Подпорченное яблоко
- -
- 100%
- +
Гиббонс прикрыл глаза. Произнося слова типа «облава», Иверс казался таким крутым и решительным. Точь-в-точь Тайрон Пауэр в старых военных фильмах. Конечно, облаву объявить надо, это однозначно. Если они не найдут Тони Беллза, это сделает мафия, тут ему и конец. А по мнению Гиббонса, пожизненное заключение без права условного освобождения все же лучше смертной казни. Лучше заставить этого сукина сына мучиться каждый Божий день всю его оставшуюся жизнь, чем избавить от страданий одним выстрелом. Единственное, что беспокоило Гиббонса, – это необходимость звонить Тоцци. Он знал, с какими закидонами этот парень. Скажи ему дать задний ход, он помчится вперед да еще вожмет в пол педаль акселератора. Если он узнает, что случилось с Петерсеном, он не устранится, не заляжет на дно. Только не Тоцци. Он будет считать делом чести принести на блюдечке голову Тони Беллза.
Но это нормально, подумал Гиббонс. Правда, иногда он подумывал, какой бы найти предлог, чтобы прострелить этому охламону ногу и тем удержать его от дурацких поступков.
– Слушай, Берт, тут у меня список всех агентов, занятых в операции «Укус акулы». Скажи, где…
Гиббонс пытался слушать, но неожиданно голос Иверса стал уплывать. Новый приступ боли чуть не свел его с ума. Голова раскалывалась, как будто внутри ее проносился бомбардировщик «Б-52» с полным грузом на борту. Дверцы бомбового отсека раскрылись, и посыпались огромные бомбы, понеслись вниз и приземлились точно в больной зуб. От первого взрыва на его лбу, несмотря на ноябрьский холод, выступила испарина; все последующие слились в одну большую волну мучительной, убивающей боли.
– Берт? Берт? Что с тобой?
Прижимая руку к щеке, Гиббонс крепко сжимал веки, пока наконец боль снова не притупилась. Теперь ее можно было терпеть. Открыв глаза, он первым делом сосредоточил внимание на синем фургоне. Теперь тот был припаркован очень близко к машине Петерсена. Задние двери были открыты, оттуда выходили двое парней с какими-то приборами. Сперва Гиббонс подумал, что это представители судебных властей штата, но, присмотревшись получше, понял, что это не так. Кожаные куртки, джинсы, кроссовки. Один из парней носил потешные очки в тонкой золотой оправе, слишком шикарные для представителя власти. Затем он увидел, как один из этих ребят взгромоздил на плечо видеокамеру, и понял, кто они такие. Свободные тележурналисты, следящие за машинами «Скорой помощи», рыщущие по ночным улицам в поисках несчастного случая, который они могли бы заснять на пленку и потом продать местным программам теленовостей. Ублюдки несчастные.
Гиббонс обежал белый «меркьюри» и закричал:
– Эй, вы! Сворачивайте свое барахло и убирайтесь отсюда к черту!
Звукооператор в шикарных очках хмуро взглянул на него и поднял микрофонный журавль, как будто хотел защититься им от Гиббонса. Оператор, высокий и тощий, лет тридцати с небольшим, с развевающимися светлыми волосами, улыбнулся чересчур дружелюбно и неторопливо направился к желтой ленте, ограждавшей место происшествия.
– В чем дело, приятель? – спросил он. – Мы здесь только для того, чтобы снять то, что тут случилось.
Гиббонс увидел, как парень метнул взгляд на машину, пытаясь разглядеть, что там внутри. Им подавай что-нибудь кровавое. При этом негодяй продолжал снимать. Что, черт побери, он себе позволяет?
Гиббонс подошел ближе и загородил собой машину. Ее нельзя снимать, ради Бога, только не сейчас. Ведь еще даже не приехали судейские.
– Двигайте отсюда, вы двое. Шевелитесь.
– Послушай, приятель, мы только делаем свое дело.
– Делайте его в другом месте.
Не обращая внимания на Гиббонса, оператор передвинул камеру, чтобы было удобнее снимать машину.
– Эй, я вас предупреждаю, ублюдки!
– Берт! – раздался с другой стороны машины голос Иверса.
Гиббонс встал перед видеокамерой и закрыл ладонью объектив. Оператор отступил в сторону и продолжал снимать.
– Слушай, я не знаю, что ты о себе воображаешь, приятель, но мы имеем право находиться здесь. Свобода прессы. Ты когда-нибудь слыхал об этом?
Парень продолжал снимать.
Неожиданно «Б-52» снова обрушился на зуб Гиббонса. На этот раз все произошло быстро и без предупреждения. Боль была невыносимой. Гиббонс сжал кулак и с перекошенным лицом ударил по дверце, замахнувшись как Кинг-Конг.
– Слушай, парень, не мешай, а? Это отличный сюжет для новостей.
– Он мне запись портит, – пожаловался звукооператор.
Иверс позвал Берта из-за машины:
– Пусть ими занимается полиция штата, Берт.
Оператор перегнулся через желтую ленту и стал снимать через открытое окно со стороны водителя. Гиббонс пришел в бешенство. Он потянулся за экскалибуром, безотказным «кольтом-коброй» 38-го калибра, которым он пользовался, нарушая общие правила ношения оружия, во время своей работы в ФБР, и вжал ствол в объектив видеокамеры, прохрипев негромко и злобно:
– Убирайся. Немедленно. Или я вышибу твои гребаные мозги.
– О Господи! – Звукооператор стащил с головы наушники и, зажав их в кулаке, бросился к фургону.
Оператор прижал камеру к животу и уставился на Гиббонса.
– Какая муха тебя укусила, приятель? Мы только хотели снять сюжет.
– Убирайтесь.
Оператор стал отступать к фургону.
– Тебе придется побеседовать с нашим адвокатом, приятель. Это явное нарушение права на свободу прессы. Явное нарушение.
– Обращайся хоть к Энн Ландерс, мне наплевать. Только поскорее убирайся отсюда к чертовой матери.
Гиббонс держал парней под прицелом до тех пор, пока они не погрузились и не уехали.
Иверс подошел к нему сзади:
– Убери револьвер, Берт. Это было ни к чему.
– Нет уж. – Гиббонс засунул револьвер в кобуру и повернулся к Иверсу. – Гэри Петерсен заслужил больше, чем двадцатисекундный показ залитого кровью сиденья его машины в идиотском репортаже, втиснутом между какой-нибудь чушью, вроде того, что ела за завтраком Мадонна, и рекламой Экс-Лэкс. У человека есть жена и дети. Он отличный парень и чертовски хороший агент, но об этом ведь никто ни черта не скажет, потому что никому нет дела до раненого агента. Вся реклама достанется другому персонажу, тому, кто нажал на спусковой крючок. В таких делах жертва – лишь повод, чтобы побольше внимания уделить преступнику.
Иверс снял свои очки с половинками стекол.
– Совершенно с тобой согласен, Берт. Но и оператор тоже прав. Первая поправка гарантирует ему право освещать это событие как представителю средств массовой информации.
Что-то ворча, Гиббонс осматривал землю вокруг.
– Ага, может, Верховный суд займется и этим тоже.
– Что?
Гиббонс нашел пузырь со льдом на тротуаре перед машиной.
– Ничего.
Он отряхнул пузырь и приложил к щеке.
В том-то, черт подери, и проблема в этой стране, подумал он. Все прекрасно осведомлены о своих правах, даже когда нужно было бы о них забыть.
Глава 3
3.37 утра
Рука Тоцци лежала на столе, как дохлая рыба. Долька выжатого лимона в стакане темного рома тоже была похожа на дохлую рыбу. Маленькую, зеленую рыбку. Он взглянул на часы. Понадобилось несколько секунд, чтобы время запечатлелось в его мозгу. Без двадцати четыре. Утра. Он закрыл усталые глаза. Бред какой-то.
Место называлось «Звездный свет в гостиной у Джои», но свет падал только из-за бара, и поэтому все, кто подходил к нему, становились похожи на призраков. «Звездный свет» – это бар, где обнаженные по пояс танцовщицы в набедренных повязках трясут своими прелестями, прикрыв соски руками. Если клиент платит девушке доллар, она отнимает руки и он может посмотреть на нее. За пять долларов можно рассмотреть ее получше. За десять – подойти к ней поближе. За двадцать можно ее потрогать. Но сейчас тут почти никого не было, поэтому Аннет, единственная девушка на посту, сидела на складном стуле позади стойки, накинув на плечи спортивную куртку из «Сетон-Холла» и прикрыв свое богатство, и читала дешевое издание «Короля Лира» в мягкой обложке. Ее черные как смоль волосы доходили до плеч. Она говорила, что учится на актрису у Джуллиарда. Здесь она работала, по ее словам, потому, что не захотела быть официанткой, и чаевых здесь давали намного больше.
Тоцци допил то, что оставалось у него в стакане. Лед растаял, и ром стал совсем водянистым. Это ничего. Он просто хотел пить.
Он посмотрел на дно пустого стакана и увидел свое отражение под долькой мертвого лимона. Темные волосы редели с каждым днем, но все еще прикрывали то, что следовало прикрыть. От усталости темные, глубоко посаженные глаза казались еще глубже и от этого еще более подозрительными. Густые брови, римский нос, полноватые губы – типичный головорез. Но довольно привлекательный головорез. Конечно, он не Де Ниро, но и не урод. Особенно если выспится.
Тоцци высунулся из своей кабинки и бросил взгляд в заднюю комнату. Там было еще темнее, но в слабом свете настенного бра ему удалось разглядеть за столом две фигуры со стаканами в руках, склонившиеся друг к другу. Телохранителей видно не было, но он знал, что они тоже там, все четверо, бывшие боксеры-профессионалы. Худой парень – Тони Беллз, ростовщик. Низенький – его босс, Будда Станционе. Тоцци знал, о ком они говорят. О нем.
Тоцци обежал взглядом бар в поисках своего «партнера», но кроме него самого в зале сидел только Стенли Суковски, шофер Тони Беллза. Стенли не был полноправным членом организации и никогда им не станет, потому что он наполовину поляк. Он, что называется, «подручный». Стенли – правая рука ростовщика и держится довольно дружелюбно, принимая во внимание, что основная его обязанность – собирать, то есть выколачивать деньги. Тоцци познакомился с ним прошлым летом на пикнике, который Беллз устроил для нескольких своих подручных. На Стенли была майка, подаренная ему на день рождения дочерью, с огромным изображением Тасманского Дьявола, волосатого злобного персонажа комиксов, зубастого, с огромными челюстями, который все время норовит съесть Багс Банни. Тоцци подумал тогда, что приземистый Стенли, с его выступающим вперед подбородком и несуществующей шеей, и сам похож на Тасманского Дьявола. Теперь, встречая Стенли, он всегда вспоминал эту майку.
Тоцци кивнул Стенли, тот кивнул ему в ответ. Куда, к черту, подевался его «партнер», этот недоносок Дефреско? – подумал Тоцци. По легенде Бобби Живчик Дефреско и Тоцци вместе занимались распространением порнофильмов. Живчик знал Беллза с тех времен, когда они были соседями в Байонне, и через него они надеялись получить у Тони ссуду «для своего дела». Считай, она уже у нас в кармане, повторял Живчик. «В… кар-ма-не».
Держи карман шире, подумал Тоцци. Беллз никогда не слышал о Майке Санторо – под этим именем работал Тоцци, – и у ростовщика, должно быть, возникли сомнения на его счет, иначе он не встречался бы сейчас с Буддой. Они просили ссуду в сто пятьдесят долларов под полтора пункта в неделю, что было выше обычного процента, принятого у плохих ребят. Тоцци не мог понять, почему Беллзу потребовалось одобрение Будды Станционе. Насколько знал Тоцци, Беллз мог распоряжаться деньгами по своему усмотрению. Почему вдруг на сей раз дело обстоит по-другому?
Либо Беллз боится одалживать деньги партнерам, одного из которых он не знает, либо чувствует, что другой партнер. Живчик, такой остолоп, что ему нельзя доверить большие деньги. Вот почему Тоцци и сидит здесь, потягивая ром, хотя ему вовсе этого не хочется, в ожидании рассвета. Он ждал, какое решение примет Станционе. Если он согласится, операция «Укус акулы» еще на шажок приблизится к цели – выловить большую шишку, капо из семьи Луккарелли. Если нет, значит, Тоцци зря потерял уйму времени.
Тоцци устало вздохнул, подперев лицо ладонью и уставившись в полумрак комнаты. Если вдуматься, это действительно какой-то бред. Бред работать под таким прикрытием. Кто в здравом уме доверит хоть что-нибудь такому недоумку, как Живчик Дефреско? Кто в здравом уме будет играть в игры с таким жестоким и горячим человеком, как Будда Станционе? Кто в здравом уме станет связываться с этим чокнутым Беллзом? Кто в здравом уме захочет проникнуть в мафию, собираясь занять денег и не отдавать их в надежде,что мафиози пригрозят прострелить ему коленные чашечки? Он, наверное, совсем спятил. Тут и говорить нечего. Он просто спятил.
Глаза его закрылись, и он почти задремал. Это сумасшествие. Он должен поспать. Может, порнобизнесмен Майк Санторо и может бодрствовать всю ночь, дожидаясь, пока пара этих гребаных мафиози соблаговолит что-нибудь решить, но у Майка Тоцци другая жизнь, настоящая, и ему надо поспать. Вечером, через шестнадцать часов, он должен сдавать экзамен на черный пояс в айкидо, и черта с два он упустит свой шанс на этот раз. В прошлый раз, когда сэнсэй приехал из Японии принимать экзамен, Тоцци хромал, опираясь на палку, потому что во время одной из операций ему прострелили ногу. Это было восемь месяцев назад. Прозанимавшись боевыми искусствами пять с половиной лет, поднимаясь постепенно со ступени на ступень, Тоцци был вынужден ждать еще восемь месяцев приезда сэнсэя и нового экзамена на черный пояс. Целых восемь месяцев. С ним случались вещи и похуже, и, когда он подходил к вопросу философски, ему казалось, что, может, это и к лучшему. Ожидание закаляет характер, учит смирению, дает возможность еще больше отшлифовать технику. Но в глубине души он знал, что все это чушь. Он страстно хотел сдать экзамен. И, если уж быть абсолютно честным, в последние восемь месяцев он чувствовал себя школьником, которого оставили на второй год. Это несправедливо. И очень неприятно.
Засыпая, он представил себе предстоящий экзамен. В зале будет полно народу, человек сто пятьдесят в белых куртках ги усядутся по краям матов. После окончания испытаний, в результате которых присуждаются более низкие пояса, начнется экзамен на черный пояс. Вызовут Тоцци, и он выбежит на середину мата. Сначала сэнсэй проверит его состояние, а потом Тоцци продемонстрирует обязательные упражнения, работая с партнером, отражая все виды атак, в том числе танто-тори, нападение с ножом. После этого он покажет боккэн ката, обязательное упражнение с деревянным мечом. А потом наступит главное – то, чего больше всего боятся и в то же время ждут с нетерпением: рандори, бой с несколькими противниками.
Чтобы получить сёдан, первую степень черного пояса, нужно провести бой одновременно с пятью противниками. Но в отличие от других школ айкидо, где по правилам испытуемый должен посмотреть в глаза нападающему, прежде чем тот начнет атаку, и это гарантирует, что противники будут нападать по очереди, в Школе айкидо кокикай, где занимался Тоцци, можно нападать когда угодно, используя все полученные навыки.
Тоцци представил своих противников, сидящих на мате в позе сэйдза, на коленях. Большинство – закаленные обладатели черного пояса. Тоцци тоже в позе сэйдза, в двадцати пяти футах перед ними. Все они мрачно уставились на него, стараясь вывести его из равновесия, но его такими штучками не запугаешь. Он сосредоточен. Уверен. Ум его чист и ясен. У него нет определенной стратегии, он не знает, какие приемы будет использовать. Его цель – не позволить окружить себя и заниматься каждым противником по отдельности, умело и автоматически отбивая атаки, сохраняя ритм и не возясь подолгу с кем-то одним. Он будет постоянно двигаться, заставит их преследовать себя, нападать на него, нарушая тем самым их равновесие. Он не попадет в типичную ловушку, когда нападающие скопом набрасываются на застигнутого врасплох ученика, хватают его за куртку и валят с ног. Нет, он будет все время в движении и не даст им поймать себя. Он будет отражать атаку и переходить к следующему противнику, отражать атаку и двигаться. Вот и вся его стратегия.
Сидя в позе сэйдза перед своими противниками, он сделает глубокий вдох, наполнив воздухом диафрагму, и медленно выдохнет через рот, пока не почувствует, что готов к бою. Он будет настроен на бой, но одновременно и расслаблен. Он готов завоевать черный пояс. Пять противников тоже будут в готовности, ожидая, когда он поклонится. Это послужит сигналом к началу рандори. Тоцци снова глубоко вздохнет и медленно выдохнет, еще глубже сосредоточившись. Теперь останется только поклониться.
Он в последний раз посмотрит на своих противников, задерживая взгляд на каждом мрачном лице. Он готов. Спокойно поклонится, и все вскочат на ноги и ринутся к нему. Он поднимется и будет ждать, ждать, пока они приблизятся. Он спокоен, собран. Первый из обладателей черного пояса подскочит к нему со сжатым кулаком. Тоцци заставит себя подождать. Удар будет нанесен в полную силу, нацелен прямо в его…
– Эй, Майк!
Тоцци стремительно открыл глаза и огляделся. Ни ярко освещенного гимнастического зала, ни синих матов. Угрюмый мрак «Звездного света» в Хобокене. Дерьмо.
– Эй, Майк, ты что, спишь?
Тоцци снова открыл глаза и тупо уставился на круглое, как луна, идиотское лицо по другую сторону стола. Он снова закрыл глаза и вздохнул. Проклятый Живчик.
– Просыпайся, парень. Господи Боже мой! Нельзя сейчас спать. Вдруг Будда захочет поговорить с тобой?
– Будда не станет говорить с мелкой сошкой. – Тоцци откашлялся. – Ты это знаешь.
– Да, это так, это так. Но вдруг он сделает исключение? С ним никогда не угадаешь, Майк, никогда не угадаешь.
Живчик Дефреско побренчал кусочками льда в стакане со своим любимым коктейлем «Ржавый гвоздь», состоявшим из шотландского виски, смешанного с «галлиано». Он был тощий, со впалой грудью, и даже свитер и спортивная куртка не могли этого скрыть. Его круглое лицо было всегда покрыто трехдневной щетиной, а водянистые глаза напоминали глаза бассет-хаунда. Занимался он мелкими аферами. Ему едва исполнилось тридцать, а у него уже были огромные залысины со лба, но на затылке длинные волосы мышиного цвета были собраны в дурацкий маленький хвостик. И хотя в ухе он носил бриллиантовую сережку, он был самым тупым в мире остолопом. Дерганый и суетливый, он вечно вертел что-то в руках, или дрыгал ногой, или делал еще что-нибудь, приводившее Тоцци в дикое раздражение. Рассматривая все «аспекты», он тратил столько времени, что на дело уже не оставалось сил.
Живчик сделал быстрый глоток и снова побренчал льдинками.
– Что-нибудь не так, Майк? Чего ты на меня так уставился? А?
Тоцци смотрел на него сквозь полуприкрытые веки. Он не доверял Живчику ни на грош. Несмотря на все уверения Живчика, что он переменился и отныне готов работать на хороших ребят, Тоцци не верил ни единому его слову. Он слышал эту песню сотни раз от других попавших в руки закона парней. После суда, когда становится ясно, что впервые в жизни им предстоят тяжелые времена, на них вдруг снисходит озарение. Они начинают умолять всех знакомых им полицейских и федеральных агентов заключить с ними сделку, обещая делать все что угодно – доносить на своих друзей, выступать в суде свидетелем против крупных шишек, помогать полицейским внедряться в их среду, – лишь бы им сократили срок. Такие, как Живчик, думают, что за это они попадут в рай. Конечно, когда за укрывательство краденого светит от трех до семи лет, зачет уже отбытого срока плюс условное освобождение и обещание переселить в другое место в соответствии с законом об охране свидетелей после того, как все завершится, может, и покажется раем.
Тем не менее, случалось, что такие придурки, как Живчик, накалывали Тоцци. Проходимцы не меняются; им просто становится страшно. А когда им страшно, они сделают что угодно и наговорят с три короба, лишь бы спасти свою поганую шкуру. Стоит их выпустить, и в девяти случаях из десяти они будут служить и нашим и вашим, сообщая полицейским то, что те хотят услышать, а плохим ребятам, соответственно, то, что хотят услышать они. Хочешь жить – умей вертеться. В глубине души осведомители не верят, что хорошие ребята смогут их защитить. Возможно, не верил и Живчик. Тоцци готов был спорить, что своим жалким умишком Живчик полагал, что таким образом заботится о своих насущных интересах: обеспечивает себе тылы на случай, если Бюро прекратит с ним отношения. Что было даже естественно, конечно, до определенного предела. До тех пор пока он не попытается заслужить расположение Будды Станционе и Тони Беллза, рассказав им, кто такой на самом деле Майк Санторо.
– Майки, чего ты на меня так уставился? Я ничего такого не сделал.
– Где ты был?
Живчик ткнул большим пальцем в сторону входной двери.
– Мне надо было кое-что привезти. Для Беллза.
– Что?
– Что «что»?
– Что привезти для Беллза?
– Индейку.
– Что-что?
– Индейку, индейку. День благодарения на носу. Все будут есть индейку. А в чем дело? Ты не ешь индейку? Я купил по дешевке несколько свежих птичек. Подумал, может, дать одну Беллзу. Знаешь, как знак доброй воли, и всякая такая чушь. Ну, подмазать его немножко.
– Ты мешок с дерьмом.
– Клянусь матерью, Майк. Я просто съездил домой за индейкой. Я тебе покажу ее. У меня в багажнике их несколько штук.
– Ты мешок с дерьмом. Нет у тебя никаких поганых индеек. Они бы протухли в багажнике.
Живчик потряс стакан.
– Здрасьте! Ты что, смеешься? Там дико холодно. Им там прекрасно, в багажнике. Пошли. Я их тебе покажу.
Однако с места Живчик не двинулся.
– Иди к черту, врун паршивый.
Живчик вскинул руки и закатил глаза.
– Почему, черт подери, ты мне никогда не веришь, Майк? Почему?
– Потому что ты паршивый врун.
– Я не вру.
– Нет, врешь.
– Когда я тебе врал? Когда?
– Если ты привез индейку для Беллза, почему бы тебе не дать одну и Будде? Подмазать и его?
Живчик покачал головой:
– Нет, это я не могу.
– Потому что нет у тебя никаких индеек. Вот почему.
– Слушай, ты ни черта не понимаешь.
Внезапно смутившись, Живчик опустил взгляд и потер бровь, потом еще один быстрый глоток.
– Послушай, Майк. С Буддой Станционе даже заговорить страшно. А тут, если я дам ему индейку, а она окажется тухлой, тогда что? С запашком или еще чего. Мне конец. Он меня самого сожрет в День благодарения.
– Ты только что сказал, что они прекрасно себя чувствуют в твоем багажнике.
– Да, но ведь тут никогда не угадаешь, Майк. Едешь, едешь, машина нагревается, в багажнике становится жарко, и конец индейкам. Это очень даже возможно. Тут не угадаешь. Я не хочу, чтоб меня прикончили только потому, что он из-за меня заболеет сальмонеллезом или чем-нибудь в этом роде. Нет уж.
Тоцци навалился на стол и придвинулся к Живчику.
– Давай ври дальше, Живчик. Давай, давай.
– Я не вру, клянусь. Если хочешь, я дам тебе эту проклятую индейку. Пошли.
– Кончай трепаться и слушай меня. – Тоцци понизил голос. – Если я узнаю, что ты меня водишь за нос, Живчик, я от тебя откажусь и постараюсь, чтобы Будда и Беллз узнали о твоей работе на нас. Слышишь?
Сбитый с толку Живчик моргнул.
– Я просто поражен, Майк. Это не ты говоришь. Разве до сих пор я играл с тобой нечестно? Разве не я познакомил тебя с Беллзом? Не я убедил его, что мы с тобой партнеры по порнобизнесу? Ведь в эту самую минуту он сидит здесь, в задней комнате, и пытается вытянуть из Будды деньги для нас. Ты ведь этого хотел, правильно? Так какого же черта тебе еще от меня надо? Хочешь, чтоб я еще для тебя что-то сделал, – скажи. Я не факир, мысли читать не умею.
Тоцци потер усталые глаза.
– Ты прав, Живчик. Ты все это сделал. Но мне хотелось бы знать, что ты делал кроме этого. Что ты рассказываешь Будде за моей спиной?
– Ничего!
– Вот так и продолжай. Понял?
– Не могу поверить, что ты говоришь это мне.
– Не старайся угодить и нашим и вашим, Живчик. Этот номер не пройдет. Я брошу тебя и скормлю акулам. Клянусь Богом, я это сделаю.
Живчик побренчал льдинками и на секунду задумался. Потом на его лице с длинным острым, как у дятла, носом расплылась широкая улыбка. Между передними зубами у него были большие щели.
– Ты не бросишь меня, Майк. Ты думаешь, что сможешь сделать это, но я тебя знаю. Ты этого не сделаешь.
– Нет? Почему же?
– Потому что.
– "Потому что" что?
– Потому что ты положил глаз на мою сестру, вот почему.
Тоцци откинулся назад и нахмурился.
– Пошел к черту.
– Ладно, ладно. Меня не проведешь, Майк. Я видел, как ты смотришь на нее, парень. Это и слепому видно.
– Пошел к черту.
– Ладно, Майк. Скажи честно. Ты ведь уже пытался подкатиться к ней? Я знаю, она один раз пригласила тебя к себе. Ну, скажешь, нет? Попробуй возрази.
Тоцци ничего не ответил, взял свой стакан и опрокинул его в рот. Кусочки льда скользнули на язык. Его подмывало выбить Живчику несколько кривых желтых зубов, чтобы заставить его заткнуться, но он не мог себе этого позволить – за стеной сидели Будда и Тони Беллз. Для них Тоцци и Живчик – партнеры, кореша. Паршивый ублюдок.
Он разгрыз льдинки и уставился на дольку лимона в стакане. Конечно, Живчик – ублюдок, но в данном случае он прав. Тоцци действительно положил глаз на Джину Дефреско. В последнее время он часто ловил себя на том, что постоянно думает о ней. Плохо, что он ей до лампочки.