Классная дама

Глава 1

Шеф смотрел на меня угрожающе. Он метал гром и молнии и был бесстрастен как камень, несокрушим как скала. Он применял к себе в этот момент, на что я готова была поставить хоть всю зарплату, все известные метафоры и словесные штампы.

Ему так казалось: глаза – лед, подбородок – волевой, как у супергероя, губы сжаты, мускулы напряглись. Ожидание и реальность: морда скорчилась, губы трясутся, руки тоже, мускулы… теоретически есть, как и у всех людей, их ведь не может не быть. Шеф вздрогнул, задел животом стол, подаренная кем-то когда-то пластиковая лошадь с китайского маркетплейса сделала попытку пуститься вскачь.

– Ты уволена.

– Да ради бога.

Я села, взяла чистый лист, ручку, принялась писать заявление. Шеф негодовал – стол подпрыгивал.

– София?.. Ты серьезно?

– Дальше некуда, Макар Дмитрич. – Я на секунду оторвалась от заявления, подняла голову, встретилась взглядом с шефом. Он был искренне обижен – в душу плюнула. – Стоило сделать это сразу, как только Игорь продал вам фирму. Мы с вами прекрасно знаем, сколько всего вы наделали – корабль идет ко дну.

Шеф оскорбленно запыхтел. Я продолжала шкрябать по листу – сказывалось отсутствие практики письма, за последние лет пять я разве что подписи ручкой ставила. И ожидала от шефа подначку, потому что сама кинула ему затравку. И?..

– Крысы, – кашлянул шеф, – бегут с тонущего корабля.

– Крысы умные животные, Макар Дмитрич. Держите.

Шеф озадаченно разглядывал мои каракули. Не то чтобы я писала как доктор со стажем, но близко к тому. Ничего нового в форме стандартного заявления я, впрочем, не придумала.

– София…

– Нет, Макар Дмитрич. Который раз я должна ехать в тот же самый суд с теми же участниками по тому же вопросу? Девятый? За последние три месяца, – я скривилась. – Потому что отдел закупок никак не научится правильно считать НДС. Таможенники и судья меня встречают как родную. Почему не используется таблица, которую закупщикам сделала бухгалтерия?..

Шеф вздохнул. Я хмыкнула.

– Она им неудобная, – проворчал он.

– Так, – кивнула я. – Суд мы ожидаемо в девятый раз проиграем. Кто будет виноват?

– Ты?..

– Подписывайте, Макар Дмитрич, – теперь вздохнула я. – Уволить, подпись, дата. Сегодня двадцать седьмое.

Шеф был неплох. Как бывший продажник – несомненно. И я в принципе понимала, почему он купил у бывшего владельца эту фирму – крупного, с именем, импортера: объем продаж Макар Дмитриевич действительно утроил. Но одновременно с этим полностью обвалил ценовую политику, давил на главбуха с налогами, что было близко к уголовной статье, увеличил закупки до такой степени, что нам пришлось арендовать второй склад – спешно, нашли дерьмо, случилась протечка, а значит – убытки. Новые клиенты требовали длительной отсрочки платежей, и Макар Дмитриевич легко на это шел, потому что привык: главное – продать. Все средства были исчерпаны, главбух тщетно билась хотя бы за резерв, чтобы платить налоги, перевозчики останавливали машины, ожидая от нас оплат за прежние перевозки – задолженность перед ними достигла размера годового бюджета маленькой африканской страны. Первым не выдержал начальник склада, лишенный премии за чужие ошибки, за ним сбежала главбух, финансовый директор уволился на прошлой неделе.

Теперь моя очередь. В этой фирме я отработала восемь лет – почти с самого начала. Мне придется все начинать с нуля.

– Двадцать седьмое?

– Да.

Шеф не понял подвоха. Он вручил мне заявление с таким видом, словно делал одолжение, я коротко кивнула и вышла.

– Лена, оформи, пожалуйста, – сказала я начальнице отдела кадров, пока та не убежала проводить очередное бессмысленное собеседование. – По соглашению сторон с сегодняшнего дня.

Приводить дела в порядок я даже не собиралась. К черту – пусть кто-то другой разгребает это дерьмо. В отделе из пяти человек я осталась одна – моя заместитель была второй год в отпуске по уходу за ребенком: умная девочка сперва посмотрела издалека, на что будет похожа наша фирма после смены собственника и руководства. Двое юристов уволились, когда шеф наорал на них на пустом месте. Я пыталась уладить конфликт, объясняя, что у налоговой свои, установленные законом четкие сроки, но молодежь молодцы, они не такие как мы, они просекают все с полувзгляда. Шеф утих, но ребята заявления не забрали. Старший юрист держалась дольше всех, у нее были двое детей и бывший муж, потомственный безработный, но в конце концов она получила хорошее предложение и тоже ушла. Я была за нее рада.

Черта с два, от меня требуют покрывать чужую безграмотность и лишают за это премии – нет, давно было пора разместить резюме.

Юрист как коньяк, с годами только ценнее. Двадцать три года стажа о многом говорят. Но я открыла сайт с резюме, подумала, закрыла и начисто снесла все закладки, историю и остальные улики. Системного администратора у нас не было с того дня, как Макар Дмитриевич впервые появился в офисе и спросил, почему парень в свитере ничего не делает. Парень в свитере обоснованно полагал, что хороший сисадмин может позволить себе играть в танчики, потому что у него все работает, а еще он был научен горьким опытом и знал: если шеф косится на сисадмина, то вскоре вся работа будет парализована. Можно сказать, что своим уходом наш сисадмин спас нас от немедленного краха, с другой стороны, он лишь отсрочил наш конец.

Не самая большая утрата – восемь лет жизни. Когда тебе сорок три, жизнь и без того череда потерь. К ним привыкаешь, как бы цинично ни прозвучало. Отец, мать, бывший муж, с которым мы то сходились, то расходились, потом брат – иные недуги не разбирают, кого сводить в могилу за считанные месяцы. Восемь лет собственной жизни уже ничто, и хотела бы я снова стать молоденькой дурочкой, способной непритворно истерить из-за пятна на платье или сломанного ногтя.

Коротко пискнул телефон – пришли деньги. Бухгалтерия сработала, как всегда, на отлично, и все все понимали. А мне было жаль.

В глубине души. В самых тайных ее закоулках. Обо мне вспомнят только тогда, когда не смогут что-то найти или нужно будет срочно проверить какой-нибудь договор. Поэтому – что жалеть, смотрим в будущее. Оно у меня есть, я это знаю.

У меня прекрасная новая «двушка» и закрытая ипотека – после смерти матери мы с братом продали родительскую квартиру, решив, что сдавать ее больше мороки, а деньги нужны нам здесь и сейчас. У меня хорошие накопления – даже при том же уровне жизни, что и теперь, мне хватит больше чем на год, и я смогу пару раз съездить на неделю в Турцию и на Бали. У меня нет детей, кредитов, питомцев, машины, я не крашу волосы в семь цветов и маникюр делаю только гигиенический, у меня нет затратных хобби – не считать же затратными скверное рисование на планшете или такое же кривое вышивание бисером. Я здорова и каждый год прохожу диспансеризацию и плачу ДМС. Я живу в свое удовольствие – как говорят досужие сплетники, на самом деле я жила все это время своей работой.

Я ее люблю. Может, начать свое дело? Портфолио замечательное, контрагенты меня уважают и ценят, и если я предложу им свои услуги, наверняка кто-то заинтересуется. Своих юристов у многих нет, а если я возьму пять-шесть фирм на абонентскую плату, это уже будет больше, чем я имею, плюс… мне все равно нельзя выходить за установленные пределы выручки для самозанятого лица.

Итак, я еще не успела получить трудовую, а уже распланировала свое светлое завтра?..

Стоял сырой декабрь, темнело рано. Я не любила это время года – мрачное как постапокалипсис, тяжелое, черно-белое. Город и без того был стыл и сер, его не спасали рекламные побрякушки и бусы иллюминации. Он плевался мокрым снегом, огрызался гололедицей, тряс на жителей грязными каплями оттепели, тупел в бесконечных пробках и что-то постоянно продавал, продавал, продавал… Я, уже одевшись и собравшись – вещей у меня, как выяснилось, почти не было, кружка из Праги, зарядка, планшет, а туфли… можно выкинуть, все равно я не собираюсь их носить – зашла в бухгалтерию и кадры, тепло попрощалась, на меня бросили сочувствующий взгляд и снова уткнулись в документы.

– До свидания, – равнодушно сказала я охраннику. Он кивнул, думал, наверное, что увидит меня завтра.

Мой бывший муж точно так же ушел с работы. Он не увольнялся, но больше уже никогда не прошел через проходную. Лихач, гололед, автобусная остановка.

Никто из нас не знает, что случится в следующий момент.

А я неудачница или везунчик?..

Телефон в кармане завибрировал. Я чертыхнулась, увидел на экране знакомое имя, подумала сначала скинуть звонок, но нет. Чего мне бояться?

– София, ты что, ушла?..

– Я уволилась, – просветила я шефа. – Вы сами поставили дату – сегодняшнюю. По соглашению сторон, в кадрах все документы. Все выплаты произведены, всего доброго, можете больше мне не звонить, я внесу вас в черный список.

Шеф что-то орал, но я нажала кнопку завершения вызова, а затем выключила телефон. Проводить иные манипуляции с пакетом в руке было не очень удобно.

От офиса до метро можно добраться на электробусе три остановки – или пешком, напрямик, через парк. Обычно я в это время года садилась на электробус, но сегодня шла по тропинке, обгоняя ранних собачников. Летом здесь очень красиво – зелень, пруд, уточки… Сейчас лежит не успевший растаять мокрый снег, деревья как призраки тянут ветки, на пруду рыбаки, кого они вообще тут ловят, лед еще тонкий, полудурки…

Я сморгнула. Только что на льду была фигурка – и вот ее не стало. На тонком, не успевшем схватиться льду.

А потом я услышала короткий, обреченный, испуганный детский крик, пихнула пакет и сумку старушке с таксой и кинулась к пруду, скользя по корке на снегу.

– Позвоните в МЧС! – заорала я в пустоту. – Сто двенадцать! Скорее!..

Пруд небольшой, но я знала, что он глубокий. Раньше здесь была строительная площадка, уже начинали рыть котлован, но власти выявили самострой и быстро ликвидировали улики, превратив несостоявшийся торговый центр в место отдыха горожан. Купаться в пруду было запрещено и на лед выходить было запрещено, но когда дети читали предупреждающие плакаты?

Тонущие люди не кричат, но я видела – он цепляется, цепляется изо всех сил, у меня мало времени, мгновения до несчастья. Я на бегу сорвала пальто, у берега притормозила, попробовала ногой лед. До вчерашнего дня неделю стояли морозы, я вешу как подросток, главное – не идти. Я лягу, проползу, кину мальчишке пальто. Должен уцепиться, я вытяну.

– Держись! – крикнула я и увидела, как с другой стороны подбегают два парня. Их лед может не выдержать, слишком тяжелые, один что-то крикнул и побежал куда-то, второй попытался ступить на лед – и тотчас отскочил. Нет, нет. Я почувствовала, как лед дрожит, осторожно опустилась на колени, легла, поползла. – Держись! Лови! Слышишь?

Плеск, треск, срывающееся дыхание.

– Держи пальто! – Я швырнула его вперед, вцепившись в полу. – Держись крепко!

Мальчишка очень хотел жить. До отчаяния. Пальто натянулось, я едва не выпустила его. Теперь тянуть. Медленно. Очень медленно. И ползти назад. Очень. Медленно.

Время застыло. Замерзло. Окоченело. Я ползком пятилась, тянула на себя пальто и старалась не думать, что вот – и мальчишка на том конце разожмет руки. Нет, нет, все хорошо, я справлюсь, я обязательно справлюсь.

Треснул лед, и пальто дернулось из рук с такой силой, что я едва успела его перехватить. Где-то выла сирена, кричали люди, я подняла голову – двое крепких темноволосых парней, тех самых, спешили к нам, не напрямую, а словно кругами, выбирая самые прочные места, и в руках у одного была длинная палка.

– Держись! – крикнул он с сильным акцентом. – Держись, эй, мальчик!

Он изящно, как спортсмен, упал плашмя на лед, проскользил, ловко сунул палку мальчишке, и тот сообразил, бросил пальто, схватился за палку, и парень быстро, одним движением вытянул его на лед.

– Держи-держи, не пускай!

Парень, не поднимаясь, ползком, потащил мальчишку прямо на палке к берегу, подбежал его товарищ, дело пошло быстрее. Я выдохнула и выпустила пальто. Намокшее, дьявольски тяжелое, оно скользнуло в полынью и кануло в небытие. И черт с ним. Не та потеря.

Я не чувствовала ни рук, ни ног, напряжение было невероятным. Ерунда, главное, чтобы бабушка не сбежала с перепугу с моей сумкой. Вызову такси или скорую, доеду до дома. Холодно, черт, как же холодно, как я устала, а ведь всего ничего, какие-то полминуты прошли.

Я судорожно дернула онемевшей ногой, глубоко вздохнула, и прямо от полыньи прошла трещина.

Лед разошелся в считанные мгновения – и меня не стало. Меня окутал холод, успокаивающий и спокойный. Ни звуков, ни суеты, ни смысла барахтаться. Что? Что – это я говорю? Нет-нет-нет…

За бессчетными тоннами воды над моей головой засверкало что-то, замелькали темные тени, мне что-то кричали, прямо перед моим лицом упало нечто на толстой веревке. Да-да, я сейчас, я только чуть отдохну, секундочку, одну секундочку…

Глава 2

Я вырвалась из водного плена и захлебнулась. Лицо жгло, словно в него плеснули крутым кипятком, глаза застили навернувшиеся слезы, нос беспощадно щипало. Все хорошо, так и должно быть, думала я, всматриваясь в своего спасителя. Может, безобидный фрик, а может, косплеер с лицом закоренелого человеконенавистника.

– Спасибо, – выдохнула я. Тишина оглушила, ни криков, ни сирен МЧС, я их просто не слышу? – Спасибо! – И собственный голос показался мне незнакомым.

Я потеряла слух? То, что я слышу, этот голос, это мое воображение?..

Не страшно. Слух еще не жизнь, я жива, это главное.

Мужчина протянул руку к моему лицу и схватил меня за подбородок так сильно, что я вскрикнула от боли, и отстраниться он мне не дал.

– Я тебя… – прошипел он и резко отпихнул меня, но я не успела передохнуть, как он вцепился мне в волосы. – Блаженную корчишь? Жизнь тебе не мила? Язык тебе твой паскудный вырвать?

У него слишком реалистичный косплей, вплоть до гнилых зубов и смрада. Несмотря на шоковое состояние, я постаралась не дышать.

– Кто еще среди заговорщиков? Говори!

У него был фирменный прием – схватить жертву и оттолкнуть так сильно, что еле удержишься на…

…Стуле? Какого черта я сижу?

Реальность приобретала очертания полутемной комнаты, каменной, закопченной, похожей на пристанище маньяка или палача. Мой мучитель был одет в рубаху, штаны и окровавленный фартук, и я прервалась на полувдохе, воздуха перестало хватать. Это ведь не моя кровь? Откуда?..

И руки… связаны за спиной. Я дернулась, вызвав у мужчины злобный смешок, опустила голову, снова подавилась воздухом, когда поняла, что одета в длинное темное платье. Что бы это ни было…

Что бы это ни было, это бред. Я со всхлипом вздохнула и закрыла глаза, откинувшись на спинку жесткого стула. Мой мозг от кислородного голодания выдает кошмары, но я жива, я мыслю, стало быть, существую, и надо только перетерпеть. Несколько дней, вряд ли больше. Я в машине скорой или уже в больнице, а этот сон – неприятно, но не смертельно. Изнутри поднималась истерика – страх, и он был тоже потусторонний: мне нет резона бояться этого мужика. Глюки вреда не причиняют.

Глюк приблизился ко мне, я поняла это по тяжелым шагам и мерзкому запаху, потом что-то тупое и твердое ткнулось мне в ложбинку под шеей.

– Лопухова, – проскрипел палач, – уже отходит, болезная. Жаль ее? – спросил он, и я предпочла видеть… что происходит. Допустим. – Тебе ее жаль?

Я понятия не имею, о ком ты. Но я смотрела ему в глаза. Тупой предмет пополз выше, уперся в подбородок, прямо в кость, и это было разновидностью пытки: такое сильное нажатие. Я дернула головой, палач убрал это нечто и незаметным движением развернул передо мной длинную узкую плеть.

– Сдохнешь, – уверенно пообещал он, – ты тоже сдохнешь, но скажешь, кто заговорщики. Вы хотели убить наследника – ты, Лопухова, Бородина… Дуры-бабы! – Он сплюнул.

Он легко поднял меня за воротник – сопротивление было бесполезно. Я не орала, повисла в его руках, высматривала, что я могу использовать как оружие. Много всего, как в музее пыток – давно была, но надо же, запомнила, все тяжелое, лишь бы дотянуться.

– Семен!

Дверь распахнулась, на пороге возник широкоплечий мужик – на вид как мой мучитель, но в чистой одежде и выше ростом, не человек, а глыба, скала. Семен разжал хватку, я упала на стул, больно ударившись копчиком.

– Окаянный, сын погани! – рявкнул человек-скала. – Полюбуйтесь, господин жандарм! Теперь и эту чуть не засек, еле успели! А ну! Фролка, Аким! Высечь его!

Быстро все менялось, молниеносно, как и положено во сне. Мне стало даже интересно, чем все завершится, в конце концов, в какой момент во сне историческая драма превратится в полет куда-нибудь на Багамы, никто не скажет. Я дернула плечом – больно, значит, я повредила руку, пока спасала мальчишку. Но он жив, он тоже должен быть жив, иначе все зря.

Два мужика, таких же глыбины, выволокли орущего Семена прочь. Проштрафился – никаких церемоний, и мне показалось, ему крышка, потому что вопил он так, словно прощался с жизнью. Дверь закрылась под его крики и непрестанную негромкую ругань главного палача, я перевела взгляд на офицера, стоящего у стены, тот усмехнулся.

– Бережет вас Владыка, Софья Ильинична, – покачал он головой. – Еще минут десять, и ничто бы вас не спасло.

Я молчала. Нельзя умереть от пыток, находясь на искусственной вентиляции легких, и нечего говорить, если не знаешь своих реплик. Офицер сел, пригладил волосы. Это такой устарелый, какой-то животный способ демонстрации мужества? Это мой сон, дружище, и здесь должны быть мои порядки.

– Прасковья Лопухова… – он поморщился и махнул рукой. Я видела его лицо только в профиль, свет от свечи искажал черты, превращая человека в чудовище. – Впрочем, у нее здоровье и без того было слабое. – Он повернулся ко мне. – Мария Бородина молчит, вы тоже молчать будете, Софья Ильинична?

Нет-нет-нет, мне бесконечно интересно, только скажи, что говорить. Внутри неприятно захолодело – как в романах, когда является главный герой с кубиками, опасный и бесконечно привлекательный. Мне было плевать, что у офицера под кителем, и привлекательность его могла бы меня интересовать лет десять назад, сейчас для меня он рисующийся мальчишка.

– Бабий заговор, – он улыбнулся, и его улыбка была отличным притворством, так что я тоже ухмыльнулась. Офицер улыбаться разом перестал. – Бабий… с мужчинами проще, но что же вы, бабы, такие упрямые?

Ах да, мы хотели убить наследника. Зачем?

Офицер подумал, сунул руку за пазуху, вынул сложенный лист бумаги и издалека показал его мне. Очевидно, письмо должно было мне что-то сказать, но моя реакция – отупелое равнодушие – сбила офицера с толку.

– Софья Ильинична? – окликнул он, а мне все хотелось поправить – Андреевна. – Прасковья Лопухова в письме к Марии Бородиной называет ваше имя.

Я помотала головой. Увлекательно, не спорю, но я как непись в компьютерной игре: вроде присутствую, но ни на что не влияю. Кажется, я еще раз улыбнулась, и кажется, что от растерянности.

– Я понимаю, – сменил офицер тон, а я глотала вставший в горле ком и не могла понять, откуда все это. Тело было будто чужим и мне неподвластным – чем же меня накачали, ввели в медицинскую кому? – С вашей семьей… Илья Егорович сгинул на каторге, матушка ваша вас покинула, последовала за ним. А к чему это все привело, Софья Ильинична? Чего они хотели добиться? Надеялись, что его величество посмотрит на балаган, ахнет, решит, что раз горстка дворян чего-то надумала, то и от престола отказаться не грех?..

Я пожала плечами. С последней фразой я, в общем-то, согласилась – известная мне история никогда не менялась из-за того, что несколько человек чем-то недовольны, тем более в масштабах страны. Исключения были, если этими недовольными оказывались законная венценосная жена и несколько ее влиятельных фаворитов, а на их стороне была армия.

– Ну что же. – Офицер покривил губы, неторопливо спрятал письмо. – Я могу пригласить палача – их еще много. Аким, например, сечь мастер, до смерти никого не засек, но и молчат у него немногие. Вы не из тех, кто сможет терпеть, Софья Ильинична. А потом? – в его взгляде появились сочувствие и понимание. Он играл и за доброго полицейского, и одновременно за злого, и выходило у него не ах. – Вас выволокут на площадь в одной рубахе на потеху гогочущей толпе, швырнут на помост, усекут язык или руку… А дальше – каторга, Софья Ильинична. От вас никто и не ждет иного, но у меня к вам есть предложение.

Я заинтересованно ждала, то есть: мое лицо ничего не выражало. Бояться нечего, только вот…

– Развяжите меня для начала, – попросила я чужим непослушным голосом. – Пока мои руки еще можно спасти.

Только вот тело дрожит мелкой дрожью. Эй, вы, там, в интенсивной терапии, не переусердствуйте.

Офицер улыбнулся, встал, поискал на столе нож, не нашел, вытащил свой кинжал, подошел ко мне, и я встала. Или он высок, или я отчего-то такого низкого роста. Но какой бы я ни была, он…

– Повернитесь, Софья Ильинична, и поверьте, сейчас я не стану вонзать вам нож в спину. Возможно, мы договоримся, и тогда вы мне будете очень нужны живой и здоровой.

Он не на моей стороне, и я скрипнула зубами, досадуя на выверты подсознания. Мне все меньше и меньше нравился сон под медицинскими препаратами.

Я почувствовала, что руки свободны, и принялась растирать их, восстанавливая кровообращение. Это меня так увлекло, что я пропустила начало проникновенной убедительной речи.

– …выпускница академии. Бородина одна из попечителей академии, Лопухова была фрейлиной и тоже выпускницей. Как вы умудрились угодить в их компанию, вы, которую не приняли при дворе – что не странно после заговора, в котором участвовал ваш отец. Вы не нашли даже места гувернантки. Ваших средств хватало на безбедную жизнь?

Я перевела взгляд на рукав платья, подумала и кивнула. Плотная, добротная ткань, хороший пошив, вероятней всего, я не нищенствовала. Но лицо вспыхнуло, и я опустила его как можно ниже. А вот это уже знакомо – из холода в жар, в мои-то годы эти приливы и есть первые весточки исчезающей молодости.

– Бабий заговор ведет только туда, в академию, – без тени сомнения объявил офицер. Я прислушалась к ощущениям и подумала, что покраснела я не из-за гормонов. Это влияние препаратов, и – эй, ваша задача помочь мне выкарабкаться, вы же врачи, а не коновалы! – Или не только, но вы мне нужны исключительно там. Я помогу вам устроиться преподавать в академию, это не сложно – мне не сложно, разумеется, в данном случае. А вы… ваша задача выполнять то, что я буду вам говорить.

Кто я такая? Что это за роль? Судя по рукам, я не простолюдинка, по платью – не бесприданница, по образованию – аристократка. Но это если я правильно проецирую то, что знаю, на то, что вижу, а вижу я мало. Мне не нравится сон, не нравится эта реальность, не нравится человек, стоящий рядом со мной, у него военная выправка – не люблю все военное. Меня пугает милитаризм и методы, которыми военные решают задачи. Возможно, из-за того, что закон слаб, так происходит, но если там, где я бодрствую в собственном сне, только что забили до смерти подозреваемую, то – да, закон здесь не дышло, а дыба.

– А если я откажусь? – произнесла я, и вышло увереннее, чем прежде. Голос нежный, не мой, но мне нравится. – Что со мной будет кроме того, что вы уже описали?

– Вы либо обвиняемая, либо обвинитель.

Исцепрывающе и доходчиво. И никаких альтернативных вариантов, пусть существует весомое «но»: я в тумане, меня вытолкнули на сцену, не сказав, о чем спектакль. Что это – комедия, трагедия, драма, фарс, цирковое представление?

Сраное шапито.

– Советую согласиться сотрудничать, – коротко и уже недовольно бросил офицер, имени которого я так и не узнала, и я кивнула.

Я ничем не рискую в собственном сне. И еще я вдруг осознала: если выживу здесь – выживу там. Где-то несказанно далеко, в палате с приглушенным светом, размеренным писком датчиков и тяжелым дыханием аппарата.

Глава 3

Меня вели по мрачным коридорам, и первый раз в жизни я видела туман в помещении. Или то был не туман?.. Серые клочья висели в воздухе, влажные, тяжелые, и чувствовалась сырость.

И запах крови. Я шла, кутаясь в подбитую мехом курточку, и думала, что я легко отделалась, очень легко.

И как в любой игре – или давнем прошлом – все просто: согласна? Тогда пошли. Ни протоколов, ни церемоний. Но на что я согласилась, я не знала до сих пор, понимала только, что моя жизнь зависит от того, что я скажу и сделаю. Моя настоящая жизнь. Не слишком, возможно, глобально успешная, не слишком насыщенная событиями и деньгами, не слишком перспективная. Не слишком – с точки зрения многих людей, но мне хватало, и я хотела закрыть глаза, а открыть их в больничной палате.