Прошедшее время несовершенного вида… и не только

Свидетельство очевидца

По уверениям моей мамы, в пору ее юности в комсомол шли только проститутки.

Стесняясь произнести страшное слово «проститутка», мама подыскивала подходящий эквивалент, например: персонаж из фильма «Ночи Кабирии».

Шляпка

У меня были две двоюродные бабушки, родные сестры – тетя Дора и тетя Рахиль.

Одна жила в Ленинграде, другая – в Москве. Обе были очень старые.

Горячо любя друг друга, сестры обменивались подарками в дни рождений.

Однажды Дора послала в подарок Рахили красивую соломенную шляпку. Когда наступил черед сестры, она, забыв, откуда шляпка, передарила ее назад тете Доре. На следующий год, то ли в отместку, то ли запамятовав, тетя Дора отправила ее в дар обратно.

Так они и обменивались шляпкой, пока одна из них не умерла.

Кто в это поверит?!

Дальний родственник, высокий старик Ошер, недоверчиво рассуждал:

– Русские! Непорочное зачатие! Кто в это поверит?!

Подруга на всю жизнь

Я повел мою будущую жену Алесю знакомить с двоюродными дедушкой и бабушкой.

Дедушка Иосиф – в красивой жилетке и при галстуке – открыл дверь. Ему показалось, что он недостаточно элегантно выглядит. Едва поздоровавшись, мгновенно исчез, через минуту выйдя «комильфо» – в добротном пиджаке.

Оказалось, что мы, перепутав, пришли днем раньше, и дедушка не успел приготовиться.

Появилась бабушка Ревекка, его жена, в кофточке, схваченной у ворота камеей. Увидев Алесю, бабушка строго без улыбки спросила:

– Гриша, это подруга на всю жизнь?

Я подтвердил.

– Ой, какая хорошенькая! – тотчас подобрев, воскликнула она.

Свет луны

Спустя несколько лет Ревекка и Иосиф, прожившие жизнь в любви, в возрасте девяноста четырех лет решили уйти в мир иной.

На римский манер, приняв яд.

Их светлой памяти я посвятил свою картину «Свет луны».

Главсахар

У моей жены Алеси были родственники по фамилии Магарас.

Все как один работали в «Главсахаре»:

Гидя, известная своим дурным характером;

Зяма, который ее терпел;

Ида, чей возраст – сто семь лет – никогда не менялся;

Давид, у которого был постоянный запор;

Павлуша, громко певший русские народные песни на кухне в надежде, что у Иды случится инфаркт;

Пишерке Мэри – самая молодая;

Александр, чьим единственным занятием было чтение «Еврейской энциклопедии»;

Ме́ня с русской женой Таньком;

Броня, про которую ничего не известно.

И, наконец, Киса, которую все презирали, потому что она не работала в «Главсахаре».

Однажды Магарасы зарыли клад в саду на даче. От большевиков. Но со временем забыли, где именно.

Сколько время?

Зяма постоянно спрашивал:

– Сколько время?

– Сто, – отвечал Ме́ня.

– Тепла или холода? – не унимался Зяма.

– Нечего из жизни делать праздник, – негодовала Гидя, когда ее сын Ме́ня собирался в кино.

Давид внимательно следил за тем, что делается в коридоре. Если кто-то запирался в туалете, он тотчас выходил и дергал ручку двери.

Когда Павлуша, так и не дождавшись Идиной смерти, умер сам, парализованная Ида попросила провезти гроб под окнами, чтобы убедиться в смерти врага.

Неужели все живы?

Спустя много лет у Алеси состоялся разговор с дядей.

Алеся – А как Магарасы?

Ме́ня – Отлично.

Алеся – Неужели Ида жива?

Ме́ня – Нет, Ида давно умерла.

Алеся – А Броня?

Ме́ня – Броня тоже умерла.

Алеся – А Давид, Мэри?

Ме́ня – Умерли.

Оказалось, что никого нет в живых.

Старый пердун Моисей

Еще у Алеси был двоюродный дед Моисей, антиквар.

В его единственной комнате было штук восемнадцать часов – с кукушками и без. Спать было невозможно: часы били в разное время.

Однажды Моисей послал моей теще поздравительную открытку на старый Новый год: «Дорогая Сафочка, никакие большевистские указы не могут изменить ход природы».

И подписался: «Твой старый пердун Моисей».

Когда мы собрались эмигрировать в Израиль, он позвал Алесю к себе и сказал:

– У меня кое-что еще сохранилось. Я тебе дам с собой.

Совет

В детстве мою жену Алесю очень любила соседка по коммуналке Таисия Петровна, которую муж называл «моя боевая подруга».

Таисия Петровна спросила Алесю:

– Тебя еврейкой-то дразнят?

– Нет, – ответила она.

– Будут дразнить, скажи «сам еврей», а еще лучше, скажи «жид», – посоветовала боевая подруга.

Полукровка

Однажды Алесин брат Миша, вернувшись от соседей, важно сообщил, что, оказывается, он – полукоровка.

Встав перед зеркалом, Миша делил свое отражение то по вертикали, то по горизонтали, пытаясь определить, где спряталась коровка.

Страшное слово

Миша пришел со двора и поведал Алесе на ухо, что знает страшное слово «ёбать».

Говёновна

Алесин родственник Иосиф жил в Польше.

Семья погибла, когда немцы вошли в город.

Он, маленький мальчик, находился в летнем лагере и спасся.

Не говоря ни слова по-русски, Иосиф скитался, прятался и в конце концов попал в детдом.

Моя теща разыскала его в 60-е годы в Москве.

Когда настало время его приемной дочери получать паспорт, она закатила истерику, что не хочет быть Иосифовной.

Рассерженный отец бегал по дому и восклицал:

– Она не хочет быть Иосифовной! Она Говёновной хочет быть!

Третьего, по мнению Иосифа, было не дано.

Творческое вдохновение

Мне попался в руки журнал «Польша».

Листая, я наткнулся на фотографию голой девушки со спины. Под картинкой стояло название «Весенний акт».

Воодушевившись, я быстро срисовал девушку.

Мне показалось этого явно недостаточно.

Силой творческого вдохновения юный художник-исследователь проник вглубь пространства и в волнении смело взглянул на девушку спереди.

Создав вторую версию «Весеннего акта», я припрятал альбом.

Моя старшая сестра Люся обнаружила криминальный тайник и пригрозила рассказать родителям.

Прелести побледнели, но не исчезли

Собираясь показать работы в художественной школе, я извлек «Весенний акт».

Мастерство второй версии было очевидным. Я был в нерешительности.

Наконец, взяв резинку, скрепя сердце, я стер девушкины прелести, оставив голову.

Прелести побледнели, но не исчезли.

Пришлось пустить в дело ножницы.

У Диды на дне рождения

У Диды на дне рождения я встретил мальчика, Гришу Дорфмана.

Гриша важно сообщил, что ходит в художественную школу. Я загорелся и стал просить взрослых отвести меня туда.

Школа находилась далеко, возле московского Планетария. Родителям было не до того.

Прихватив папку с рисунками

Через пару лет, прихватив папку с рисунками, я тайком от взрослых отправился к Планетарию.

Увидев рисунки, директор школы, бывшая вхутемасовка Наталья Викторовна, улыбнулась и погладила меня по голове.

Я был принят.

Свежесть искусственного винограда

Первый мой преподаватель в художественной школе, старичок Владимир Иванович, был, видимо, поклонником голландской живописи семнадцатого века.

Он ставил нам задачу – передать акварелью поверхность шелковой драпировки в складках, блики на стеклянных бокалах, наполненных подкрашенной водой, служившей вином, свежесть сбрызнутого водой искусственного винограда в фарфоровой вазе.

Преподаватель ушел на пенсию, и появился новый – Гурвич Иосиф Михайлович.

Пришелец лихо прикладывал руку, исправляя мои рисунки и живопись. Когда он отходил, стоило труда восстановить все, как было.

Я хранил верность Владимиру Ивановичу.

Один раз я решил показать Гурвичу, что при желании легко могу сделать, как ему хочется.

Иосиф Михайлович, показав на наиболее удавшийся кусок в новой работе, сказал:

– Дай Бог, чтобы ты всегда так писал.

Я ему поверил.

Что пережили Рина Зеленая и Наталья Викторовна

Обстановка в школе, располагавшейся в красивом старом особняке, была домашняя.

Я ходил в любимчиках.

Когда у меня получался рисунок, Наталья Викторовна в накинутой на плечи шали подходила и целовала меня в лобик.

Если ей казалось, что я плохо выгляжу, она звонила родителям и просила, чтобы меня получше кормили.

Подруга директрисы – актриса Рина Зеленая с неизменным орденом Ленина на платье – обычно приходила на просмотры работ учащихся.

Однажды я услышал, как, глядя на мои акварели, она сказала:

– Да, все это мы пережили в начале века.

Я терялся в догадках: что именно пережили Рина Зеленая и Наталья Викторовна?

Ненадежная профессия

Мой отец хотел, чтобы я пошел по его стопам, занялся серьезным делом и стал доктором технических наук.

Испытывая пиетет перед искусством, он тем не менее считал, что художник – ненадежная профессия для сына.

Мне же с детства хотелось делать все вопреки ему: я изменил ударение в фамилии с Бруски́н на Бру́скин, придумал категорически другую подпись.

Терпеть не мог технические науки.

Решив, что дело далеко зашло, отец пришел в школу и попросил Гурвича объяснить мне, что у меня нет способностей заниматься искусством.

Преподаватель отказался.

После уроков

Я учился в восьмом классе художественной школы.

На занятиях нам позировала для портрета высокая девушка со свежим цветом лица лет восемнадцати. Учитель обратил наше внимание, что натурщица очень красива.

Она мне приветливо улыбалась.

После уроков я вызвался проводить ее домой.

На прощание она вдруг по-настоящему поцеловала меня в губы.

Получив первый в жизни поцелуй, взволнованный, я вернулся домой и тотчас побежал в ванную.

До утра я беспрерывно чистил зубы и полоскал рот марганцовкой. Мне казалось, что с поцелуем в меня вселились ужасные чужие девушкины микробы.

Я был достойным внуком бабушки-фармацевта.

Гриша, ты слышишь?

Как-то вечером я пришел в гости к матери моей соученицы Галине Григорьевне, давшей мне впервые в жизни почитать Библию.

Стены дома украшали египетские обереги из раскопок и русские иконы. Приглушенно звучала музыка. «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха.

На столе стоял четырехгранный венецианский фонарик с цветными стеклами и «светил во тьме».

Меня пригласили сесть. Лица сидящих за столом были окрашены каждое в свой цвет – красный, зеленый, синий и желтый.

Хозяйка дома, обложившись древними фолиантами, составляла гороскопы для присутствующих.

Поздно ночью, провожая меня к двери, Галина Григорьевна, смотря через мои глаза в космические дали, медленно и внятно спросила:

– Гриша, ты слышишь?

Я растерялся и молчал. Я абсолютно ничего не слышал, но у меня не поворачивался язык сказать правду.

Подождав минуту и немного расширив зрачки, предсказательница, к моему ужасу, не успокоившись, произнесла:

– Гриша, а ты видишь?

Экспрессивная манера

В художественной школе я дружил с парнем на пару лет старше меня.

Приятель ходил в Строгановское училище на подготовительные курсы делать наброски с обнаженной натуры. Однажды он взял меня с собой.

Я боялся, что меня по малолетству, как в кино «до шестнадцати», не пустят.

Удовлетворенно посмотрев в зеркало на пробивающиеся усы, постарался одеться посолиднее. Прихватил большую папку с нарезанной бумагой и отправился в училище.

Войдя незамеченным в класс, забитый взрос-лыми легитимными счастливчиками, пробрался в задний ряд и приготовил художественные принадлежности.

В углу стояла ширма. В центре оставалось место с двумя рефлекторами, приготовленными обогревать модель.

Из-за ширмы неожиданно просто вышла абсолютно голая розовая молодая девушка.

Я понял, что пропал и меня вот-вот застукают: кровь, как ртуть у градусника, приливала к голове, неотвратимо достигая высшей отметки. Красный как помидор, я в отчаянии загораживался папкой. Иногда преступно бросая взгляд из-за своего прикрытия на «смутный объект желания», нервно водил ретушным карандашом по бумаге.

Улизнув благополучно в конце сеанса из Строгановки, не помня себя, добрался домой.

На следующий день показал наброски учителю в художественной школе. Преподаватель похвалил рисунки, особенно отметив интересную экспрессивную манеру.

Аферист

Приятель Володя Карп учился в цирковом училище.

Его мама говорила:

– Ты вчера взял рубль. Сегодня взял рубль. Наверное, повел друзей в ресторан. Не будь таким же аферистом, как твой отец.

Отец-аферист был сапожником.

Будучи не в ладах с русским языком, мама называла цирковое училище «церковным».

Фазанье перо

Когда я учился в восьмом классе, в Москву из Ленинграда приехал мой кузен Саша Нахимовский.

Он был старше и показался мне все знающим и все испытавшим в жизни солидным человеком.

Саша выразил желание сходить в какой-нибудь московский ресторан, прихватив с собой девушек.

Не зная, откуда их взять, я дал задание старшей сестре Лере прийти с подругой в качестве таковых.

Готовясь к походу, я в школьном зоологическом кабинете выдернул красивое перо из чучела фазана и вставил его в найденную дома фетровую шляпу. Именно в таком виде, как мне казалось, приличествует идти в ресторан.

Мы направились в кафе с характерным для тех лет названием «Дружба», располагавшееся на Кузнецком Мосту.

Саша только что побывал на настоящем «Западе», в Вильнюсе, и рассказал о классном ресторане «Неринга», где свободно играют отличный джаз.

С тех пор я лелеял мечту побывать в необыкновенном городе.

В то время в «Неринге» играл мой будущий друг Володя Тарасов.

Томик Рильке

Спустя несколько лет, осуществив мечту, я по дороге из Вильнюса в Москву остановился в Ленинграде.

Саша вызвался мне показать, что делают ленинградские художники.

С вечера до утра мы перебирались из одной мастерской в другую. У многих не было телефонов, и мы сваливались как снег на голову. Никто не спал: кто работал, кто выпивал, кто сидел с друзьями, обсуждая проблемы мироздания. Все были нам рады и охотно показывали работы.

На прощание Саша подарил мне только что вышедший томик Райнера Марии Рильке, посоветовав обратить внимание на два прево-сходных перевода, сделанных Пастернаком.

В одном из стихотворений есть интерпретация библейского сюжета: борьба Иакова с Ангелом.

Позже, благодаря Рильке, в моих работах появился этот мотив.

Сын братьев Васильевых

Главным поставщиком дефицитной и запрещенной литературы был Саша Васильев, сын одного из двух братьев Васильевых, кинорежиссеров, создавших бессмертный образ Чапаева – героя Гражданской войны и популярных анекдотов.

В отличие от своих коллег Саша читал все, что продавал, и был интересным собеседником.

Он пропивал все заработанные деньги, появляясь то в виде шикарно одетого господина, то опустившимся бродягой.

Давать читать книги за плату было одной из форм Сашиного бизнеса. Самыми дорогими были книги, изданные КГБ для внутреннего пользования с грифом «рассылается по специальным спискам».

В студенческие годы я скидывался с приятелями и брал у Васильева за пять рублей почитать Набокова или Джойса.

Дама «из бывших»

Я брал уроки французского языка у горячо любимой мной Лёли, Елизаветы Владимировны Алексеевой, актрисы, дамы «из бывших», внучатой племянницы Станиславского.

Елизавета Владимировна не в состоянии была проговорить на каком-либо языке больше пяти минут, постоянно переходя с русского на французский, с французского – на немецкий и с немецкого – на английский.

Она жила на улице Немировича-Данченко.

Иногда мы ездили в гости к ее родственнице, которая жила в Брюсовском переулке, послушать новую пластинку Жоржа Брассенса или Жака Бреля. Для этого нужно было пересечь улицу Горького, и Елизавета Владимировна пользовалась такси.

Когда мы садились в машину, дама «из бывших» предпочитала говорить с шофером по-французски.

Я каждый раз замирал, ожидая услышать в ответ «справедливое» хамство со стороны водителя.

У шофера срабатывал какой-то генетический механизм, и он сразу начинал говорить с Елизаветой Владимировной с почтением, как с барыней.

Дзампано

У Елизаветы Владимировны жил величественный высокий человек, носивший на шее шелковый шарфик, – бывший актер Владимир Карлович Фромгольд.

Когда я впервые пришел в дом, она мне сказала:

– Гришенька, вы не подумайте, что это мой любовник. Это мой домработник.

Домработник записывал в толстенькую тетрадку свои мысли об искусстве и любил поболтать со мной на кухне, под абажуром, о теориях Кандинского и Малевича.

Елизавета Владимировна разговаривала с Владимиром Карловичем исключительно по-французски. Владимир Карлович раздражался:

– Лёля, говорите по-русски. Я не понимаю.

Не обращая внимания, она продолжала. В конце концов, возмущенный Карлыч громыхал:

– Лёля, я же вам говорю, что не понимаю!

Счастливая Лёля заключала:

– Видите, Гришенька, я же вам говорила, он – настоящий трагический актер, талант, Дзампано!

Затерянный мир

У Елизаветы Владимировны была дача в Вишняках.

Дачу окружали хрущевские свеженькие новостройки. Подойдя к забору и отворив калитку, посетитель оказывался в затерянном мире. Ничто не говорило о том, что на дворе двадцатый век.

Тропинка к дому шла через старый, запущенный сиреневый сад, куда с трудом пробивались лучи света. В саду стояли скамейки и скульптуры.

Напротив, через дорогу, в конфискованном фамильном доме Алексеевых, располагался важный советский генерал.

Елизавете Владимировне власти великодушно оставили каретный сарай.

Лёля показывала семейные альбомы. С фотографий глядели благородные лица.

Все были расстреляны или погибли в тюрьмах.

Я всю жизнь этого ждала

Позже, живя в Америке, я попал в затерянный мир за океаном.

Затерянный мир помещался на Лонг-Айленде. Хозяйкой его была девяносточетырехлетняя Валентина Александровна, покинувшая Россию молоденькой девушкой во время Гражданской войны.

Дом было не отличить от подмосковных дач. Старушка умудрилась даже построить в саду деревянный сортир с дыркой.

Внутри дома помещалась Россия Валентины Александровны: многочисленные фотографии есаулов и казачьего хора, в котором пел покойный муж, иконы и портреты царя-батюшки.

В комнатах жили дачники, все – русские.

Хозяйка носила шорты и возила квартирантов на железнодорожную станцию и в магазин. Тариф за извоз был довоенный – один доллар.

Услышав, что в России пал коммунистический режим, Валентина Александровна прошептала сквозь слезы:

– Я всю жизнь этого ждала.

Билетик парижского метро

Одно время я занимался французским языком со старичком-французом месье Жиру.

Лет за двадцать до этого старичок, обидевшись на Францию, решил перебраться в Страну Советов.

По-русски он говорить не научился. Круг общения был очерчен франкоговорящими знакомыми. Жил месье Жиру в крохотной квартирке у черта на куличках.

Француз время от времени извлекал из тайников свои ностальгические реликвии и с гордостью раскладывал на столе: билетик парижского метро, французскую почтовую квитанцию, десяток ярких открыток с изображением Монмартра и Лазурного берега.

Наконец, месье Жиру решился поехать на родину навестить сестру. По приезде он с ней поругался и через три дня вернулся обратно.

Вопросы бытия

В юности я жил вместе с родителями.

В своей комнате я устроил мастерскую. Ко мне приходили друзья, и мы ночи напролет обсуждали вопросы бытия, хорошо при этом выпивая.

В конце посиделок я прятал солидное количество пустых бутылок под кровать, оставляя одну на столе.

Утром приходила мама и удивлялась:

– Гриша, вас было семь человек, и вы выпили целую бутылку вина!

Еще минутка…

Моя бабушка была фармацевтом.

Лекарства никогда не выбрасывались. Коллекция хранилась в деревянном кухонном шкафчике.

Когда взрослые уходили на работу, а сестры – в школу, я, оставшись один, извлекал медицинские сокровища из шкафчика.

Особенно меня привлекали глазные капли в пузырьках. На этикетках были изображены череп и кости с интригующей надписью «Яд».

Со мной было, видимо, что-то не в порядке: открывая притертую крышку и запрокинув голову, я вдыхал специфический, ни на что не похожий запах.

Еще минутка – и я в мире ином.

Умру – не умру

Много лет спустя детские забавы аукнулись.

Врач удалил мне зуб и прописал пить гнусный горький хлористый кальций.

В тот вечер я был приглашен на день рождения к моей близкой приятельнице, художнице Наталье Нестеровой.

Не страдая отсутствием аппетита, хорошо закусил, не забыв при этом и выпить.

Вернувшись домой часа в два ночи и вспомнив про пресловутый хлористый кальций, полез в вышеописанный шкафчик. Наполнив столовую ложку и зажав нос, залпом выпил лекарство.

В ту же секунду почувствовал, что свершилось что-то непоправимое. Все клеточки, жилочки и капилляры в теле в одну секунду парализовались.

Взглянув на пузырек, я к своему ужасу обнаружил, что выпил сорокапроцентный формалин, хранившийся в доме на всякий (видимо, на этот) случай с доисторических бабушкиных времен.

В мазохистском оцепенении, вспоминая знакомых со школы заспиртованных лягушек и младенцев с двумя головами из петербургской Кунсткамеры, я просидел несколько секунд.

Умру – не умру?

Жить хочешь – пей

Заставив себя встать, я, слегка ослабевший, пошел в родительскую спальню и разбудил отца.

Напуганный отец быстро оделся, и минут через пятнадцать мы были в Склифосовского.

Врач, узнав в чем дело, прежде всего спросил:

– Ел?

Я подтвердил.

– Выпивал?

Я кивнул (как потом узнал, алкоголь частично разрушает действие формалина).

– Теперь пей, – сказал он, поставив передо мной ведро, наполненное до краев водой.

Выпив полведра, я попросил пощады.

– Жить хочешь – пей, – безучастно произнес эскулап.

Громко стучали зубы

Я оказался в отделении реанимации с пристроенной к руке капельницей.

После экзекуции и от пережитого меня била крупная дрожь. Громко стучали зубы.

Слева лежал человек, который, чтобы «добрать», хватил примусина. Справа старику, выпившему денатурата и закусившему стаканом, делали операцию, извлекая осколки.

Самое страшное зрелище представлял собой почерневший алкоголик, нажравшийся теофоса. Он так и остался там навсегда.

Я выжил.

Пуговицы на ширинке

В институте была военная кафедра, которая спасала от службы в армии.

Преподавал «войну» рябой подполковник, употреблявший характерное слово-паразит «проски» (читай «просто-таки»).

Перед экзаменом он мне сказал:

– Придешь сдавать с бородой – поставлю проски кол.

Мы приобретали профессию военного интенданта.

Перед экзаменом я почерпнул из учебника ценнейшие сведения: оказалось, тесемки на кальсонах у солдата – хлопчатобумажные; у полковника – вискозные, у маршала – шелковые; пуговицы на ширинке, соответственно: пластмассовые, костяные и перламутровые.