Джейн Эйр

Эта просека продолжалась вплоть до самой деревни, куда я шла с письмом миссис Ферфакс. Пройдя половину пути, я присела на круглом камне, который служил указателем дороги в поле. Подобрав салоп вокруг себя, и запрятав руки в муфту, я нисколько не чувствовала холода, хотя начинало морозить очень сильно, что, между прочим, показывал небольшой ручей, образовавшийся от недавней оттепели и теперь покрывшийся льдом. Я смотрела со своего места на Торнфильд, на его серые бойницы и леса, обращенные на запад. В этом положении пробыла я до тех пор, пока солнце не скрылось за деревьями, и не бросило из-за них своих последних багровых лучей. Тогда я обратилась на восток.

Прямо передо мной над высоким холмом выплывал на безоблачное небо месяц, еще бледный, как облако, но уже освещавший спокойное село, полускрытое между деревьями, над которыми высоко поднимался голубой дым, выходивший из труб деревенских хижин. Несмотря на милю расстояния от деревни, я, однако ж, ясно могла слышать смутный гул, обличавший проявление жизни. Ухо мое различало также журчание потоков, протекавших в незнакомых для меня долинах, которыми была окружена эта деревня. Ничем более не нарушалась торжественная тишина этого спокойного вечера.

Скоро, однако ж, грубый и довольно резкий шум, состоявший из конского топота и звона металла, нарушил это безмолвие природы и совсем уничтожил легкие, едва слышные переливы ручейков и смутного говора людей. Так, на картине, твердая масса какой-нибудь скалы, или грубые пни большого дуба, совершенно сглаживают эффект воздушной лазури с ее бирюзовым отливом от солнечных лучей.

Шум становился яснее и яснее; конь приближался, хотя извилины лесистой дороги еще скрывали его от моих глаз. Я только что оставила свой камень, и остановилась на краю узкой дороги в намерении переждать близкую, неминуемую встречу. В те дни была я молода, и пылкое воображение, пользуясь удобным случаем, не преминуло представить моему умственному взору фантастические ряды светлых и темных картин: сказочные воспоминания детских лет соединились теперь с игривыми и живыми мечтами зрелой юности. Заслышав коня, приближавшегося медленным и ровным шагом, я вдруг припомнила целый ряд волшебных сказок, где в гигантских размерах обрисовался передо мной дух Северной Англии по имени Гитраш, который в форме лошади, мула или огромной собаки обозревает пустынные дороги и встречается иной раз с запоздалыми путешественниками, точь-в-точь как этот конь, подходивший ко мне.

Был он уже очень близко, хотя все еще невидим для глаз; но вдруг в дополнение к конскому топоту я услышала шорох в ближайшем кустарнике, и вслед за тем из-за густого орешника проскользнула огромная пестрая собака, сделавшаяся теперь предметом моего исключительного внимания. Длинная шерсть, огромная голова, львиная осанка в совершенстве олицетворяли в ней сказочного Гитраша в том виде, как повествовала о нем красноречивая нянька Бесси. Уже я ожидала, что он бросит на меня свой страшный, сверхъестественный взор; но, сверх чаяния, собака прошла мимо, ласково виляя длинным хвостом, как будто в ознаменование дружеской встречи. Затем появился высокий, статный конь, и на спине его – всадник со всеми принадлежностями человеческой фигуры. Этим видением рушилось волшебное очарование. Гитраш всегда путешествует один, в сопровождении иной раз подвластных ему духов, которые, однако ж, в английских сказках, не принимают человеческого образа. Нет, это не Гитраш; это был просто путешественник, проезжавший, вероятно, в Милль-кот. Он молча проехал мимо, и я пошла своей дорогой. Но сделав несколько шагов, я обернулась, привлеченная странным грохотом, как будто от падения тяжелого тела. За мною ясно послышался раздосадованный голос: «Ну, какого черта теперь делать!». Конь и всадник барахтались на земле; они оба потеряли равновесие и упали, проезжая через замерзшую лужу. Собака, припрыгивая, воротилась назад и, увидев своего хозяина в затруднительном положении, принялась лаять во всю пасть, рассчитывая, вероятно, призвать кого-нибудь на выручку. Обнюхав потом низверженного всадника и лошадь, она опрометью бросилась ко мне, и больше, конечно, ей нечего было делать, потому что никто, кроме меня, не мог явиться на ее призыв. Я смело подошла к путешественнику, который между тем старался высвободить из стремян свои ноги. Его движения были столь правильны, ловки и сильны, что, очевидно, он не мог слишком ушибиться; однако ж, я спросила его:

– Не ушиблись ли вы, милостивый государь?

Он бормотал про себя какие-то энергичные фразы, и я не дождалась от него положительного ответа.

– Что я могу для вас сделать, сэр? – спросила я опять.

– Станьте подальше, если вам угодно, или вовсе убирайтесь прочь, – отвечал он, вставая сперва на колени, а потом на ноги.

Я отошла в сторону и сделалась безмолвной свидетельницей тяжелой, отчаянной борьбы, сопровождаемой, с одной стороны, кряхтеньем и стоном лошади, с другой – неугомонным лаем и воем собаки. Несмотря на бесцеремонное приглашение удалиться прочь, я, однако ж, хотела видеть, чем кончится это приключение. Через несколько минут лошадь благополучно поднялась на ноги, и собака замолчала, повинуясь строгому приказанию хозяина. Путешественник между тем, нагнувшись, ощупал свои ноги и колени, как бы желая удостовериться, не повреждены ли его кости. Вероятно, чувствовал он довольно сильную боль, потому что, прихрамывая, подошел к камню и сел. Это был тот же камень, на котором я делала свои наблюдения незадолго перед тем.

Желая, во что бы ни стало, оказать какую-нибудь помощь и принять деятельное участие в этом приключении, я опять подошла к сердитому джентльмену.

– Если вы ушиблись, сэр, и нуждаетесь в посторонней помощи, я могу послать к вам кого-нибудь из Торнфильда или из этой деревни.

– Ничего не нужно, благодарю, кости не переломлены.

И он опять ощупал свою ногу, но на этот раз сильная боль вырвала из груди его невольный стон.

При остатке дневного света и мерцании луны я могла теперь ясно разглядеть страждущего путешественника. Его фигура была укутана в дорожный плащ с меховым воротником, застегнутым стальною пряжкой; подробности ускользали от моих наблюдений, и я заметила только, что, при среднем росте, была у него весьма широкая грудь. Черты его смуглого лица были суровы и угрюмы; в глазах еще искрился сильный гнев; он перешел за юношеский возраст, но еще не достиг степенной середины: ему могло быть около тридцати лет. При некоторой застенчивости я не чувствовала ни малейшего страха, когда стояла перед ним. Будь он прекрасным молодым человеком с героической физиономией, я не осмелилась бы расспрашивать его против воли и никак не решилась бы навязываться с услугами, которых от меня не требовали. Едва ли когда удавалось мне видеть прекрасных юношей, и ни разу я не говорила с ними во всю свою жизнь. Я любила теоретически и всей душою уважала красоту, изящество, любезность; но если б пришлось мне встретить эти свойства воплощенными в мужской фигуре, я, без сомнения, не могла бы чувствовать к ним ни малейшей симпатии и, руководимая тайным инстинктом, бежала бы от них, как от огня, от молнии, от всего, что поражает своим блеском.

Если б этот самый незнакомец улыбнулся или вздумал шутить, когда я вступила с ним в разговор, если б даже он отказался от моих услуг с благодарностью и веселым тоном, я немедленно пошла бы своей дорогой, не думая возобновлять своих расспросов; но так как путешественник был угрюм, сердит и довольно груб, то я совершенно овладела своими чувствами и продолжала стоять перед ним, когда он еще раз махнул рукою, рекомендуя мне убираться прочь.

– Нет, милостивый государь, – сказала я решительным тоном, – я не могу оставить вас в такой поздний час и в таком уединенном месте. Позвольте мне, по крайней мере, помочь вам сесть на лошадь.

Первый раз взглянул он на меня пристально, удивленный, конечно, моей настойчивостью.

– Мне кажется, вам самой следует теперь быть дома, если только есть у вас дом в этой округе, – сказал сердитый джентльмен. – Откуда вы идете?

– Вон из-под этого пригорка, – отвечала я, указывая на Торнфильдский замок. – Я вовсе не боюсь гулять в позднюю пору, если только светит луна. Если хотите, я с удовольствием сбегаю для вас в эту деревню: я иду туда с письмом.

– Вы живете под этим пригорком, стало быть, в этом большом доме с бойницами?

– Точно так.

– Чей это дом?

– Господина Рочестера.

– Знаете ли вы господина Рочестера?

– Нет, я никогда не видала его.

– Стало быть, он не живет в своем доме?

– Да.

– Не можете ли вы сказать, где он теперь?

– Не могу.

– Вы, разумеется, не служанка в этом доме? Вы… если…

Он остановился и бросил проницательный взгляд на мой костюм, чрезвычайно простой и незатейливый: на мне был мериносовый салоп и черная бобровая шапочка; все это могло принадлежать горничной знатной леди. Путешественник, очевидно, затруднялся в своих догадках: я помогла ему.

– Я гувернантка.

– А, гувернантка! – повторил он. – Cовсем забыл! Гувернантка!

И он опять бросил пытливый взгляд на мой костюм. Минуты через две он поднялся на ноги; но при этом движении на лице его выразилась мучительная боль.

– Вам нет надобности бежать для меня в деревню, – сказал он, – но не хотите ли помочь мне сами?

– Извольте.

– Нет ли у вас зонтика, который бы я мог употребить вместо палки.

– Нет, сэр.

– Ну, так потрудитесь поймать за узду мою лошадь и приведите ее ко мне: ведь вы не боитесь?

Напротив, я очень боялась лошадей; но теперь, когда приказано, я решилась повиноваться. Положив свою муфту на камень, я тихонько подошла к высокому коню и постаралась схватить узду; но животное, так же как его хозяин, было в сердитом расположении духа и никак не позволяло мне подойти к своей голове. Употребляя бесполезные усилия, я в то же время смертельно была напугана грозным топотом его передних ног. Путешественник расхохотался.

– Я вижу, – сказал он, – гора никогда не подойдет к Магомету, и все что вы можете сделать, так пособить самому Магомету взобраться на гору. Пожалуйте сюда, мисс гувернантка.

Я подошла.

– Извините, – продолжал путешественник, – если необходимость заставит меня без церемонии воспользоваться вашими услугами.

Говоря это, он положил на мое плечо свою тяжелую руку и, облокотившись таким образом, поковылял к своему коню. Раз ухватившись за узду, он немедленно овладел им и вспрыгнул на седло, делая при этом страшные гримасы, выдававшие его внутренние страдания. Все это время собака суетилась около него.

– Теперь, – сказал он, принимая спокойный вид и перестав закусывать свою нижнюю губу, – теперь потрудитесь подать мой хлыстик: он лежит вон там, под кустом.

Я отыскала и подала.

– Благодарю вас, мисс гувернантка. Спешите теперь со своим письмом и возвращайтесь домой как можно скорее.

Пришпоренный конь взвился на дыбы, махнул хвостом и поскакал; собака с радостным лаем помчалась по его следам, и все трое в минуту исчезли из моих глаз.

Я подняла муфту и пошла своей дорогой, раздумывая о приключении, конечно, весьма неважном и без всяких романических моментов; но происшествие это, однако ж, наложило печать резкой перемены, по крайней мере, на один час моей однообразной жизни. Человек просил моей помощи, необходимой для него в критическую минуту, и я оказала ему эту помощь. Пусть ничтожен этот факт сам по себе и с высшей точки зрения; но все же он действительный факт, видоизменивший на одно мгновение мое грустное бытие, в котором я столько скучала. Новое лицо было теперь то же, что новая картина, введенная в галерею моей памяти, и оно нисколько не походило на все другие картины, хранившиеся там: во-первых, это было лицо мужчины; во-вторых, лицо смуглое, суровое, выразительное. Я все еще видела его своим умственным взором, когда пришла в деревню и отдала письмо в почтовую контору; я видела его и на обратном пути домой, спускаясь с высоких холмов. Подойдя к большому камню, я приостановилась на минуту, оглянулась кругом и прислушивалась в смутной надежде, что, может быть, опять копыта лошади зазвучат на безмолвной дороге, и всадник в черном плаще, с ньюфаундлендской собакой явится перед моим изумленным взором; но я видела только плакучую иву, освещенную бледным лучом месяца, и слышала только слабое дуновение ветра, жужжавшего между деревьями вокруг Торнфильда. Взор мой, обращенный в ту сторону, встретился с огнем, горевшим на окне: это мне напомнило поздний час ночи, и я ускорила свои шаги.

Я возвращалась неохотно и с каким-то болезненным замиранием сердца. Перешагнуть через ворота Торнфильдского замка, значило опять воротиться к однообразной жизни: пройти безмолвный коридор, спуститься по темной лестнице, отыскать свою уединенную маленькую комнату, встретиться потом с доброй старушкой и провести длинный зимний вечер с нею, и только с нею, это значило окончательно загасить слабое впечатление, произведенное прогулкой, и опять опутать свои способности сетью однообразного и слишком спокойного бытия. Нет сомнения, что эта жизнь, скромная и тихая, имела свои неоспоримые преимущества; но теперь они потеряли для меня всякую цену. Сердце мое стремилось в эту пору к бурям кочевой, неизвестной жизни, сопряженной с бесчисленными опасностями; для меня нужен был горький опыт, способный заставить меня желать опять этого безмятежного спокойствия, среди которого изнывал мой дух. Представьте человека, просидевшего неподвижно недели три «в спокойных вольтеровских креслах»: не естественно ли ему желать прогулки, чтоб подышать чистым воздухом и привести в правильный порядок задержанное кровообращение? Застой в способностях требовал сильного нравственного толчка, способного оживить деятельность моей духовной природы.

Я помедлила несколько минут у ворот; постояла на лужайке; прошлась взад и вперед по мостовой: ставни стеклянных ворот были закрыты, и я не могла разглядеть, что делалось внутри. Взоры моего тела и души насильственно отрывались от этого мрачного дома, разделенного, как мне казалось, на многочисленные ряды запустелых келий и перегородок, и еще раз хотелось мне взглянуть на беспредельное небо, на этот голубой океан, где торжественно, не стесняемая облаками, плавала луна, которая теперь, выскользнув из-за холмов, как будто прямо смотрела на меня с высоты величественного горизонта. И опять я залюбовалась на это скромное светило ночи, и на эти трепетно мерцавшие звезды, переполнившие благоговейным трепетом мою душу. Но… ничтожные обстоятельства низводят нас на землю: как только в коридоре пробили часы, я отвернулась от луны и звезд, отворила дверь и вошла.

В коридоре, сверх чаяния, было очень светло. В обыкновенное время он освещался висевшей на стене бронзовой лампой; но теперь яркий свет заливал и его, и нижние ступени дубовой лестницы. Это красное зарево распространялось из большой столовой, отворенной на обе половинки дверей; огонь, пылавший за экраном, озарял мраморный очаг и медные прутья решетки, бросая в то же время яркий отблеск на пурпуровые драпри и полированную мебель. При этом блеске я различила группу людей подле камина и услышала смешанные веселые голоса, между которыми заливался перекатной трелью голосок Адель; но вдруг дверь затворилась, и я не могла долее продолжать своих наблюдений.

Я поспешила в комнату миссис Ферфакс, где опять нашла яркий огонь, разведенный в камине; но зато не было тут ни свечи, ни миссис Ферфакс. Вместо обыкновенных предметов, я, с приятным изумлением, увидела на ковре перед решеткой большую пеструю ньюфаундленскую собаку, точь-в-точь похожую на волшебного Гитраша, встреченного мною на перепутье. Собака растянулась перед камином с большим комфортом и смотрела на огонь. Нисколько не сомневаясь, что умный и расторопный пес принадлежал моему незнакомцу, я вспомнила его кличку и, выступив вперед, закричала: «Лоцман!». Собака весело вскочила на ноги и, подбежав ко мне, принялась меня обнюхивать. Отвечая на мои ласки, она залаяла, завиляла хвостом, наконец, в довершение эффекта перекувырнулась и растянулась у моих мог. Это служило очевиднейшим признаком, что Лоцман угадал во мне свою дорожную знакомку; но все это отнюдь не объясняло, как он очутился здесь, одинокий, в комнате миссис Ферфакс. Чтоб объяснить это явление, я позвонила, и на мой призыв прибежала Лия.

– Откуда взялась эта собака?

– Она прибежала с барином!

– С кем?

– С мистером Рочестером: он только что изволил приехать.

– Право? Не у него ли теперь миссис Ферфакс?

– Да, и мисс Адель тоже: они в большой столовой, а Джон уехал в город за доктором. Мистер Рочестер упал на дороге с лошади и повредил себе ногу.

– Лошадь упала недалеко отсюда, в просеке перед деревней?

– Точно так: она поскользнулась при переходе через мерзлую лужу.

– Хорошо; потрудись принести мне свечу.

Исполнив это приказание, Лия воротилась в сопровождении миссис Ферфакс, которая вполне подтвердила ее слова, прибавив, что доктор Картер уже приехал и осматривает теперь ногу мистера Рочестера. Затем она выбежала опять, чтоб распорядиться насчет чаепития, а я пошла наверх скинуть дорожное платье.