Лоренция. Выжить вопреки

И несмотря на бытовые трудности, в народе царил искренний оптимизм. Советские граждане свято верили в светлое будущее и построение коммунизма. Патриотические чувства были невероятно сильны: люди гордились своей огромной страной, ее масштабными достижениями и особенно — великой Победой. В обществе существовало нерушимое чувство сплоченности.

Но вопреки этому всеобщему оптимизму и вере в коммунистические идеалы, в воздухе незримо витала подсознательная тревога. Искренний патриотизм соседствовал с глухим, затаенным страхом, ведь даже в самые благополучные времена находились те, кто ради выгоды или из зависти был готов настрочить донос на соседа в КГБ.

Родители Лоренции особенно остро ощущали эту невидимую опасность. Анастасия Николаевна, мать девочки, в юности училась на журфаке, но была сослана на Север за смелую статью о зверствах большевиков. От неминуемой гибели в лагерях ее спасла лишь заступничество матери — Лидии Ивановны, легендарного героя войны. Но темная тень прошлого никогда не покидала Анастасию. Женщина жила в непреходящем страхе, что семейные тайны будут раскрыты, и она вновь окажется в безжалостных лапах репрессивной машины. Ее печальные глаза и изнуряющие головные боли служили молчаливым свидетельством этих многолетних страданий.

Больше всего Анастасия боялась за свою мать — Лидию Ивановну, которая со времен революции была вынуждена скрываться под фальшивой фамилией, чтобы утаить свое дворянское происхождение. Маленькая графиня Лидия Соболева в тот кошмарный день, когда красные комиссары ворвались в их родовое гнездо и безжалостно вырезали всю семью, в один миг превратилась в безродную сиротку Лидочку. С тех пор она существовала с вечным чувством страха и вины за то, что выжила, пока ее родные легли в сырую землю. Ей было невыносимо жить под чужим именем, лишь шепотом, содрогаясь от каждого шороха, рассказывать дочке и внучке о своем дворянском детстве, прятать в тайнике старинную иконку и молиться в глубокой темноте.

Мать Лоренции видела эти скрытые слезы, и это знание ее медленно убивало. Высокая, хрупкая, с белоснежной кожей, Анастасия словно сошла со старинного полотна. Ее длинные светлые волосы ниспадали каскадом, оттеняя глубокие карие глаза, в которых навсегда застыла грусть. Алые губы отчетливо выделялись на фоне аристократической бледности лица, подчеркивая изящные, благородные черты. От нее исходил тонкий аромат лаванды и старинных книг, а походка оставалась легкой и грациозной, словно у истинной королевы. Она напоминала тонкую восковую свечу, пламя которой дрожало на ветру, но упрямо не гасло. Такой запомнила Лоренция свою маму. А еще она навсегда усвоила, что страх лежал на их доме, как вечный, густой туман.

Отец Лоренции, Альберто Бенетти, был сицилийцем до мозга костей, несмотря на то что родился в суровых условиях сибирского ГУЛАГа, куда его родителей депортировали в 1944 году. Невысокого роста, с вечно взъерошенными темными волосами и удивительно пронзительными, как лед, голубыми глазами, он обладал несгибаемой силой духа. Его оптимизм был поистине заразителен. И хотя его израненное сердце отчаянно тосковало по солнечной Сицилии, которую он никогда не видел, и по оставшимся там родственникам, жизнелюбие Альберта не могли сломить никакие невзгоды. Его жесткая щетина, щекотавшая нежные щеки маленькой Лоренции при каждом поцелуе, ощущалась ею как прикосновение теплого солнечного луча к заснеженному полю. Вопреки тяжелой судьбе, этот мужчина излучал искреннюю теплоту, согревая все вокруг.

Его веселый голос часто напевал «La ballata di Pinocchio» Адриано Челентано — песню, которую он впервые услышал в 1972 году, когда на свет появилась Лоренция. Для их маленькой семьи эта мелодия стала негласным символом надежды. Несмотря на то что в СССР свирепствовала жесткая цензура и зарубежная эстрада была недоступна широкой публике, отец знал тексты многих итальянских хитов, находившихся под запретом.

Трудясь спортивным комментатором и регулярно выезжая в командировки в Восточную Европу, он умудрялся тайно привозить контрабандные виниловые пластинки. Из-за этого опасного увлечения в их квартире то и дело случались милицейские облавы, внезапные обыски, изнурительные допросы и полные конфискации дефицитных вещей. Несколько раз Альберта арестовывали.

Лоренция до мельчайших деталей помнила случай, когда отец вернулся из Восточной Германии, раздобыв где-то диковинные кокосы и бананы. Не успел он переступить порог, как в дверь оглушительно постучали. Папа едва успел попросить Лоренцию унести три тяжелых кокосовых ореха в ее комнату, самую теплую в доме, и оставаться там, «пока злые дяди не уйдут». Ей исполнилось всего три года, но она уже по-взрослому понимала: эти пришедшие люди не просто злые, они — опасные и плохие. О кокосе девочка знала только из сказок и безумно мечтала его попробовать. Поэтому, забежав к себе, она вытряхнула орехи из бумажного пакета и, точно мячики, закатила их поглубже под кровать.

Через пару минут в детскую бесцеремонно ворвались двое здоровенных сотрудников милиции. Малышка затаила дыхание, испуганно наблюдая за их действиями. Один из них, грузный и обозленный, принялся яростно вышвыривать ее платьица и игрушки из шкафа, а второй, бесцеремонно оттолкнув ребенка в сторону, перевернул матрас на постели. Не найдя ничего подозрительного, он опустился на корточки и заглянул под кровать. Все это время Альберто с неизменной, спокойной улыбкой стоял в дверном проеме, молча созерцая грубость незваных гостей.

Обнаружив в темноте кокосы, милиционер попытался их вытащить. Но поскольку кровать была широкой, а проем между каркасом и полом — слишком узким, у него ничего не вышло. Разозлившись, оперативник поднялся и грубо гаркнул отцу:

— Что там за барахло под кроватью прячете? — и, не дожидаясь объяснений, приказал, тыча пальцем в Лоренцию: — А ну-ка, пусть малявка сама туда залезет и вытащит это дерьмо наружу!

Папа ободряюще кивнул дочке, и Лоренция неохотно поползла под кровать. Тяжелые черные кирзовые сапоги, пытавшиеся раздробить упрямый плод, навсегда врезались в ее память. Милиционер со всей дури пинал выкатившийся ему под ноги кокос, но безуспешно. Лоренция лежала под кроватью, сжавшись в крошечный комок, и единственное, что она видела перед собой, — это несчастный орех, который каждый раз с глухим стуком отскакивал от ударов кирзы. Ей было до смерти страшно, но еще больше ее злил этот грязный сапог, который с каждым пинком лишал ее заветной возможности узнать вкус экзотического лакомства. Казалось, этот кошмар длился целую вечность.

Тот обыск завершился очередным арестом отца. Милиционеры под чистую выгребли все, что он привез: заграничные фрукты, пластинки и даже нарядные платья, которые Альберто купил жене и дочке. В квартире повисла гнетущая, свинцовая тишина. Наступили долгие, мучительные дни ожидания: отпустят ли главу семейства или отправят по этапу в ссылку. Мама, сгорбившись на диване, тихо и непрерывно плакала. Лоренция, маленькая и хрупкая, как могла пыталась навести порядок в разгромленных комнатах, но ее детское сердце сжималось от дикого страха и полного бессилия.

В тот день, который они позже горько окрестили «кокосовым случаем», отец домой так и не вернулся. И на следующие сутки тоже. Лишь на третий день приехала бабушка Лидия Ивановна, чтобы поддержать угасающую дочь. К этому времени Лоренция кое-как прибрала разбросанные вещи, а жалостливая соседка подкармливала девочку горячим супом. Анастасия словно окаменела от горя — она поднималась с постели лишь пару раз, чтобы дойти до уборной и напиться воды. Увидев на пороге бабушку, Лоренция едва не расплакалась от облегчения. Она свято верила, что появление Лидии Ивановны обязательно поставит маму на ноги. А еще она точно знала: бабушка дойдет до самого высокого начальства в милиции, и папа вернется.

— Настя, сейчас же встань и приведи себя в божеский вид! Я тебя такой не воспитывала, — твердо, не терпящим возражений тоном произнесла бабушка, решительно войдя в спальню родителей. — У тебя ребенок полуголодный ходит, в комнатах черт ногу сломит. Как ты можешь позволять себе малодушно опускать руки? — все так же строго продолжала пожилая женщина.

— Весь этот погром устроили те самые люди, за землю которых ты проливала кровь на фронте... Несмотря на то что их режим уничтожил всю твою семью, — тихим, мертвым голосом отозвалась Анастасия.

Бабушка опустилась на край постели, крепко привлекла к себе сломленную дочь и уже гораздо мягче прошептала:

— Солнышко мое, я воевала за нашу родную землю, за твое и Лорочкино будущее, а вовсе не за этот режим... — ее голос дрогнул, пока она пыталась утешить своего единственного ребенка.

Вечером того же дня, когда казалось, что последняя надежда окончательно угасла, в прихожей раздался робкий стук. Сердце Лоренции забилось в самом горле. Она подскочила к окну, прижавшись носом к морозному стеклу. Там, внизу, под тусклым светом фонаря, стоял он — ее обожаемый папа! Его волосы были взъерошены, на бледном лице читалась крайняя степень изнеможения, но глаза светились чистым, неподдельным счастьем.

Прямо с порога он оглушительно и весело закричал на весь коридор:

— Mie amate ragazze! Papà è tornato a casa!

Лоренция пулей бросилась ему навстречу. Отец подхватил ее, хрупкую, на руки и закружил по прихожей. Его любимая щетина за эти три дня превратилась в густую, колючую бороду, но для Лоренции он все равно оставался самым лучшим, самым сильным папой на свете.

В их доме чаще всего звучала иностранная речь — родители общались на итальянском и французском. Мама обычно вела беседы с дочкой по-французски, а папа — исключительно по-итальянски, так что девочка с пеленок синхронно овладевала двумя сложнейшими языками. Французский ей безумно нравился, но у вечно болевшей мамы редко хватало сил на полноценные занятия с ней. А вот отец с первого дня ее жизни не умолкал на родном сицилийском наречии. И это дало блестящие плоды — ее самыми первыми лепетными словами стали: «Amo papà».

Каждый год, двадцать восьмого сентября, Альберто неизменно покупал для нее особенный, дорогой подарок, несмотря на то что официальный день рождения Лоренция праздновала лишь первого ноября. Вручая сверток дочке, он каждый раз с нежностью повторял:

— Именно в этот день моя любимая девочка произнесла свои первые слова, которые навсегда останутся в моем сердце.

Лоренция долго не могла взять в толк, почему этот день имел такое сакральное значение для отца. И почему он с точностью до секунды помнил ту дату, в то время как мама всегда слегка раздражалась и ревновала из-за этой семейной традиции. Но когда Лоренция сама стала матерью, она испытала точно такую же трепетную, оглушительную радость, едва ее собственный сын лепетно произнес свое первое слово.

В тот счастливый вечер, сидя за скромным ужином, они очень долго шептались, вспоминая пережитый ужас. Отец негромко рассказывал о допросах в застенках и о том, как до безумия скучал по своим девочкам. Мама слушала его, не отрывая влюбленного взгляда. И хотя за окном мурманская метель с корнем вырывала деревья, в их маленькой столовой царили абсолютное тепло, покой и уют...