока не выкидывала. Они вместе съездили ещё раз в Сочи, она брала с собой Диму. Эрхо очень хорошо к мальчику относился. Хоть Надя и решила, что выходить за Эрхо замуж – не вариант, но в глубине души знала, что если бы он её позвал, то несомненно пошла бы. Она была к нему совершенно равнодушна, но удобная обеспеченная жизнь её привлекала. Замуж он её не звал, «ловить» тут было нечего, но позвал в отпуск в Швецию, где опять покупал ей вещи, более дорогие и красивые, чем в Финляндии. Кое-что она потом продала за большие деньги и устроилась работать в модный СПА-салон, которые тогда только начали открываться.

Эрхо со временем совсем забылся, потому что Надя вышла замуж. Ну, то есть не замуж через ЗАГС, но жили они вместе. Мужик был не особо видный, невысокий толстячок, но весёлый и умный, примерно её возраста, с деньгами. Еврей Зиновий. Это можно было бы считать недостатком, но это было как раз достоинством. С евреем можно было свалить, тем более, что Зиновий как раз и собирался это сделать и часто обсуждал с ней детали. Он казался Наде ловким предприимчивым парнем, умел жить, да и мама ей всегда говорила, что «евреи – хорошие мужья». Зиновий был хозяином ресторанного кооператива «Охотничий клуб», модного, в центре города. Подавали медвежатину, лося, бобра, но на этом понты не заканчивались: во дворе стояла настоящая юрта, по нарочито грубым деревянным стенам висели охотничьи трофеи, а публика курила кальян. Зиновий царил в этом мужском охотничьем мире и слыл «своим» в Питерском бомонде. Года два всё было отлично, но потом начались какие-то комиссии, проверки, ревизии и Зиновию с напарником замаячила тюрьма. Напарник сел, а Зиновий как-то отмазался, но ему пришлось всё за бесценок продать и уйти в тень. Кроме как чем-то владеть и делать деньги Зиновий ничего не умел, планы эмиграции стали их навязчивой идеей. В ресторане Зиновий познакомился с американцем Джерри из Портленда, про который они ничего раньше не знали: какой-то Портленд, в каком-то Орегоне. Дядька несколько раз приезжал в Питер и каждый день приходил к другу Зиновию в его ресторан. Русский друг поил Джерри водкой и угощал экзотическими блюдами. Джерри погружался в русскую жизнь и любил её всё больше и больше. Надя приглашала американца домой, потчевала пирожками и борщом. Джерри был задарен хохломскими игрушками и яйцами Фаберже, купленными в лавке при Эрмитаже. Когда встал вопрос об отъезде в Америку, Джерри отнёсся к этому с большим энтузиазмом и обещал помогать. На обещания солидного человека можно было положиться. Зиновий колебался, с ним жил сын-подросток, с женой он давно развелся, а мальчик по каким-то непонятным для Нади причинам, остался с отцом. Надя Зиновия уговаривала уезжать: «Давай, ты что, не понимаешь? Это наш шанс. Что тут сидеть, что тут может быть хорошего? Тебя чуть не посадили, забыл? Он нам там всё сделает… всё будет отлично…» Надя правда не понимала, как можно не хотеть ехать в мечту. Она была на сто процентов уверена, что с помощью Джерри она поднимутся и станут богатыми и счастливыми. Наконец Зиновий решился и уехал по еврейской линии, как и было предусмотрено. Джерри не подвёл: снял квартиру, всем обеспечил, заполнил какие надо бумаги на пособие. Из щедрого гостеприимного хозяина модного ресторана Зиновий превратился в нищего иммигранта, почти не знающего английского и живущего на небольшое пособие. Вряд ли он по этому поводу расстраивался. Надя пребывала в уверенности, что ей надо немедленно ехать, чтобы лично наладить их жизнь. Как только она окажется в Америке, всё будет по-другому. По еврейской линии она уехать не могла, они с Зиновием не были официально женаты, но Джерри нашёл выход: его друг послал ей приглашение и Надя легко получила гостевую визу. Дима остался с мамой. В Америке ей пришлось нажать на по-прежнему пассивного Зиновия, и они поженились. Диму она и раньше оставляла на маму, но теперь она даже не понимала, как вообще забрать сына в Америку. Сама ехать за ним она не могла, её бы обратно могли не пустить. Может и пустили бы, но рисковать она не хотела. Дима прожил без неё в Питере девять долгих месяца. Но так было нужно, для Диминого же блага. Мать по поводу её отъезда не высказывалась: не осуждала, но и не радовалась. Надя не понимала, как так можно. Хоть бы что-нибудь сказала! У Нади всё менялось, а мама сидела в своей раковине, как будто жизнь дочери её не касалась. Вот и брат Петя такой же был. Да, пусть себе сидят, а она – другая.

В Портленде, когда Надя поселилась с Зиновием и его сыном в доме подруги Джерри, Сьюзен, муж открылся ей совсем с другой стороны. Она знала, что Зиновий в неё влюблен, звонил ей из Америки на деньги Джерри, который покупал ему телефонные карточки и звал приехать. Ну приехала и что? С утра до ночи они обсуждали «что делать?» Вопросов собственно было два: надо начинать работать: кем и где? И ещё, как привезти Диму? Про Диму, как Надя скоро поняла, Зиновию было не очень интересно, не то чтобы он был против её сына, нет, просто её сын был её проблемой. Ладно, она сама что-нибудь придумает.

– Золик, тебе надо работать! – она действительно так считала, как могло быть по-другому?

– А зачем? – неизменно отвечал он ей.

– Как зачем? Люди работают, чтобы были деньги.

– И куда это я пойду работать?

– Да, неважно. Надо с чего-то начинать.

– Ну, ты же знаешь, у меня английский неважный.

– Так учи английский!

– Зачем?

– Что ты заладил с этим зачем? Мы никогда никуда не продвинемся без работы.

– Куда нам, Надь, двигаться? Мы же как-то живём.

– Да, живём… на пособие и Джерри помогает.

– И что? Сыты, обуты-одеты, крыша над головой… Если я пойду работать, то больше пособия не заработаю. Буду работать, пособие платить не станут, а так… Дима приедет, нам немного больше будут платить. Чем плохо?

– Всем плохо. Слушать тебя противно. Сколько можно на Джеррины подачки жить.

– Ой, Надь, от него не убудет. Ты даже себе не представляешь, какой наш Джерри богатый.

– Да Джерри и так тебе за твоё «политическое убежище» юристу заплатил. Не хватит ли?

– Надь, уймись. Джерри – мой друг. Друзья не жалеют друг на друга денег.

Зиновий даже не умел быть благодарным. Наде теперь не казалось, что Зиновий умный, никакой он был не умный, просто юморной. Здесь это качество было лишним. Уговорить мужа пойти работать Наде не удалось. Вместо поисков работы, он раскручивал штат Орегон на дополнительные выплаты. Уже без Джерри он нашёл какого-то русского врача, который оформил на сына Мишеньку какую-то важную справку, Мишенька был объявлен «инвалидом» и стал получать небольшую пенсию для тех, кто не в состоянии работать. Для Нади это было неприемлемо, и даже не из-за каких-то высоких принципов, а просто потому, что денег было слишком мало. Ради этих крох никуда не стоило ехать. Тоже мне американская мечта! Она стала за деньги убирать дом Джерри и дома его друзей, создала секцию художественной гимнастики. Деньги совсем небольшие, но Надя начала работать через месяц после своего приезда, и гордилась своими первыми зарплатами в долларах. Половину она посылала матери в Питер. Зиновий по-прежнему ничего не делал, ездил на старой, купленной Джерри, машине в гости к другу и там они напивались, как Джерри считал, «по-русски».

А вот как получить в Америку Диму придумал всё-таки Золик. Махинация была как раз в его духе: уговорили Соколова приехать в гости в Нью-Йорк и привести с собой сына. Через неделю, вдоволь нагулявшись на Надины деньги на Манхеттене и посидев в Брайтонских ресторанах, Соколов уехал, а Диму Надя забрала в Портленд. Мальчик от неё немного отвык и поначалу не понимал, что будет теперь здесь жить всегда. Чужой небольшой дом, чужой язык в школе, чужой незнакомый парень рядом, чужой Золик… Диме на новом месте не понравилось. Жизнь проходила в непрерывном напряжении. Надя много работала, уставала, учила английский. Подала на грин-карту и терпела Золика из-за документов. К Диме Зиновий относился безразлично, но скорее по-доброму, чего нельзя было сказать про 18- летнего Мишеньку, который девятилетнего Диму шпынял по поводу и без повода. «Эй ты, как тебя там, иди сюда…Эй ты, пошёл вон отсюда», – кричал он мальчику. «Я тебе дам вон!» – в запальчивости кричала Надя, если ей удавалось услышать, как неприятно Миша общается с Димой, но чаще всего она ничего не слышала, а Дима не жаловался. Когда Надя просила Золика поговорить с Мишей, муж всегда брал сторону сына, которого он называл «несчастным» мальчиком. Золик тупо бухал, вместо того, чтобы хоть что-то делать. На Надины требования пойти учиться, хотя бы учить английский, отвечал, что ему уже под сорок и это тяжело. В Питере он выживал, подворовывая, привычно крутясь в мутной воде. Здесь такие навыки не понадобились, другого он не умел и не хотел. Все ему почему-то были должны: Надя должна, Джерри, Америка. Ей было чуть за тридцать, и она как и прежде считала, что у неё всё впереди.

Получив грин-карту, Надя совсем было собралась от Золика уйти, но забеременела, обрадовалась и решила ребёнка оставить. Значит такова её судьба, Золик – хороший отец. Надя, полностью уверенная, что новость про ребёнка мужа обрадует, накрыла стол, поставила бутылку вина и торжественно объявила, что у них будет ребёнок, может даже девочка. Сцена была ужасным «дежа вю»: Золик сказал, что никакого ребёнка он не хочет и надо делать аборт. Надя нашла себе маленькую студию, через пару дней уехала и на этой же неделе сделала аборт. Одна растить ребёнка она была не готова. Золик приходил извиняться, умолял вернуться, буквально валялся в ногах. Наде было так плохо, страшно и одиноко, что она дала себя уговорить. И полугода не прошло, как она опять забеременела. Зиновий снова устроил истерику, кричал, что нельзя заставлять мужчину насильно быть отцом, что это несправедливо, что они не могут сейчас себе позволить ещё одного ребёнка. А что тут удивляться? Он в своё время и Диму не стал усыновлять. Вот Джерри был готов его усыновить, но Надя не захотела. Несколько раз, кстати, об этом потом жалела. На этот раз Надя сделала аборт без особых эмоций: от такого ленивого и говнистого папы ей ребёнок был не нужен. От Зиновия она твердо решила уйти, но сначала ей надо было «выписать» в Америку маму. Одной ей не справиться. Дима был ещё совсем маленький, а ей необходимо было работать. Золик активно включился в заполнение бумаг, чтобы мама могла приехать. Всё удалось, и маму «посадили» на социал. В таких вопросах Золику не было равных. Надя с мамой и Димой стали жить отдельно, а Золик с сыном, как ей потом стало известно, уехали в Пасадену. Социал был везде одинаковым, а калифорнийское солнце этим трутням показалось более привлекательным, чем орегонский дождь. Джерри женился на молодой француженке арабского происхождения, своей учительнице по йоге, и денег Зиновию больше, видимо, не давал.

Надя не жила с мамой давно, и они друг от друга отвыкли. Мама согласилась приехать только при условии, что Надя и Пете с семьёй поможет перебраться в Америку. Как она это будет делать, Надя совершенно себе не представляла, но маме пообещала, что так и будет.

Петю она действительно в Портленд перетащила. Его стоило серьёзных усилий и денег. Увалень Петя, рукастый, но чуждый интеллектуальных усилий, его клуша жена и три сына, тогда ещё подростки. Компания непритязательная, безынициативная, ждущая от неё каждодневного руководства. Надя у них «молодец», она не даст пропасть, она направит. «Наденька, надо Пете помочь. У него дети…» Мама тоже ждала от неё действий, направленных на Петино благоденствие. Подтекст был такой: «Ты его сюда притащила, он теперь – твоя ответственность». Ничего себе, и так жизнь трудна и тут ещё Петино семейство. Хотя, что говорить: Наде было приятно, что теперь вся семья смотрела на неё, американку, снизу вверх, ждали он неё совета и поддержки. Она была «главная», они от неё зависели. Джерри устроил Петю строителем в компанию своего приятеля. Петя клал паркет, зарабатывал совсем неплохо, хотя и очень уставал. Мама часто говорила о «бедном Пете» и вздыхала. Да, что же это такое: вокруг неё все «бедные»: бедный Мишенька, бедный Петя, и Дима «бедный». Надя злилась, она тоже уставала, но мама вовсе её бедной не считала. Тренерскую работу она полностью оставила, денег она приносила совсем немного, а нервы она с этими дурами-американками мотала, будь здоров. Тоже мне… художественные гимнастки. Любая корова или даже свинья хотела участвовать в соревнованиях, никто не замечал своей уродливости и неспособности к спорту вообще и к художественной гимнастике в частности. Девочки считали себя красавицами и их мамы настаивали, что «девочке хочется, ей интересно…», искренне не понимая, почему за их деньги они не могут получать услугу от тренера. Наде было противно, американскую модель насчёт «я могу, если хочу», она тогда не понимала. Подобные спортсменки на соревнованиях казались в России дикостью, а уважающий себя тренер ни за что бы не согласился выставлять себя посмешищем. Надя считала, что она права. Да, бог с ней, с тренерской работой, Джерри устроил её в свой фешенебельный, самый дорогой в городе закрытый спортивный клуб массажисткой. Сначала работа казалась Наде замечательной, её ценили, давали хорошие чаевые, клиентки стали с ней болтать и называть подругой. Надя пристрастилась ходить по выходным в маленькие кафе в Перл-Дистрикте, богемном тусовочном пятачке, где собирались за кофе с пирожными скучающие богатые тётки, чтобы поболтать про своих мужей и увлечения: разные кухни, макраме, эзотерические верования, способы похудения, и снова… муж, муж, муж, изредка дети… Надя от них не отставала. То рисовала акварелью, то валяла шерсть и делала разных забавных зверей. Сама себе она представлялась художницей, мастером. Вот бы перестать ходить на ненавистную работу и полностью посвятить себя творчеству. В глубине души Надя мечтала свои художества продавать, желательно за большие деньги. Свои поделки она с надеждой приносила в кафе показать подругам, но им даже в голову не приходило что-то попросить, даже в подарок. Надя приглашала американок к себе на «русский стол». Как уж она ухищрялась: синие гжельские сервизы, шесть смен различных блюд, посреди стола инсталляция из матрешки и хохломы, в углах висят большие павловопосадские платки. Дамам всё нравилось, они очень любили ходить к Наде и есть мамины пирожки. Дима учился, по-русски разговаривать не любил, хотел быть как все, американцем. Русскую бабушку скрыть было, конечно, невозможно, но она среди мальчишек считалась своей, угощала и научилась здороваться и прощаться по-английски. Когда приехал Петя, маму переселили в социальную квартиру в башне на Клей-стрит, в самом центре. Надя считала, что маме там лучше, вокруг много женщин её возраста, большинство русских. А у неё она была целый день одна. К Пете мама ездила очень часто, иногда Надя после работы тоже отправлялась повидать родственников, когда она заходила в комнату, мама с Петей, только что о чем-то оживленно разговаривавшие, немедленно замолкали. Надя чувствовала себя лишней, наверное, без неё им было лучше. Это было обидно, необъяснимо. Надя старалась на особую близость мамы с Петей внимания не обращать. Они другие, а она – вот такая, какая есть.

У Пети всё было хорошо, он бегло стал разговаривать по-английски, ребята его ходили в школу. Почему он вдруг засобирался домой в Питер, она даже не поняла. Что ему было не так? «Пора нам, Надь, пора», – загадочно говорил Петя. «Почему? Зачем вам туда ехать?» – Надя отказывалась понимать брата. Разговор не клеился, и Надя решила, что может всё к лучшему. Пусть себе возвращается, попробовал и хватит. Что бы в жизни не случалось, она всегда старалась себя уговорить, что «так и надо, всё к лучшему». Брат с семьей уехал, предварительно, максимально до последнего цента, использовав кредитные линии своих многочисленных карточек, которые он не уставал открывать, пользуясь простотой процесса. Из «глупой» Америки они увозили десятки чемоданов и коробок, зная, что кредитные компании будут их искать, но не найдут. Все радовались, что их не поймают, что всё так хорошо получилось. Ничего, небось не обеднеют капиталисты. Надя понимала, конечно, что это было, в сущности, воровством, но брата не осуждала. Ей была немного противна их жадность, но сама она знала, что тоже способна на нечто подобное. Обворовать человека – неприемлемо, а вот компанию, причём мультимиллионную – это и не воровство вовсе, это маленькая хитрость, вполне допустимая, потому что тебя не поймают и тебе ничего не будет.

После отъезда брата в Надиной жизни ничего особо не изменилось. Дима успешно учился, поступил в университет, жил в другом городе. Надя жила светской жизнью с подругами-клиентками. Самой её близкой подругой стала жена Джерри, Нинет. Высокая, красивая, стройная девушка, говорящая по-английски с трогательным французским акцентом. Нинет была «паган», язычница, поклоняющаяся не богам, а силам природы. Она погружалась в трансы-нирваны, заряжалась в медитациях от космических сил, читала какие-то тексты индийских мудрецов, через йогу ей открывались непостижимые истины. Простая жизнь без мяса, излишеств, погружение в себя, отрешение от повседневных проблем и познание мира. Надя тоже стала «погружаться», свято веря, что теперь она будет медленнее стареть и достигнет простого счастья бытия через созерцание и растворение в природе. Джерри, которому наскучили русские пьянки, обожал свою француженку, украсил дом индийскими резными божками, начал интенсивно заниматься йогой и учил французский язык. В его доме устраивались праздники, где была только индийская еда и женщины приходили, одетые в сари. Надя была от всего этого в восторге. По утрам она подолгу сидела в позе лотоса и слушала, как в её теле открываются чакры, по венам течёт здоровая кровь, пульсирующая в активных узлах. Всё было просто отлично, но Надя никак не могла полностью избавится от чувства зависти к Нинет. Вот девке повезло – так повезло. Обычная бедная эмигрантка из Франции, арабка, и вдруг увела у неё Джерри. Это был «её» Джерри, а Нинет «без труда вытащила рыбку из пруда». У неё не просто богатый муж, а очень богатый. Ну есть у него взрослая дочь и что? Джерри старый, даже если Нинет достанется только половина… это колоссальные деньги. Огромный дом в Портленде, дом в Калифорнии, ещё один дом дед построил на самом берегу, специально, кстати, для своей Нинет, чтобы она на песке йогой занималась. От воды максимум метров 20, не больше, волны прямо в панорамные окна плещут. Из их огромной двуспальной кровати видно море, до него рукой подать. Ну спит Нинет со старикашкой, и дальше что? Она бы тоже не против. Ради моря в постели можно и потерпеть. Ах, дура она дура. Если бы он Диму усыновил, может сейчас бы всё по-другому было. И вообще надо было настойчивее быть, а сейчас поздно, у Джерри есть обожаемая Нинет. Было обидно, Надю грызла досада. Опять не повезло. Нинет разумеется не работает, а она делает каждый день по пять массажей, болтает о разной ерунде, стараясь, чтобы за болтовней клиентка не заметила, что массаж она получает с ленцой, по минимуму, Надя в основном сидит около стола на высокой табуретке и гладит голову. Как же ей это всё надоело! Не передать. А как не работать? На что жить? Почему никто не предлагает ей руку и сердце? Она бы взяла.

Нельзя сказать, что Надя ничего в этом направлении не предпринимала. Клиентки-подруги знакомили её с разными мужчинами. С некоторыми она заводила быстротечный роман, но все они были какими-то неприятными: то жадными, то глупыми, то вообще принимались напропалую жаловаться ей на неудачи или скуку, не понимая, что с женщиной так себя не ведут. Они никто и жениться-то не собирались, и любовниками были никакими, и подарков не дарили, в ресторане и то мялись и жались перед всегда скромным счётом, может ждали, что Надя предложит заплатить свою часть. Фу, гадость. Американские мужчины падали в Надиных глазах всё ниже и ниже. Ну и на черта они такие были ей нужны. Наде опять не везло. Она временами даже вспоминала финика Эрхо, тот хоть щедрый был.