Классная дама
- -
- 100%
- +
Не может быть, чтобы я умерла, не может этого быть. Уже приехали спасатели, наверняка скорая, и медицина развита достаточно, чтобы меня спасти. Не таких спасали.
А человек, который шел за мной, казался Хароном. Кто шел впереди и показывал мне дорогу, я была без понятия, он был неважен.
– Не бойтесь, Софья Ильинична, – негромко напомнил о себе Харон. Я не знала даже, как его звали. – За вами присмотрят. Вы нам нужны.
Да я избранная. Спаситель мира. Но в отличие от героев я хочу спасти только себя, мир – так, по ходу, если получится. Он мне все равно спасибо не скажет, лишь будет требовать еще и еще.
– Как вас зовут? – морщась, спросила я – мне стало зябко, туман лизал лицо, и меня подмывало остановиться и утереться.
– Георгий Станиславович.
– Я имела в виду – кто вы.
– Полковник жандармерии Ветлицкий.
Серьезно. Моя персона, выходит, значима, раз прислали такую птицу. Человек, идущий впереди, распахнул дверь, и я запнулась на пороге.
Снег. За стенами тюрьмы лежал снег, какой я не видела лет тридцать. В далеком детстве зима была иной – резкой, колючей, снежной, нередко солнечной, а последние годы снег ложился хорошо если в декабре и после не таял, и в центре города можно было увидеть забытый коммунальщиками белый осевший островок. В детстве сугробы были мне по пояс… или я была маленькой. В детстве все было больше и удивительней.
Фонари бросали слабые отсветы, один покачивался и скрипел, но ветер был несильный и не валил снег, зима будто застыла, сковав землю. Я сделала шаг, утерла заслезившиеся глаза.
– Фома, экипаж, – коротко бросил Ветлицкий, и наш провожатый исчез. Мы стояли молча, я не знала, что говорить, чтобы не сделать себе хуже, Ветлицкий не считал, видимо, нужным зря распинаться передо мной. Карета подъехала быстро, Фома открыл дверь, и пахнуло звериной шкурой и терпкой кожей.
– На Прибрежный, – непонятно скомандовал Ветлицкий вознице, я же забиралась в экипаж. Идти в платье труда не составляло, но вот выполнить прочие простые действия оказалось проблемой. Наверное, я продемонстрировала всю свою неуклюжесть, пока устроилась на сиденье.
Дверь закрылась. Экипаж тронулся, я откинулась на сиденье, но спохватилась и стала смотреть в окно.
Ночь, зима, безлюдье. Может, это и правда сон-игра, и редкие фигуры, мелькавшие вдалеке, обычные неписи? Деревья стояли, безнадежно задрав ветви кверху, голые, измученные, утонувшие в сугробах, дорогу занесло и укатало, я рассмотрела отпечатки копыт и колеи. В каменных серых домах почти нигде не горел свет, улицы были широкими. Снег и камень – и отсутствие жизни.
Какая-то Зона, подумала я. Откуда у меня такие сравнения, я никогда не увлекалась играми настолько, чтобы все, что я вижу, характеризовать через них.
Ничего нового, принципиально незнакомого моему взгляду не открывалось. Дома постепенно сменились на деревянные, потом снова пошли каменные, но уже менее помпезные, проезжали редкие экипажи, нищенка выскочила из подворотни и протянула к нам руки. Мне стало страшно, я отпрянула от окна, схватила шкуру и закутала в нее ноги. Дома холодно, я не согреюсь… что?
Мысль проскочила так уверенно, что напугала еще больше. Почему я так среагировала на нищенку, почему подумала о том, что еду непременно домой? Я никогда не экономила на отоплении, у меня были обогреватели, за свой комфорт я была готова всегда доплатить, и – почему я сейчас не мерзну по-настоящему, ведь по идее я должна уже кричать от отчаяния, молить непонятно кого о пощаде, я очень легко одета для такой суровой зимы?..
Потому что мое тело на самом деле в больничном тепле и медикаментозной неге, а может, стоило позволить себя ударить, чтобы понять, чувствую я что-то не то или нет, но меня хватал за руки и за волосы тот палач, так что же…
Я умерла? Неужели я умерла? Мое тело не чувствует ничего, потому что я умерла, или потому что есть иная причина?
Экипаж остановился. Я напряженно слушала шаги.
– Приехали, барышня, – пробурчал возница, и я заторможенно поднялась. Он протянул мне руку, я, опираясь на нее, вылезла. Деревянный трехэтажный дом, большой, основание каменное, калитка, кто-то идет к нам. Дворник.
– Припозднились, Софья Ильинична, – приветливо сказал он, но что-то в его тоне мелькнуло осуждающее. – Вон дрова привозили, я так вам немного принес, а чтобы вы знали – послезавтра Аксинья Прововна плату собирает, так с вас восемнадцать целковых за этот месяц, а всего сорок семь целковых, это за прошлый месяц долг, за дрова и прачку. И в лавке еще вы должны.
Он запирал за мной ворота, и я встрепенулась. Сорок семь целковых?
– У меня нет таких денег! – зачем-то воскликнула я. – Откуда…
Я благоразумно заткнулась. Дворник хмыкнул.
– Так кто же вам, Софья Ильинична, что скажет? Вон Тит Григорьич, – он указал куда-то на верхние этажи, – не смотрите, что жить в чистом доме жлобится, а у него всегда тепло и обед с мясом.
«Пошел ты к черту вместе со своим Титом», – неожиданно злобно подумала я, а следующей мыслью было – я спятила. Исходя из того, что я вижу, из того, в какую задницу я попала, Тит был не самым скверным вариантом. Содержанка? Это лучше, чем каторжница. Половина женщин в моей реальности так живут, прикрываясь кто свидетельством о браке, кто постелью, и считают, что отлично устроились. И не хотят ничего менять.
Я же устроилась отвратительно…
Единственный, кто меня встретил в комнатушке на втором этаже, был таракан, и тот дал деру. Свет падал от дальнего фонаря, но из-за снега в комнате можно было все рассмотреть, даже керосиновую лампу, и пока мозг в панике думал, что с ней делать, тело само прошло к столу, нашло все, что было необходимо, и вот тогда потревоженный таракан засеменил к краю стола. Я вздохнула и села на стул, который подо мной жалобно скрипнул.
Моя комната. Боже мой. Это от нищеты девчонка вляпалась в заговорщицы? Безденежье толкало и не на такое.
Деревянная кровать. Потрепанное белье, истертое покрывало. Массивный шкаф с покосившейся дверью. Крохотная печка, два тощих поленца. Дворник не пожадничал, ухмыльнулась я. Два стула, на одном сижу я, кривоногий стол, под одну ножку заботливо подложили кирпич. Графин с водой, стакан, две тарелки, скатерть надо бы… тоже выбросить, книги… Я протянула руку, подтащила их к себе, скатерть собралась некрасивыми складками. «Грамматика», «Владычьи Послания», «Арифметика», «Доброе чтение»… учебники. Я пролистнула страницы, потрясла книги – может, письмо или записка, или что-то, что даст мне зацепку? Ничего.
Возможно, в комнате уже провели обыск? Я пыталась зацепиться хоть за что-то, но или обыск был слишком аккуратным – во что я не верила, я ведь вообще не должна была выйти из стен тюрьмы, либо жандармерия точно знала, что у меня ловить нечего.
Но это им нечего ловить, а мне? Я вернула книги на место, растерла лицо, приходя в себя. Здесь… отыскать я могу разве что тараканье логово. Чернильница и перо – деревянное, в пятнах, я схватила его, несколько раз провела по тыльной стороне ладони. Пользовались им давно – девчонке некому было писать или что?
Деньги, письма, документы, хоть какие-то драгоценности, если они у нее остались. Где это все может быть? Я быстро подошла к шкафу, опасливо распахнула створки, начала передвигать висящие на плечиках платья, перетряхивать все, что попадалось под руку. Пусто, пусто, пусто… монетка с профилем царствующего монарха, блеклая и легкая, значит, она ничего не стоит. Ленточка… вот от этого платья, ткань неплохая, что странно, а здесь? Я открыла плетеную коробку, подцепила что-то, похожее на нижнюю рубаху. Вся в прорехах, аккуратно заштопана, и еще… черт!
Я зашипела, сунула уколотый палец в рот. Всего-навсего иголка, торчащая из мотка ниток, но следует быть осмотрительней, девчонка могла играться в серьезные игры, подозревать, что в ее жилище кто-то явится, и натыкать игл, возможно, отравленных… чушь! Или нет, в эти времена ядами травили крыс и жен. Но где ей хранить ценности, кроме как не среди нижнего белья?
Но открытия мои были так себе по значимости. Я с досадой швырнула обратно в коробку очередные панталоны, захлопнула крышку. Все, что скрыто от посторонних глаз, держится на честном слове, все штопано-перештопано, порой даже нитками, не подходящими по цвету. Зато все, что помогает пускать пыль в глаза, как только что пошито. На что ты надеялась, курочка? Что какой-то граф выпадет из кареты, тебя увидев, и поползет за тобой на коленях, умоляя сию же секунду стать его женой?
Я осмотрела шкаф от и до, даже попыталась его отодвинуть, что было полным безумием, и тут же мне заколотили в стену:
– Барышня! Гнева Владычьего побойтесь, ночь на дворе!
Визгливый женский голос перекрыл рев младенца, и я раздосадованно отступила. Соседка еще раз для острастки стукнула в стену, но разбираться не пришла. Может быть, все же существовали какие-то границы между мной и остальными жильцами этой конуры, хотя я могла быть в гораздо более отвратительном положении как минимум материально.
Сна не было ни в одном глазу, желудок сводило от голода, я начала чувствовать холод, но я не успокоилась, пока не обследовала всю комнату от и до и даже, почти отчаявшись, не поднесла первую попавшуюся книжку к лампе и не проверила, нет ли пометок. Ничего, никакой информации, вся моя жизнь – чистый лист, и не знаю я ничего кроме того, что меня бросили родители, у меня долги и платить мне нечем.
Что если к заговору я непричастна, подумала я, садясь на холодную, влажную кровать, и Ветлицкий сам не поверил своей удаче, когда я согласилась на предложение, а не встала в позу оскорбленной невинности? Или когда тебе сперва показывают палача, соглашаешься на все что угодно?
Я поднялась, подошла к печке, примерила поленца: одно было слишком длинным, второе помещалось как раз впритык. Я пошарила рукой – дверца не закрывается, и так и оставила. На меня навалились усталость, апатия, скользкий страх, я попятилась обратно к кровати, чувствуя, что на глазах закипают слезы… Эй, эй, разводить сопли не время, какого черта! Я закусила губу до боли – не помогло, я уже рыдала как институтка и дрожащими пальцами расстегивала пуговицы на курточке.
Самое паршивое, что слезы мешали думать. Я пыталась их не замечать, но вместо холодного анализа ситуации, в которой я оказалась – неважно как, неважно почему и даже неважно, чем все это кончится – мне лезли абсолютно не нужные в данный момент мысли. Обида на родителей, на дядю – какого дядю? – на тетку, которая гнобила меня почем свет, на всех и вся, словно весь свет был передо мной виноватым. Я чувствовала себя не собой настолько, что от всего остались одни ощущения – холод, внезапно такой, что пальцы стыли, резь в желудке, песок в глазах, мне не подчинялись даже мысли, и как я ни прикрикивала на себя, ревела только сильнее.
Способность реагировать на внешние раздражители вернулась лишь тогда, когда до меня дошло, что в дверь стучат, и первым в грудь заполз страх, следом – стыд: я полураздета, но не открыть дверь не могу. «Куда!» – заорала я телу, но оно уже возилось с задвижкой.
– То, барышня, – грубо сказала дородная, видно, недавно родившая женщина и сунула мне в руки тарелку с чем-то горячим. – Хоть поешьте. И реви не реви, а Аксинья Прововна вас выселит, ежели не заплатите. Уже и дворник человека приводил, комнату смотрели…
Я вцепилась в тарелку и разревелась еще сильнее. Женщина расплывалась, а я стояла, не зная, как дверь закрыть. Стыд и позор!
Стыд и позор, что в ситуации, когда я между палачом и улицей, я реву как идиотка, вместо того чтобы что-то сделать. Подумать, на худой конец, и потом…
У меня все-таки хватило ума сперва отнести тарелку на стол, а потом вернуться и закрыть дверь. Женщины уже не было, и некому было сказать «спасибо». Почему я сразу ее не поблагодарила?
Что происходит, в конце концов?
Я хлебала кислые, но очень вкусные щи, пусть постные, но горячие, чувствовала, как в тело понемногу приходит тепло, и успокаивалась. Никогда в своей взрослой жизни я не рыдала просто так – всегда была тому причина, и как правило, она была посерьезнее, чем житейская задница. Но Софья Ильинична поела, воспряла духом и позволила мне завладеть ее бестолковой головой.
Так, допустим, я – только разум в этом теле, и за какие грехи мне выпала эта девица, как с ней совладать?
То, что я задолжала домовладелице, не так страшно, если меня отправят в академию. Я буду там получать жалованье, со страшной Аксиньей договорюсь, если только Софья Ильинична не примется снова рыдать и препятствовать мне. Что мне мешало потребовать от Ветлицкого денег, и глупо спрашивать, что ему мешало мне их предложить?
Щи закончились, я с тоской посмотрела на дно тарелки. Дно, сущее дно, вся эта… ситуация дно, но утро вечера мудренее. С мыслью, что завтра я буду похожа на опухшее чудовище, хотя это на самом деле беспокоило меня меньше всего, я, пока не ушло драгоценное тепло из тела, скинула платье, сапожки и чулки, оставшись в – без сомнения! – во всех возможных местах заштопанной нижней рубахе, кое-как распустила уложенные в прическу волосы, раскидав по комнате шпильки, сиганула в постель и завернулась в кокон из тощего одеяла.
Бабочка завтра из меня не получится, но хотя бы пока голова находится на плечах.
Глава 4
Было бы замечательно, если бы он предложил мне выйти за него замуж.
Голос – тот, который мой и не мой – прозвучал в голове так отчетливо, что я подскочила на кровати и распахнула глаза. Удивительно, у меня не возникло вопросов, где я и кто я, а вот финал незапомнившегося сна подействовал как ледяная вода за шиворот и двойная доза ристретто.
Кто он и зачем мне за него замуж? Муж мои проблемы не решит, усугубить вот может. Зачем вообще выходить замуж – брак в это время не оптимальный вариант, если хочется жить. Антибиотиков нет, противозачаточные средства отсутствуют, материнская смертность чуть снизилась по сравнению с прошлым веком, но детская все так же высока, хотя руки, помнится, доктора мыть уже научились – вот последнее новость хорошая.
Новость плохая – я все еще в теле бестолковой Софьи Ильиничны, и мне предстоит выполнять то, что скажут, там, не знаю где.
В комнате было стыло, за окном серел новый день, на стекло лепились бесконечные снежинки, во дворе кто-то орал неприятным голосом. Нечего есть, думать не стоит о кофе, денег нет, зато одежда – хоть на бал, ну или в эту чертову академию. Может, там кормят и тепло?
Мне было холодно, но вместо того чтобы встать и одеться, а потом все-таки попытаться затопить печку, я начала изучать свое тело. Жизненно важно узнать про него все, в том числе и то, что я больна или беременна, и я принялась ощупывать себя с ног до головы. Даже заживший перелом может аукнуться. Но зрение было четким, имелся какой-никакой, но жирок – новая я голодала, но умудрилась не истощиться до полусмерти, ничего не подавало тревожные знаки… судя по тому, что я смогла обнаружить в самых укромных местах, беременность можно было исключить.
Вот в таком виде мне и стоит оставаться и непременно подумать о нормальном питании, иначе несдобровать и я заработаю язву желудка, которая здесь не лечится. Нет-нет-нет, стоп, я строю планы, как будто собираюсь жить долго и счастливо, на самом же деле я жду, что все это испарится и я увижу белый потолок, белые стены и озабоченного врача отделения интенсивной терапии.
Я спустила ноги с кровати, сказала себе, что мерзну не я, а эта капризная курочка, а значит, терпимо и к черту всякое сострадание, подошла к шкафу и начала выбирать, что надеть.
Барышне моего круга была положена горничная, думала я, ковыряясь в вещах и выбирая самое теплое, самое целое и самое неприметное. Софья тратила все деньги на платья – времена меняются, люди нет, пустить пыль в глаза важнее, чем быть сытым. Когда я уже надела темное плотное платье, застегнулась на все пуговицы и сунула руку в поисках чего-то похожего на подходящую верхнюю куртку, в мой палец опять что-то впилось, и на этот раз я не стала отдергивать руку, а потянула это что-то на себя и едва не заорала уже от радости.
Даже если это поделка, подделка или бижутерия, я смогу хоть что-то выручить за нее. Брошь, по виду из золота, с острыми листочками и шипами, об один из которых я и укололась. Странно, что Софья не сняла со шмотки такую ценность, но, может, в этой клетушке шкаф – самое надежное место?
Я отцепила брошь от декольте платья, явно бального, радостно прикидывая, что и платье можно продать. Шмотки стоили дорого примерно до… годов восьмидесятых двадцатого века. Их даже крали из квартир. Если пересмотреть гардероб Софьи и избавиться от всего лишнего, можно покрыть долг перед домовладелицей, потому что кто знает, какие здесь меры к должникам. И пока я ликовала, кто-то внутри, загнанный моим восторгом в самые дали, встревоженно и истерично вопил: эта брошка принадлежала еще матери, и платье было представлено на каком-то балу… Послушай, девочка, твоя мать бросила тебя в эту вот комнатушку, а балы – забудь про балы!
Не на балу ли эта дуреха подписалась в заговорщицы, и как мне это узнать?..
– И не смей опять реветь, – предупредила я себя, чувствуя, как в носу начинает щекотать, а комната расплываться. – Иначе получишь оплеуху.
Я и мое второе «я», полная моя противоположность. Я расчесала пальцами густые волосы и назло Софье, продолжавшей возмущаться в моем сознании, заплела самую обычную косу. Да, милочка, я в курсе, что ты умеешь крутить башни на голове, но мы переходим в режим аскетизма и экономии. И заткнись.
В самой глубине шкафа я откопала кожаный саквояж. В лучшие времена он был роскошен, им можно было хвастаться, сейчас ему явно требовался покой, и каждое шевеление грозило обратить его в труху. Но выбора у меня не было, и я, стараясь как можно бережнее обращаться с саквояжем, сложила туда то, что, как я считала, могло пригодиться: более-менее приличное белье – не от возможного стыда, а потому, что шить и штопать я не умею, а должна бы; юбки, платье и верхнюю курточку по сезону – только ту, что была на мне вчера, прочее вычурно или я в нем замерзну. Подумав, я завернула в драную рубашку сапожки, размышляя, почему Софья тратилась на платья, но не на обувь.
Ответа не было. За мной никто не шел.
Дом просыпался. За мной никто не шел.
Потянуло теплом – кто-то затопил печь. Я учуяла свежую выпечку – наверное, той найденной монетки не хватит, чтобы хотя бы куснуть. Голод не тетка, и мысль, что обо мне забудут, что я не так и нужна Ветлицкому, меня даже пугала.
Я бесконечно хочу жрать – за кусок хлеба я бы сейчас продала родную мать. Не свою, а Софьи, благо что милая дама фактически продала собственную дочь немногим раньше. Сколько бедной девчонке было лет, когда ее родители озаботились судьбами государства, но не судьбой ребенка, где и как росла эта бедолажка?
Училась в хорошем заведении – предположим, что хорошем, хотя ничем ей это образование не помогло. Ну и кое-что на память от семьи осталось. Как я сказала – продала родную мать? Именно этим я и займусь.
Взяв со стола брошку, я открыла дверь и вышла в коридор. Серый, но чистый, даже вылизанный, домовладелица не просто так деньги берет. Еще в коридоре было намного теплее, чем в моей комнате, так что я прислонилась к стене соседней, натопленной комнаты и принялась ждать, пока кто-нибудь пройдет мимо.
Это оказался мужчина, по виду мелкий чиновник или владелец лавочки, и я выставила вперед руку с брошкой так, чтобы он не смог ее не заметить.
– И вам утро доброе, Софья Ильинична. Что, решили расстаться? – он кивнул на брошку, но интереса она у него не вызвала, как и я сама.
– Я домовладелице деньги должна.
– Так вы ей предложите, – пожал плечами сосед. – Глядишь, и долг покроете, да и еще на пару месяцев хватит, хоть до весны. Тут-то не самое хорошее место для барышни, но вы поймите, Аксинья Прововна вас и держит из уважения к памяти тетушки вашей. Добрая была женщина! И муж ее святой был человек.
Он покачал головой и ушел. Мне показалось, что он на что-то намекнул и по идее пристыдил, но главное, он вскользь дал информацию. Софью воспитывали дядюшка и тетушка, нашлись добрые люди, не бросили сироту при живых родителях, и эти дядюшка и тетушка были связаны с моей нынешней домовладелицей настолько, что она в память о них не гонит меня взашей.
Я сжала брошку в руке и направилась к лестнице. Милости я могу ждать вечно, а если Аксинья скупает дорогостоящие цацки, мне проще самой ей предложить. Я подумала, что стоит вернуться и оставить записку, если за мной приедут от Ветлицкого – я не собираюсь никуда сбегать, мне нужно ненадолго отлучиться, но жандармы о моих намерениях ничего не знают, и лучше их предупредить.
Чушь какая, я бы и сама на подобный трюк не купилась. Записка «я скоро вернусь» не означает, что я так и сделаю.
– Барышня? Софья Ильинична?
Я обернулась на елейный девичий голосок. Вверх, в темноту, уходила деревянная лестница, и на ней стояла кокетливая девица в одежде горничной – или я так подумала потому, что на девице был белый фартук. В руке она держала толстую свечу в крупном подсвечнике.
– К матушке загляните, – попросила она таким тоном, на который обычно стараются не отказывать. Мне даже прислуга указывает – отличное начало. – К Аксинье Прововне.
На ловца и зверь бежит, мрачно подумала я и стала подниматься, прихватив юбку. Заодно я успела сообразить, чем меня так раздражала старая школьная форма: фартуком. Не ученица, а горничная, а мальчики одеты в нечто полумилитаристское, кто придумал такое дерьмо для детей?
– Барышня, поспешите, – горничная была сама вежливость, но я видела, как ей хочется приложить меня подсвечником для ускорения. – А то матушка на фабрику уедет.
Она подсвечивала мне ступеньки, чтобы я не запнулась, я же думала – это так быстро разносятся слухи, или кто-то уже заприметил брошку, или Аксинья с чего-то решила, что я смогла разжиться деньгами и теперь нужно содрать с меня долг и… Что?
Я споткнулась о ступеньку. Это не мои мысли – иждивенки Софьи. Горничная хихикнула и распахнула передо мной дверь.
Вероятно, дом, в котором я жила и который видела вчера только с одной стороны, был пристройкой, а может, и типичным доходным домом – каморки жильцов с одной стороны, хоромы хозяев с противоположной. Я сделала шаг и оказалась в богатом раю. Канарейки в золоченых клетках чирикнули мне что-то вроде «доброе утро». Рояль, кресла, ковры…
– Вот сюда, – проворчала горничная, запирая за мной дверь на лестницу, – матушка чай попивать изволят.
Я и сама уже шла на запах выпечки с корицей и медом, теплого молока, кофе, омлета. Еда – боже мой, еда! Горничную утомила моя медлительность, и в столовую, где изволила вкушать яства моя благодетельница, я влетела чуть ли не от пинка.
На мое лицо наползала странная гримаса, и я старалась ее стереть. Какого черта, мне совершенно плевать, что вокруг «вульгарная безвкусица» – мне здесь не жить, не мое дело, главное это еда и милая барышня, которая, возможно, поделится со мной, пока ее мать не пришла. Или наоборот, Аксинья уже уехала, и мне легче будет договориться с молоденькой девушкой, чем с прожженой, хваткой домовладелицей.
Я вежливо кивнула, девушка довольно дружелюбно указала мне на витой стул возле стола:
– Садись, сестра.
Потрясающе. На деревянных ногах я прошла к столу, отодвинула стул и села. Почему сестра? Она монашка или я монашка? Что ни миг, то новости.
– Не побрезгуй пищей простой, купеческой, – продолжала девушка, видя, как у меня разве что не слюнки текут. Я догадалась, что она издевается, но хотела узнать причину. К черту обиды, когда жизнь стоит на кону. – Вот Матрешка тебя наконец и поймала, а то долго ли за тобой околоточного послать?
В горле пересохло, и хотя я протянула руку за горячим калачом, поняла, что в прямом смысле кусок застрянет в горле. Я разжала пальцы и положила на стол брошку, внимательно следя за реакцией девушки.
– Продать решила? – улыбнулась та. – Добро. Беру. В счет сорока семи целковых.
Сказано так, что скакать от счастья преждевременно. Я раздумывала, торговаться с ней насчет следующих месяцев или не стоит – тот сосед-доброхот мог и не знать всей суммы долга.
– И это все? – наконец спросила я.
– Не все, дорогая сестра. Вот Владыка, вот порог, иди куда хочешь, – она поморщилась и все же, помедлив, указала мне на дверь. – Впрочем, памяти матушки ради дам тебе пару дней. Довольно ты мне крови попила, а снизошла, барышня, и сидишь, кривишься, словно тебя в свинарник сунули. Кушай, сестра, пока мне на фабрику время ехать не подоспело.
Я убрала руку от брошки, и девушка быстрым уверенным движением сцапала ее и начала рассматривать. Глаза у нее были темные, немного навыкате, руки крепкие, как у крестьянки, но ухоженные, и на пальцах здоровенные кольца с камнями. На одно такое я могла бы жить год, алчно подумала я, а Софья поправила – экипаж купить можно.