Тропа Джексона

Глава 1

На всем пути, который сначала проходил по пустыне, извиваясь между застывших потоков лавы и песчаных барханов, затем у подножия гор к проходу в них, известному как Перевал Джексона, и открытую местность, покрытую зеленью, потом по приветливой долине, в небе над которой всегда висели дождевые облака, и, наконец, среди вершин, пересекая потоки, питающие зелень на склонах, Ларри Барнсу все же удавалось удерживаться от охотничьей своры, следующей за ним по пятам, на приличном расстоянии.

Его преследователей с полным основанием можно было назвать охотниками, потому что они гнались за ним с собаками. Псы бежали впереди, а за ними скакала дюжина специально отобранных парней, среди которых один был с волосами настолько светлыми, что они казались седыми, и бровями почти серебряного цвета. Губы его были все время плотно сжаты в суровую складку, словно он неотрывно бился над решением трудной задачи.

Образ этого узкоплечего мужчины с кожей грязно-сероватого оттенка и неумолимыми глазами ни на миг не выходил из головы Ларри. Когда он впервые услышал лай и завывания собак, то сразу понял, что ему – крышка. Теперь не помогут ни быстрая езда, ни изощренный в уловках ум, ни отличное знание местности. Эта обреченность терзала и мучила его душу. Свора отлично натасканных собак и отряд вооруженных людей во главе с маршалом Тексом Арнольдом, умеющим хорошо рассчитывать наперед свои ходы, не оставляли ему ни единого шанса.

И все же Барнс продолжал упорствовать.

Он проехал более двухсот миль и ухитрился дважды поменять лошадей. Свежих брал без спроса. Просто ловил их там, где они ему попадались. Что значит такой пустяк, как кража лошадей, для человека, обвиненного в убийстве, на запястьях которого легкие, почти невесомые стальные браслеты, однако цепкие, как хватка дьявола?

Уж коли Ларри менял лошадей, то отряд шерифа, преследовавший его, наверняка должен был делать то же самое.

Теперь, когда Барнс выбрался на открытое место за перевалом, крики людей и собачий лай становились все слышнее по мере того, как преследователи просачивались из узкого горного прохода в долину и рассыпались по ней широким фронтом.

Ларри облизал губы, ощутив на языке едкий вкус пота и крови. Он изнывал от жажды. Прошло полдня, а то и больше, как он пил последний раз. Ужасное изнеможение, ощущавшееся во всем теле, усиливалось обезвоживанием, вызывая страшную сухость в глотке. Но облизав губы, он повернул голову туда, откуда доносился собачий лай, и ощерился в ухмылке.

Барнс твердо решил, что умрет, сражаясь.

Ларри знал все о камере, где совершаются казни. Только ее стен он и боялся. Не самой смерти, не пугающего своей простотой процесса повешения, даже не того момента, когда на шее завязывают узел и предлагают сказать последнее слово, если, конечно, есть что сказать и найдутся силы, чтобы заставить ворочаться язык.

Он хорошо представлял, какими должны быть эти его слова: «Я жил на свой лад. Славные были деньки. А что касается того джентльмена Карсона, то вновь говорю вам: «Я его не убивал!» Но дело не в этом. Вы сцапали меня – и я с таким же успехом могу умереть за то, чего не делал, как и за то, в чем действительно виноват. Трубка с табаком у меня во рту, я готов выкурить ее, если кто-нибудь зажжет мне спичку. Это все, что я хотел сказать. Я никогда не плясал под чужую дудку, и у меня никогда не было партнеров, кроме одного. Он был честен по отношению ко мне… глупец! А вы все можете катиться к дьяволу! Вот и все, что я могу добавить! А теперь кончайте со мной. И будьте прокляты!»

Вот такую предсмертную речь он готовился произнести.

Ларри так и этак мысленно перебирал ее и не находил ни одного слова, которое хотел бы изменить. В ней все было правдой от начала до конца, потому что он на самом деле не убивал Карсона и у него никогда не было других партнеров, кроме одного.

Ах, если бы только тот его единственный партнер был рядом с ним! Сейчас ему не приходилось бы ни о чем жалеть. Если бы умелые руки этого его помощника, ловкие, как у фокусника, орудовали рядом, он, вне всякого сомнения, мог бы насмехаться над всей мощью закона. Вот и теперь устремился через перевал к дому своего бывшего партнера, как тонущий бросается к плавающим на воде остаткам кораблекрушения. А пока туда добирался, пытался представить, какой ждет его прием.

По отношению к этому другу Ларри не был вполне честен. Точнее, обманул его. Но по прошествии лет мы все склонны забывать плохое, вспоминая только хорошее, и он молил судьбу, чтобы на этот раз было именно так.

Чтобы стало немного легче, Барнс подался в седле вперед. Боль в ногах выше колен по всей длине берцовых мышц была такой, что невозможно описать. Ее можно было выразить лишь стонами или проклятиями. А тыльная сторона шеи ныла так, словно кто-то ударил по ней дубиной.

Ларри думал, что шея у него болит оттого, что он клюет носом. Дюжину раз за последние двенадцать часов он замечал, как дергалась его голова. Иногда ему казалось, что она вот-вот оторвется от плеч или что от толчков подбородка треснут ребра грудной клетки. Подбородок от этих частых ударов превратился в сплошной синяк. К нему больно было прикоснуться.

Вот, пытаясь смягчить боль, Ларри и подался слегка вперед. Однако не почувствовал никакого облегчения. Изменился только характер боли. Осознав это, он печально ухмыльнулся и почувствовал, что его ухмылка не собрала привычных складок на щеках. Когда Барнс покидал тюрьму, у него были лоснящиеся пухлые щеки. Сейчас они запали и стали жесткими.

Ларри прикинул, что за два последних дня, когда на его долю выпали эти суровые испытания, он потерял, наверное, фунтов двадцать. И кто знает, возможно, если бы скинул лишний вес еще на старте, преследователи из отряда шерифа не сели бы ему на хвост. Эх, если бы он не бросил заниматься собою в тюрьме! Ведь несмотря на нехватку места, мог бы делать хотя бы приседания. Или расхаживать по камере до стены и обратно. Не менее часа в день упражняться на прогулке и таким образом не допустить, чтобы тело обросло слоем тюремного жира.

Так думал сейчас Ларри Барнс, выпячивая большую квадратную челюсть и глядя вперед воспаленными глазами. Он не решался оглянуться и посмотреть назад. По одному собачьему лаю, который теперь уже катился вниз по склону от перевала, можно было легко на слух определить, что всадники приближаются.

Барнс пришпорил лошадь, но это мало что изменило. Мустанг перешел на рысь, однако очень вялую. Тяжесть седока почти доконала его. И Барнс вновь выругал себя за свой вес.

Много раз он хвастался своими лишними дюймами. Обычно ему достаточно было только выпрямиться, чтобы оказаться выше всех. Большой рост и немалый вес давали Ларри огромное преимущество, когда приходилось продираться сквозь толпу. И лишь немногие отваживались встретиться с ним лицом к лицу. Поэтому он любил свои габариты и гордился ими, но сейчас клял их на чем свет стоит, так как они замедляли бегство, давали преследователям ощутимое преимущество.

Барнс вслушался в шум погони и постарался вычислить, насколько отстали люди шерифа или, вернее, с какой скоростью его настигают. Судя по всему, через полчаса его должны схватить. Правда, их кони тоже устали. Не зря же он и сам себя вымотал до предела, загоняя за эти два дня уже третью лошадь.

Наверняка об этом будут говорить, растрезвонят во всех газетах. Такое кадило раздуют! Нет, не о его упорстве, проявленном во время бегства, а о мужестве этого маршала, его непреклонной решимости при преследовании. Вот что станут расхваливать на все лады!

Ох уж этот маршал!

Душу беглеца вновь наполнили страх и лютая ненависть, когда перед его мысленным взором предстало это худое, бледное, цвета пыли лицо. Он почувствовал, что готов умереть и даже принял бы смерть с радостью, если бы заслуга в этом принадлежала кому-либо еще, а не проклятому маршалу. А если бы ему удалось оставить с носом этого прославленного охотника за людьми, он бы с радостью выпил уготованную горькую чашу.

И вот сейчас, когда тропка, извиваясь, вывела его на зеленый гребень холма, он увидел впереди то, до чего так надеялся добраться. Это был небольшой дом, с белыми стенами и красной крышей; домик выглядел скромным – не из тех, что бросаются в глаза. За ним находился маленький амбар – этого строения не было, когда Барнс был здесь последний раз, а за ним – плетень, служивший оградой корралю. Плетня прежде также не было. И двор стал шире. Все это говорило о том, что дела у хозяина идут хорошо. Иначе зачем бы отводить и огораживать место для корраля?

Вглядываясь воспаленными глазами в белизну дома сквозь отливающую серебром листву тополей, окружавших жилище, Ларри подумал о процветании и преуспевании. И то и другое для него всегда означало богатство, добытое в качестве трофея и вовсе не обязательно законным путем. Но в данном случае дело обстояло по-другому. Здесь процветание означало, что хозяин, подобно дереву, врос корнями в землю, черпает живительную силу из почвы.

– Да, он оказался прав, – произнес Барнс. – Мы все поднимали его на смех, но он был прав. Причем от начала и до конца. Это верный путь…

Его челюсть отвисла. Разинув рот, он дивился на дом и на эту неожиданно пришедшую ему мысль. Правда, Барнс был слишком вымотан, чтобы надолго удержать ее в усталом мозгу – голова болела не менее мучительно, чем тело. Но где-то в подсознании она все-таки отложилась. Он оказался не прав. Впрочем, понял это только сейчас, а до этого… Можно довольно быстро раздобыть денег, беря людей на мушку. Но деньги – это еще не счастье. Счастье произрастает только на земле, возделанной человеком в поте лица. Как, например, пшеница.

Как бы согласившись с этой мыслью, Барнс кивнул, но затем отрицательно покачал головой. Вот если бы он пришел к такому выводу раньше, когда еще был мальчишкой. Но тогда ему не приходилось, как затравленному зверю, бежать от охотников. И не было перед глазами, как образец для мечтаний, ни этого дома на склоне холма, ни поблескивающих листвой тополей, ни приземистого амбара, ни веселого ручья, с журчанием сбегающего в долину.

А долина была прекрасна. Ее тучная зелень ласкала глаз и будоражила воспаленный мозг беглеца, объявленного вне закона. Если честно, Ларри всегда чувствовал – окажись он в подобном местечке и имей возможность заполучить его в те времена, когда совесть у него была еще незапятнана, он никогда не ступил бы на кривую дорожку.

Барнс тронул коня. Вконец уставший мустанг при виде дома и тополей, казалось, решил, что тут и есть конечная цель их путешествия, он приободрился, ускорил шаг, даже поднял опущенную морду. Последнее показалось всаднику едва ли не чудом: неужели после стольких изнурительных миль безостановочной гонки животное еще в состоянии удерживать голову прямо на длинной, как у лебедя, шее?

Они направились к дому, окруженному тополями. Вскоре тропинка превратилась в дорогу, с которой Барнс мог уже более детально разглядеть ранчо.

Он тотчас же остановил мустанга, хмыкнув от неожиданности.

Глава 2

Это был уединенный уголок. Редкие соседи жили далеко друг от друга. Поэтому Ларри с полным основанием рассчитывал застать своего друга одного. Но он ошибся: возле коновязи у кормушки толпились, на первый взгляд, не менее дюжины лошадей, а у второй коновязи сгрудились коляски и повозки.

Похоже, в доме происходило что-то вроде празднества. Интересно, по какому случаю? Как правило, люди в таком количестве собираются только на рождение, свадьбу или похороны.

– Не иначе как Джесси умер незадолго до моего приезда, – вырвалось у Барнса.

От этой страшной мысли он почти забыл о своей ужасной измотанности и о страхе, терзавшем его гораздо больше, чем усталость. Это было бы равносильно тому, будто его поразило молнией. Для чего тогда ему, Ларри, жить, если больше нет такого отличного парня, как Джесси?

Барнс отчаянно замотал головой, отгоняя это чудовищное предположение, и машинально направил мустанга вперед. А пока конь пробирался к дому, думал о человеке, сравнить которого по силе, ловкости и быстроте движений мог разве что с леопардом. Ему вспомнилось его тонкое, симпатичное лицо, блеск темных глаз и загадочная улыбка в уголках рта. Потом он припомнил его руки – руки кудесника, которые могли творить чудеса и всегда были чем-то заняты.

«Эх, если его не стало, мир уже никогда не будет таким, каким был при нем! Другого такого замечательного парня больше уже не дождаться!» – подумал Барнс.

Но вдруг до него со склона, только что оставленного им позади, вновь донеслись голоса и лай собак, нахлынувшие как приливная волна. Он опять пришпорил мустанга, заставив его быстрее переставлять заплетающиеся ноги. Что-то надо было срочно предпринять. Дом Джесси казался ему последним прибежищем.

Ларри подогнал лошадь под сень тополей, спешился, бросил поводья и, пошатываясь, направился прямо к нему. Но он был настолько измучен, что даже не пошел к двери, а просто, как слепой, вытянув перед собой руки, поплелся к ближайшему окну. И то, что увидел за ним налитыми кровью глазами, никак не походило на похороны. В комнате было полно мужчин и женщин, и их смех убедил Барнса в этом окончательно. Значит, происходит что-то другое? Рождение?

Это вполне возможно. Однако мужчины не торопятся с поздравлениями, когда на свет появляется ребенок. Женщины-соседки могут собраться, чтобы радоваться по этому поводу. Это – да! Только не мужчины! Но они тоже были здесь, слоняясь по комнате с глупыми и довольными лицами.

В чем все дело, стало ясно, когда Барнс подкрался ко второму окну. Увиденное здесь поразило его в самое сердце. Это была девушка в белом платье, с белыми цветами в руках и белой вуалью на голове. Лицо у нее было настолько прелестным, что лично Ларри показалось ослепительно прекрасным.

И тут он вспомнил, что уже слышал о ней. Не скупясь на детали, ему рассказывали об этой девушке приятели, которые настолько путались в словах, что все сказанное ими казалось нелепицей. Как описать то, что не поддается никакому описанию?

Она не была Венерой. Не была и королевой красоты. Просто хорошенькая. Но было в ней и нечто другое, гораздо более существенное, коли в данный момент, положив руку на распятие, она клялась в верности гибкому, стройному парню с симпатичным улыбающимся лицом и с грацией дикой кошки.

Этот парень и был тем, кого искал Барнс, – не кто иной, как сам Джексон. Прояснилась и причина столь многолюдного сборища – беглеца осенило, что он прибыл как раз в день свадьбы своего друга.

Впрочем, мог ли он теперь считать себя хотя бы приятелем Джексона, который навсегда покончил со своим прошлым и прежними дружками, став законопослушным гражданином? И кто, как не он сам, дал Джексону веский повод усомниться в нем? Вот такие невеселые мысли посетили Ларри, пока он стоял, приникнув в окну.

Оно было настежь открыто, чтобы дать доступ в комнату солнечным лучам, но вьющиеся лозы винограда, вздымающиеся к нему от земли и ниспадающие сверху, подобно зеленому истоку, позволили Барнсу оставаться незамеченным изнутри.

Сейчас его целиком занимали две вещи. Одна пугающая и неотвязно напоминающая о себе растущим страхом – это крики преследователей, которые раздавались в его ушах, как рев волн, беснующихся в тесном гроте. Другая – то, что происходило в комнате перед ним.

Он вглядывался не в яркое лицо невесты, а в Джексона, его улыбку.

Девушка между тем положила руки на плечи своего возлюбленного.

– Вижу, Мэри, – проговорил Джексон, – тебя что-то заботит не на шутку. Поведай мне, в чем дело, и выкинь это из головы, договорились? Меня всегда пугает, когда ты смотришь вот с такой жалостью, как теперь.

На ее губах возникла улыбка и тут же исчезла.

– Ты знаешь, в чем дело, Джесси, – ответила она. – Это твой последний шанс – все обдумать и изменить свое решение.

– Мой шанс – передумать? – переспросил он.

– Да, – подтвердила она. – Пока еще не поздно. Ты знаешь, что стоит перед тобой.

– Не что, а кто. И этот кто – ты, – уточнил жених таким проникновенным голосом, что нашел отклик даже в душе отщепенца, притаившегося за окном.

– Я-то перед тобой – это точно, – печально возразила девушка. – Но и другое тоже. Тебя ожидает трудная повседневная работа, а ты привык быть всегда вольной птицей, как ястреб. Впереди перед тобой множество глупых и скучных дней а ты всегда искал удовольствий, пожалуй, с гораздо большим пылом, чем старатель охотится за золотом. Настанет время, когда тебе это маленькое ранчо покажется еще меньше, величиной с твою ладонь, и ты захочешь его покинуть. Но когда у тебя появится такое желание, ты вдруг обнаружишь, что связан невидимыми путами, избавиться от которых окажется намного сложнее, чем снять наручники, отомкнув их без ключа, как тебе это прежде удавалось. Ты будешь привязан ко мне. Даже если охладеешь сердцем, все равно будешь думать, что заботиться обо мне – твой долг. Возможно, у нас появятся дети, а у тебя слишком добрая душа, чтобы причинить боль безответным существам, даже если речь идет о животных. Видишь ли, Джесси, ты привык скакать очертя голову по горам и долам, преодолевая на всем скаку вершины и пропасти, и сейчас тебе кажется, что перемахнуть изгородь и угодить в корраль – пустяковое дело. Да так оно и есть, пока ты снаружи, но вот только обратного пути из коралля нет и не будет! Ты начнешь метаться, крушить все на пути и наконец просто надорвешься.

– Выслушай же меня! – прервал ее Джексон.

– Я подготовила целую речь, – возразила она, – и хочу высказать ее до конца. Потом настанет твой черед говорить. Всю прошлую ночь я провела без сна, пока составляла ее. Каждое слово выучила наизусть. Мне будет трудно потерять тебя тогда – это наверняка разобьет мое сердце. Но если так случится сейчас, я как-нибудь переживу. Может быть. Точнее, выдержу. Надеюсь, тебе ясно почему? И вот теперь я собираюсь выйти ненадолго из комнаты и оставить тебя одного, чтобы ты мог обдумать мои слова. Взвесить все за и против. Решить для себя: что же ты хочешь на самом деле? По одну сторону вся твоя прежняя жизнь, полная воли, счастья и личной свободы. А по другую сторону – только я. Но со временем мне вполне светит превратиться в скучную женщину, с которой тебе слишком часто будет неинтересно. Побудь тут, Джесси! Я выйду через ту дверь и буду ждать в соседней комнате, пока не сумею полностью взять себя в руки и подготовиться к худшему. А ты останься здесь. Через пять минут я вернусь, чтобы выслушать твой ответ. Но я хочу, чтобы за эти пять минут ты все хорошенько обдумал.

Мэри отвернулась от Джексона и, улыбнувшись ему через плечо, вышла в соседнюю комнату. В тот момент, когда дверь за ней закрылась, из соседнего окна вырвался дружный взрыв смеха. Это походило на театральную сцену – будто зрители от души насмехались над трагизмом очередного акта.

Джексон пристально посмотрел на дверь, через которую только что вышла его невеста, затем с задумчивым и торжественным видом обернулся к окну. И в этот миг в обрамлении нежной зелени побегов винограда увидел Ларри Барнса.

Он отпрянул назад, точнее, даже отпрыгнул, а не отшатнулся. Затем крадущейся кошачьей походкой, так хорошо знакомой Барнсу по прежним временам, вновь подошел к окну.

– Что еще за дьявол здесь? – спросил Джесси Джексон.

– Это я, Ларри Барнс, – ответил преступник и протянул руки в наручниках. – Сегодня пока еще Ларри Барнс, а завтра уже, возможно, стану покойником, Джесси. Пришел сюда, чтобы сказать тебе последнее прости. – Руками, закованными в наручники, он сделал жест в сторону шума, производимого погоней, который неуклонно нарастал и, казалось, в любой момент, преодолев заглушающую его листву, мог обрушиться сюда со всей своей мощью, и с хрипом выдавил из себя: – За два дня я проехал двести миль. Вымотан вконец. Знаю, что когда-то давно надул тебя, Джесси. Но сейчас я на выдохе. Они вот-вот доберутся до меня…

– Ты убил Карсона. Надеюсь, что им удастся тебя вздернуть как можно выше. Меня не волнует, что ты сделал лично мне, – это я могу забыть. Но ты убил беднягу Карсона! Надеюсь, тебя повесят, а потом бросят… гнить в земле.

При этих словах Джексон улыбнулся, и от его улыбки на Барнса повеяло холодом.

– Ты можешь выслушать меня, Джесси? – взмолился он.

– Ну? – с ухмылкой согласился Джексон. – Валяй! – И отодвинулся от собеседника, словно даже дыхание преступника распространяло заразу.

– Я не убивал Карсона, – торопливо пробормотал Ларри. – Я говорю начистоту – Карсона не убивал. Других – было! Скрывать не стану да и каяться тоже. За любого из них готов ответить. Только вот Карсона – нет, не убивал!

– Тогда кто же? – поинтересовался Джексон.

– Это дело рук Блейза. Ты не хуже меня знаешь, на что способен Блейз. Он это сделал и…

– Где твоя лошадь? – не дослушав, спросил Джексон.

– Там, в тополях.

Джексон приблизился к Барнсу и, пока тонкими пальцами ощупывал браслеты наручников, пристально вгляделся в его лицо.

Во взгляде Джесси не было большой симпатии, зато появилось глубокое сочувствие, когда он понял, как Ларри изможден и устал, увидел его красные воспаленные глаза и потрескавшиеся губы. Потом Джексон невольно посмотрел через плечо туда, где за стеной бурлила другая жизнь, из которой он намеревался сейчас выйти, не зная, как надолго.

Стиснув зубы, парень занялся наручниками, и они, как по волшебству, мгновенно упали с запястьев Барнса. Затем, легко выскочив через окно наружу, просто сказал:

– Беги к амбару. Заляг там! После наступления темноты отправляйся к Мэри. Она снабдит тебя всем необходимым. Скажешь ей, что это я тебя послал. А я возьму твою лошадь и постараюсь сбить собак со следа.

Глава 3

Когда Джексон забежал за тополя, шум погони обрушился на него с ревом горного потока. Здесь же, среди стройных деревьев, он нашел мустанга таким же, каким его оставил Барнс: голова животного была опущена, дрожащие ноги подгибались.

Это была конченая лошадь, вымотанная вконец, готовая рухнуть в любую минуту. Окинув ее опытным взглядом, Джексон покачал головой и слегка скривил губы. Однако не стал мешкать – сделав шаг, он никогда не шел на попятный! Подхватив поводья, парень легко, не касаясь стремян, вскочил в седло.

Ощутив на себе вес, не идущий ни в какое сравнение с тяжестью туши, которую ему недавно пришлось нести на спине, мустанг тем не менее зашатался и чуть не упал. Стиснув зубы, Джексон терпеливо выжидал, когда он восстановит равновесие, затем пустил его через тополиную рощу.

Он не пользовался ни шпорами, ни плетью, однако сумел собрать воедино готовую рассыпаться лошадь, как собрал в руку поводья. Казалось, будто по натянутой узде, подобно электрическому току, в измученное животное хлынули новые силы, подпитывая ее ослабевшие мышцы и сухожилия.

Джексон не направил коня на открытое место, где можно было бы скакать быстрее, а поехал напрямик, петляя между деревьями. И пока мустанг мало-помалу возвращался к жизни, услышал, как шум погони уже достиг тополей, приглушенные густой листвой и стволами голоса преследователей раздавались уже среди деревьев.

Лошадь бросило в дрожь. Животное достаточно долго убегало от этих звуков, чтобы не уяснить, что они несут опасность. Не переставая дрожать, мустанг немного приподнял голову. И воспользовавшись этим, Джексон пустил ее легкой рысью. Наконец они выбрались из-за завесы деревьев на лужайку, где щипали траву два десятка его собственных лошадей.

При виде их из груди парня вырвался невольный стон. Лошади были его гордостью – он столько бился, выводя эту породу. В их крови не было никаких примесей. Это были мустанги в чистом виде, однако полученные в результате тщательного отбора. Древняя добрая кровь берберийских и арабских лошадей, завезенных в Мексику еще конкистадорами, теперь проявилась в них во всей красе. Подобно садовнику, который неустанно пропалывает цветник, удаляя сорняки, Джексон не покладая рук бился над улучшением табуна, поклявшись, что все же добьется и выведет породу лошадей, достойных своих далеких и славных предков.

Что это будут за лошади? Уже сейчас, глядя на животных, которые паслись на сочной траве, можно было не сомневаться, что они оправдают самые смелые ожидания. Нет, рослыми назвать их было нельзя, но по степени выносливости о них с полным правом можно было сказать, что они выкованы из железа, а их мышцы и нервы отлиты из жидкой стали. Неутомимые, умные, они казались скорее дикими созданиями, чем домашними – покорными слугами человека.

Джексон даже и не пытался их приручить. Он пускал мустангов бегать на свободе. Знал, что, когда настанет время укротить этих лошадей, он сумеет справиться с этой задачей, но только всему свое время. Интуитивно он чувствовал, что их первозданная дикая красота, благородство и гордость неизбежно пострадают, если он попытается влиять на них и понемногу приручать к себе. Джексон хотел, чтобы они росли у него на ранчо такими же неподатливыми, дикими и неприхотливыми, как вольные парни на Западе, которые с детства не расстаются с седлом и учатся распознавать запах пороха еще до того, как знакомятся с ароматами цветов.