Осень в Российской империи

– Неплоха, но слишком солоновата.

И пошел к следующему прилавку. Булки у него в руке оставался еще изрядный ломоть. «Пират» проводил его меланхоличным взглядом:

– Каждый изворачивается, как умеет. Между прочим, эти торговцы тоже преуспели в ухищрениях ради того, чтобы продать ненадлежащий товар. Это игра без победителя.

– Все – дырка от бублика, – притворно вздохнула девчонка. – А этот дурак с саквояжем сейчас останется без саквояжа.

– Хочешь вмешаться?

– Ни в коем случае. Это, как говорят, вне моих компетенций. Но посмотреть будет интересно.

* * *

– Вот тут я саквояж и оставил. – Аким Акимович указал на низкую лавочку перед входом в целительский шатер и даже заглянул под нее в надежде обнаружить пропажу. Под лавочкой обнаружился лишь конфетный фантик и шелуха от семечек.

– А почему вы его с собой в шатер не взяли? – спросил пристав.

– Так Антон Палыч сказал, что надо без багажа идти. А то порча на него перекинется.

– То есть вы просто оставили чужие деньги на видном месте на улице? – удивился Самарин.

– Во-первых, я никому не говорил, что там деньги! – Приказчик так же удивленно уставился на сыщика. – Во-вторых, я саквояж под лавочку припрятал. Ну и доктор сказал, что за ним присмотрят, пока он сглаз с меня снимать будет.

– И как же он это определил? – спросила Соня. – Он вам диагноз за минуту поставил?

– За пять секунд, – с гордостью ответил Аким Акимович. – Он мне рукой перед лицом провел – и я чихать начал без остановки. А это верный признак сглаза.

– Ну-ка, посмотрите на меня, любезный. – Самарин поманил приказчика пальцем, и тот приблизил лицо вплотную. Дмитрий провел пальцем по усам Рябинина, а потом внимательно рассмотрел палец. – Понятно, от чего вы чихали.

– От сглаза, ясно же!

Сыщик, не обращая на него внимания, повернулся к приставу и негромко сказал:

– Отправьте городовых, пусть поищут на ярмарке господина, переодетого Чеховым. Худощавый, темноволосый, борода клинышком, на носу пенсне. И, если я не ошибаюсь, в карманах у него будет перец.

Пристав отдал распоряжения, а Соня тем временем заглянула в шатер.

– А тут пусто! И куда же делся Антон Павлович?

– И правда пусто! – Приказчик тоже сунул голову внутрь. – Наверное, за снадобьями ушел.

– Что ж, он вас не долечил, выходит? – насмешливо спросил Самарин.

– Очень сложный случай, – вздохнул Рябинин. – Вот, смотрите, он тут на спичках мою порчу проверял.

Он схватил стакан, стоявший на низком столике, – там в воде, наполовину погрузившись, плавали несколько сгоревших спичек.

– Видите? – Аким Акимович встряхнул стакан. – Почти утонули! А когда он мне показывал – вообще столбами стояли!

Соня выловила из воды одну и переломила целый кончик в пальцах, потом показала остальным:

– Смотрите, тут булавка внутри. Неудивительно, что они тонут. А если держать стакан за дно, а в ладони спрятать магнит…

– Эк хитро придумано, – почесал голову пристав.

Приказчик выглядел слегка растерянным, когда поставил стакан обратно.

– А яйцо? – вдруг воскликнул он. – Он еще яйцом мне по рукам провел, потом при мне разбил, а оно внутри черное оказалось. Где-то оно тут должно быть… а, вот оно!

И все четверо уставились на протухшее яйцо в ведре и вздохнули. Причем Самарин, Соня и пристав – саркастически, а приказчик Рябинин – крайне печально.

Когда все четверо вышли обратно на улицу, пристав подозвал еще одного городового и оставил его в шатре на случай, если «доктор» вернется. А также подозвал мальчишку-помощника, дал ему подробное описание саквояжа и попросил передать сведения всем дежурящим на ярмарке полицейским. Любого, кто будет замечен с похожим саквояжем, следовало задержать немедленно.

– Так где вы, говорите, Антона Палыча встретили? – спросил Дмитрий у приказчика.

– Возле репки, ну, где огромные овощи. Как раз после того, как со Львом Николаевичем поговорил.

– С кем?

– Со Львом Николаевичем Толстым, – возмущенно ответил Рябинин и посмотрел на Самарина как на невежду. – Знать надо русских писателей. А еще полицейский называется.

– Да что вы мне тут голову морочите! – взорвался вдруг пристав. – Чехов, Толстой! Кого еще из мертвых авторов вспомните? Может, вы сами деньги спрятали, а теперь пытаетесь нас запутать? Решили чужое добро себе присвоить, а всем сказать, что оно украдено?

– Да вы, да как… – Приказчик открывал и закрывал рот, не в силах произнести что-то в ответ – так возмутило его заявление пристава.

– Спокойно, – вмешался Дмитрий. – Аким Акимович, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто рассказ ваш… кажется слишком сказочным. Чехов, Толстой… словно против вас ополчилась вся русская литература.

– Да разве ж она ополчилась? Они мне, наоборот, помогали! Как бы я еще узнал, что мне грозит смертельная опасность?

– Кто вам это сказал?

– Лев Николаевич и сказал. Великий человек! Вот тут я его встретил. Борода длинная, взгляд ясный, сам босиком. Он мне ладонь на голову положил и говорит: «Мир движется вперед благодаря тем, кто страдает». Я отвечаю, мол, Лев Николаевич, и вовсе я не страдаю. Он отвечает: «Никто не знает, проживет ли он до вечера. А тебе, мил человек, грозит большая беда, лучше бы знающему человеку показаться». И рукой махнул так – как раз в сторону шатра. И пошел себе. Ну я и понял это как знак.

– Бред какой-то. – Пристав снял фуражку и поскреб лысину. – Ну бред же?

– Не совсем, – ответила Соня. – Никаких призраков на ярмарке, конечно, нет. Но есть кое-что другое.

И она указала на небольшой фанерный щит, где красовалась надпись:

«Вниманию почтеннейшей публики!

На Осенней ярмарке состоится состязание двойников русских писателей. Приглашаются лица, сходные бакенбардами, усами, очками, походкою и видом с известными сочинителями. Дозволяются парики, накладные бороды и приличествующие костюмы.

Премии: за первое сходство – 25 рублей, за второе – 15 рублей, за третье – 10 рублей.

Начало состязания – в третьем часу пополудни».

* * *

– А помнишь давку на Ходынском поле? – Девчонка шла в толпе, и народ перед ней чудесным образом как будто растворялся. Может, оттого, что она довольно небрежно помахивала косой, и попадаться под острое лезвие никому не хотелось. А может, потому что маленькая фигура выглядела слишком мрачной, и переходить дорогу смерти, пусть и ряженой, было слишком дурным знаком.

– Отчего же, как не помнить, – ответил «пират». – Полторы тысячи убитыми, причем без единого выстрела или укола ножом. Задохнуться в толпе – я, честно говоря, не могу представить себе смерти хуже.

– А все жадность, – притворно вздохнула девчонка. – Стоит человеку услышать слово «даром», и он становится сам не свой. И готов рвать других на куски и работать локтями, лишь бы получить желаемое, даже если вещь ему совсем не нужна.

– Я бы назвал это не жадностью, а страхом прозевать выгоду. А вдруг завтра эта вещь пригодится? Нет, такой момент нельзя упустить. Это дает маленькую иллюзию победы.

– Если бы завтра стали раздавать счастье даром для всех, то население этой планеты поубивало бы друг друга в стремлении первым схватить удачу за хвост.

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Они так любят повторять эту пословицу к месту и не к месту, но как будто совершенно не задумываются о ее смысле.

– Кстати, о мышеловках… – Она остановилась возле ящика, на котором рябой верткий парень катал между трех ореховых скорлупок зеленую горошину. – Не попытать ли мне удачи?

– Даже если ты заранее знаешь ответ?

– Суть в процессе, а не в результате.

«Пират» только покачал головой и тоже остановился возле ящика. Развлечение было старым как мир. Кажется, у римлян оно называлось acetabula et calculi – чашки и камешки. В разное время вместо чашек использовались кубки, наперстки или даже скорлупки, как здесь, но принцип был один: надуть игрока.

Вот и сейчас от верткого молодца отходил явно расстроенный купчик, только что проигравший все деньги. А молодец уже зазывал новых игроков:

– Айда к Гришке – играть в кошки-мышки! Ставь гривенник – ищи горошинку! Найдешь – заберешь два! Кто найдет – тот молодец! Не толкайтесь, господа. Горошина одна, а желающих разбогатеть – вся Москва! Ну что, дядя, попытаешь удачи? – обратился он к «пирату».

Тот молча достал десять копеек и бросил. Гришка ловко поймал монету и начал быстро вертеть и хлопать скорлупками по ящику. Ловчил Гришка и впрямь неплохо: крутил обманные пассы, делая вид, что перекатывает горошину слева направо и наоборот, хотя она оставалась на месте. «Пират» следил за этими фокусами одним глазом, даже не пытаясь запомнить. Наконец «хоровод» остановился.

– Ну что, дядя, где горошина?

– Пусть девочка укажет, у нее рука легкая, – ответил «пират».

Из широкого рукава вытянулась маленькая ладонь с красно-зеленым браслетом на запястье и перевернула среднюю скорлупку. Под ней оказался зеленый шарик.

– Ну надо же! И вправду легкая! – наигранно рассмеялся Гришка. – Крутим дальше, дядя?

«Дядя» молча кивнул.

– Смотри, публика почтенная, игра у Гришки честная! Не верьте соседу, не верьте жене, не верьте мне – верьте глазам своим! Ну, что теперь выберешь? – Руки снова ловко заметались над ящиком и застыли.

– Эта. – Девчонка накрыла указательным пальцем левую скорлупку и перевернула. Вокруг раздались радостные возгласы. Снова угадала.

Третий круг Гришка крутил уже как-то без воодушевления и почти без прибауток. И снова девчонка выбрала верно и кивнула ему, чтобы продолжал игру. Так прошло еще пять или шесть игр, и в каждой из них девчонка умудрялась выигрывать. Народ вокруг заинтересованно перешептывался и выражал восхищение такой удачливостью. А Гришка все больше мрачнел.

– Ну все, Гришка, смерть твоя пришла, – пошутил кто-то из толпы.

– А чего такая маленькая-то? – огрызнулся он.

– А я не за тобой, за твоей канарейкой, – раздалось из-под капюшона. – Крути давай.

– Нет у меня канарейки, – ответил Гришка, но скорлупки вертеть все-таки начал – еще быстрее обычного. Скорлупки лихорадочно замелькали в воздухе, где-то между ними иногда мелькало что-то зеленое.

– Ну что? Где теперь? – спросил он спустя несколько секунд и усмехнулся.

– Нигде, – сказала девчонка. – То есть под скорлупой горошины нет. Она у тебя большим пальцем к ладони прижата.

– Что? – возмутился тот и обвел глазами публику. – Люди добрые, что же это творится-то? Честного человека облыжно обвиняют! Ты, девочка, языком не мели, а выбери одно. А не хочешь выбирать – так и иди отсюда, не мешай играть другим!

Девчонка вдруг выпростала из длинного рукава и вторую руку и ловко перевернула все три скорлупки на ящике. И все три были совершенно пусты.

– Так вот же она! – Гришка вдруг нагнулся и сделал вид, что поднимает горошину с земли. – Так старался, что уронил! А потеря – не обман!

В этот момент к «пирату» наклонился широкоплечий мужик, что все это время стоял рядом, наблюдая за игрой, и тихо произнес:

– Шел бы ты отсюда, дядя, подобру-поздорову вместе с девочкой своей. Пока живы оба.

– Вы не поверите, любезный. – «Пират» широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. – Мы с ней всегда будем живы. А игра ваша нам и самим уже наскучила. Идем? – Он протянул руку девчонке.

– Погоди. – Она нагнулась над ящиком и прошептала что-то Гришке в самое ухо, отчего он побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе пошел зеленоватыми, в цвет горошины, пятнами. – Теперь все.

Она покрепче перехватила косу и взяла своего спутника за руку.

– А выигрыш? – крикнул им в спину широкоплечий.

– Оставь, – махнул рукой «пират». – Гришке быстрее пригодится.

– Поглядим, как там дурак с саквояжем? – спросила девочка. – Как думаешь, ему уже вернули пропажу или нет?

– Думаю, они пока добрались до Льва Николаевича…

* * *

– Вот он! – мрачно произнес пристав, указывая рукой направо. – Лев Николаевич собственной персоной. Он же?

– Точно он! – закивал Аким Акимович.

Переодетый «Толстой» стоял у прилавка со сладостями и горячо убеждал торговку во вреде пищевых излишеств, держа при этом в руке надкушенный медовый пряник.

Выглядел он и вправду очень похоже. Особо роскошной вышла борода – длинная, седая. Может, даже и не накладная, а своя. Холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, сидела на «Льве Николаевиче» слегка мешковато. Обуви на нем не было, и босые ступни уже слегка посинели от холода. Солнце хоть и припекало сверху, но земля, несмотря на постеленную солому, уже была холодной. Сентябрь все-таки.

– Лев Николаевич? – обратился к нему Самарин.

Ряженый повернулся к сыщику, обратив к нему ясный, строгий и слегка осуждающий взгляд.

– В миру, сударь, я всего лишь бедный служитель истины.

– Это очень кстати. Истина нам как раз и нужна. Вы сегодня беседовали с этим господином? – И Дмитрий указал на стоявшего рядом Рябинина.

– Со многими я сегодня беседовал, – уклончиво ответил «Толстой». – Народ жаждет слова от мастера словесности.

– Вы его отправили к целителю.

– Я? – искренне удивился «Лев Николаевич». – Лучший целитель – это мать-природа. А главные болезни человека нравственные, а не телесные – страсть, похоть, злоба, страх, ложь…

– Хватит мне тут Ваньку валять! – гаркнул вдруг пристав. – Имя, фамилия, возраст, род занятий!

– Ферапонт Лукич Ключарев, пятидесяти двух лет. Актер я, – обиженно отозвался «Толстой». – Зачем же вы так кричите? Я не приемлю насилия ни в каком виде.

– Вы так на состязание двойников оделись? – спросила Соня.

– Намереваюсь взять первый приз.

– Выглядите довольно убедительно.

– Вы зачем, Ферапонт Лукич, приказчику страшными карами грозили, а? Кто вас надоумил? – не успокаивался пристав.

– Я? – снова неподдельно изумился «Толстой». – Слушайте, я ведь в роль вошел ради убедительности. А Лев Николаевич, сами знаете, когда проповедовать начинал, не мог остановиться и сам уже не помнил, что наговорил. Хорошо, за ним Софья Андреевна записывать успевала.

Софья Николаевна, которая в эту минуту тоже успевала все записывать в блокнотик, едва заметно улыбнулась и перехватила Митин взгляд – он тоже оценил это внезапное совпадение и подмигнул ей.

– Вы сказали, что мне грозит большая беда и лучше бы знающему человеку показаться, – вклинился в беседу Аким Акимович. – И рукой вон туда махнули, где целительский шатер.

– И как? Помогло? – участливо поинтересовался актер.

– Еще как! – горячо закивал приказчик. – Вы были правы, порча на мне. Была. Ее с меня там сняли. Я, правда, саквояж после этого потерял. Это, конечно, тоже большая беда, но не такая страшная, как проклятие. Так что вы, Лев Николаевич, как в воду глядели.

– Ну вот. – «Толстой» пригладил длинную бороду. – Я в проклятия и сглаз как разумный человек, конечно, не верю. Не снаружи к человеку пристает порча, а изнутри растет: от неправды, страха и корысти. Так что, мил человек, тебе не о теле надо думать, а о душе. Тогда и волнение твое утихнет, и пропажа отыщется.

– Вы мне зубы тут не заговаривайте, Ферапонт Лукич! – не унимался пристав. – Кто вас нанял, чтобы приказчику подыграть, а?

– «Нанял» – слишком грубое слово. Пригласил к участию в малом художественном предприятии.

– Кто? Только не говорите, что Пушкин!

– Ну, вообще-то Пушкин и нанял, – смиренно отозвался «Толстой». – За пять рублей. Просто попросил по сигналу сказать кое-кому несколько туманных фраз. О здоровье, страхе и необходимости показаться доктору. Что в этом такого?

– Да в общем-то ничего криминального, – задумчиво отозвался Самарин. – Но все вместе уже напоминает какую-то хитрую схему. А что за сигнал был?

– Мальчишка должен был показать на нужного человека. Мелкий такой, бегает тут где-то. Он мне про вас, господин в шляпе, и сказал.

– Который из них? – огляделся по сторонам Самарин. В толпе шныряли несколько мальчишек неопределенного рода занятий.

– Так я и не упомнил, – развел руками «Толстой».

– Погодите. И скольких человек вы так в шатер отправили? – прищурился пристав.

– Так в том-то и дело, – ответил «Лев Николаевич», – что их и отправлять туда не нужно было. Просто немного… озадачить. Не припугнуть даже. А кто куда после этого пошел – сие мне неведомо.

– Так скольких вы за сегодня озадачили?

– Троих.

– Ну, и где этот ваш Пушкин?

– А у него лоток с предсказаниями и голубем, который бумажки таскает. Возле входа.

– Так я его тоже знаю! – просиял Рябинин. – Он же мне подсказку и дал насчет вас, Лев Николаевич. Где же она… – Он зашарил в карманах и вытащил оттуда свернутую в трубочку бумажку. – Вот! Тут написано: «Сегодня встретишь льва не в клетке и не на гербе. Внемли ему! Он носитель истины». Я тогда посчитал это полной ахинеей – ну где бы я встретил льва. А теперь как понял!

Самарин, Соня и пристав понимающе переглянулись. А Дмитрий забрал у Рябинина бумажку и еще раз внимательно прочитал. Предсказание и вправду казалось на первый взгляд полной чепухой, но вкупе со всем остальным, напротив, выглядело слишком прямолинейным. Не то что размытое пророчество про дождь успеха.

Определенно хитрая схема мошенников начинала выстраиваться, и складывалась она вокруг таких же, как этот суеверный приказчик, гостей ярмарки. А значит, изобретательный план следовало понять и раскрыть как можно быстрее, пока не пострадал кто-нибудь еще.

– Так… – Пристав подозвал жестом очередного городового – благо их сегодня на Сухаревке было более чем предостаточно. – Сопроводи этого ряженого в целительский шатер и ждите там дальнейших распоряжений. Если туда доктор «Чехов» явится – обоих никуда не пускать.

– А состязание двойников как же? – обиженно отозвался «Толстой». – Оно через полчаса начнется!

– Ферапонт Лукич, боюсь, сейчас ваша главная проблема – как выиграть состязание «Не попади в кутузку», – ответил Самарин. – Послушайте пристава. Пока не ясно, вы в этом балагане участвовали по глупости или по злому умыслу, – лучше вам побыть под присмотром.

– Произвол! – возмутился «Лев Николаевич», но сопротивляться не стал, а пошел прочь, сопровождаемый городовым. – Я, между прочим, не приемлю насилия ни в какой форме!

– Вы или Толстой? – спросила Соня.

– Оба!

Пристав тяжело выдохнул, снова снял фуражку, протерев платком вспотевшую лысину, уставился на своих неожиданных помощников и мрачно произнес:

– Ну что – идем искать Пушкина?

* * *

– «Невероятный паноптикум», – прочитал «пират» надпись перед входом в большую палатку. – Великие люди, правители, полководцы, злодеи. Все фигуры в натуральную величину! Вход взрослым – 20 коп., дети бесплатно.

– Всемирная история из воска, тряпок и стеклянных глаз, – скептически заметила девчонка. – Тщетная попытка воспроизвести оригиналы. И вообще, роль личности в истории сильно преувеличивают. Тебе ли не знать.

– А я бы заглянул. Всегда приятно встретиться со старыми знакомыми.

– Ну, если ты хочешь…

Внутри палатки был густой полумрак и висел отчетливый запах пыли, воска и нафталина. Восковые фигуры стояли вразнобой, освещаемые снизу лишь тусклыми керосиновыми лампами, что, по мнению устроителей, должно было придать им зловещий вид.

Но выходило, напротив, довольно гротескно, потому что свет подчеркивал несовершенство лиц и некоторую ветхость одежды восковых кукол. То, что издали казалось роскошным бархатом и шелком, вблизи оказывалось довольно поношенными нарядами, с которых облетела почти вся блестящая мишура.

Видно, аттракцион давно не обновлялся: и фигуры, и вся обстановка вокруг них в виде картонных колонн, фанерных тронов и бумажных пальм казались дешевой бутафорией из провинциального театра. Неудивительно, что внутри палатки не обнаружилось других посетителей.

Первой им попалась фигура Наполеона Бонапарта, копирующая знаменитый портрет кисти Давида. Император был облачен в бело-синий камзол с жестяными орденами на груди и стоял в характерной позе, засунув правую руку за борт мундира.

– По-моему, при жизни он был выше, – задумчиво заметил «пират».

– Слишком буквальное прочтение le petit caporal[1], – ответила девчонка. – Если ты заметил, в России его не особо жалуют, а в Москве – и подавно. Могли бы вообще сделать карликом, посетителей бы это только обрадовало.

– Но эта глумливая ухмылка… Не было у него такой. Он, конечно, бывал вспыльчив и даже театрален, но такого выражения лица я не помню.

– Разумеется. Враг должен быть смешон, ему нельзя придавать хоть сколько-нибудь приятные черты, а тем более наделять величием. Зато собственный правитель, напротив, должен выделяться. – И девчонка задрала голову, рассматривая огромную фигуру Петра Великого. – Не царь, а Царь-Гора.

– Он, конечно, был высок, но не настолько, – согласился с ней «пират». – Но правитель был крайне интересный. Опередивший свое время, как это принято говорить.

– С ним пришлось повозиться. Почти две недели. Крайне выносливый организм.

Они прошли дальше и остановились возле восковой фигуры, изображавшей царицу Клеопатру – с роскошным сине-золотым немесом[2] на голове и золотой коброй на лбу. Неизвестный скульптор постарался придать правительнице неотразимую красоту, которой она, судя по некоторым источникам, обладала.

– Ну, к женщинам я всегда был более снисходителен, – заметил «пират». – Женщина всегда желает запомниться потомкам более красивой, чем была при жизни. А тем более женщина на троне. Скульпторы и художники всегда безбожно льстили правительницам. Вспомнить хотя бы императрицу Екатерину.

– У Клеопатры хотя бы был прекрасный голос, и она отлично умела с его помощью манипулировать людьми. Редкое умение. А насчет красоты… Люди с удивительной изощренностью умеют ее испортить. Была тут одна актриса. Вернее, в твоем времени еще не была. Но, я думаю, не разрушу интригу, если расскажу эту историю раньше.

– Изволь, я совсем не против.

– В общем, у нее случилось большое несчастье, и она решила попрощаться с этим светом. Нашли ее утром в ее постели. Но кому-то из газетчиков такая новость показалась слишком банальной, и он пустил слух о том, что актриса якобы захлебнулась собственной рвотой и нашли ее с головой в ватерклозете.

– И этим слухам поверили?

– Они готовы поверить любой выдумке, особенно если она выставляет кого-то в омерзительном ракурсе. И это до сих пор меня удивляет. Они поклоняются актерам и певцам, восхищаются их талантом и красотой. Но стоит пустить мерзкий слух – и они с тем же наслаждением начинают сплетничать и обсуждать самые тошнотворные подробности о своих кумирах.

– Я бы предположил тут банальную зависть, но, мне кажется, не все так просто. Людям нравится смотреть, как рушится идеальный образ. Это громко и драматично. И потом, разрушение мифа – это тоже часть поклонения, разве нет? Всего лишь две стороны одной медали.

– Прелестно. Сначала они делают из кого-то символ, а потом сами требуют доказательств, что символ фальшив, когда он совершает какую-нибудь глупость. А ведь их совершают все. Идеальных нет.

– Я давно перестал кого-либо идеализировать.

– А это что? – Девчонка вдруг замерла перед очередной фигурой. – Безобразие.

Это была даже не восковая кукла, а скелет, одетый в длинный черный плащ и державший в руке косу.

– Что не так? По-моему, весьма правдоподобно.

– Ерунда. Скелет мужской, коса ржавая и не наточена, плащ не шерстяной, а из крашеной рогожи. И тут продешевили. Даже из смерти умудряются сделать плохой театр.

– Ты просто придираешься. Думаю, эта фигура тоже пользуется популярностью.

– Что-то мне здесь стало скучно. – Девчонка чихнула из-под капюшона. – Пыль веков навевает на меня тоску. Пойдем обратно. Хочу узнать, чем закончится история с саквояжем.

– Пожалела дурачка-приказчика?

– Ни капли. Просто любопытно, как разберется сыщик. Ты же знаешь, у меня с ним особые отношения.

– Знай я тебя меньше, мог бы решить, что ты к нему привязалась, – усмехнулся «пират».

Девчонка не ответила, лишь косой отодвинула полог палатки и выбралась наружу.

* * *

К лотку с предсказаниями Самарин, Соня, приказчик Рябинин и пристав подошли без особой надежды застать на месте «Пушкина». Так и оказалось: на прилавке осталась лишь картонная коробка с надписью «Сказка ложь, да в ней намек!». А рядом сидел на жердочке нахохлившийся сизый голубь. К лапе его была привязана тонкая бечевка, не дававшая птице улететь.

Впрочем, он к этому и не стремился. Крутившийся рядом рыжеволосый мальчишка лет десяти с баранкой отщипывал от нее крошки и угощал голубя. При виде такой представительной делегации мальчишка кормить птицу перестал, выпрямился и сделал лицо настолько невинное, что Самарин сразу заподозрил за ним что-то неладное.

– А Пушкин где? – спросил пристав.

– Кто? – удивился мальчишка и усердно поморгал зелеными, как крыжовник, глазами.

– Прорицатель хренов, владелец этого балагана.