Княжья воля

© Александр Бубенников, 2022

1. Собор 1490 года

В светлый сентябрьский вечер государь Иван Васильевич один без свиты приехал в Симонов монастырь к архимандриту Зосиме. Гнедые жеребцы государева экипажа, сверкая глазами, тяжело влетели во двор и остановились у парадного крыльца, где знатного гостя встречал старый игумен. Государь не торопился с выходом из экипажа. Пусть монах хорошенько подумает, прежде чем ответствовать перед своим государем.

Зосима догадывался, зачем к нему в монастырь вторично наведался государь – звать в митрополиты московские.

Когда Зосима сразу же после смерти митрополита Геронтия услышал из уст государя предложение ему занять митрополичий престол, он чуть не поперхнулся. «Да какой из меня митрополит. Я и епископской кафедры недостоин, не то что. Вон сколько епископов пекутся о престоле московском митрополита… Не печалюсь, а скорее радуюсь я в скромном и несуетном игуменстве простого архимандрита. Как Господу угодно устроить со мной, иноком безответным, так и да будет. Спасибо на том». Государь смерил тогда Зосиму тяжелым взглядом, в котором горе и печаль перемешались с решимостью довести до конца начатое дело, и невольно прошелестел губами: «Мне и нужен такой святой отец, который о митрополичьем престоле не печётся шибко».

И у старого монаха перехватило дыхание. Он почувствовал, как мурашки побежали у него по спине: его жизнь оказалась зажатой в ладонях государевых, и зависела только от его княжьей воли. Но зачем?.. Кому нужна его жизнь старого монаха?..

Зосиме по-своему было безумно жалко государя. Он сильно сдал после смерти сына Ивана Младого, своего соправителя государством. Что-то нарушилось в государевой системе жизненных ценностей, – он словно оказался беззащитным перед вызовами времени. Когда-то Зосиме казалось, что только сын Иван Младой нуждается в отце, закрываемый его широкой государевой спиной от неожиданных сквозняков и ветров истории. Теперь же Зосима, глядя на согбенную фигуру мгновенно сдавшего и постаревшего государя, обратил внимание на то, что после смерти сына отец лишился так необходимой ему жизненной опоры и защиты, уверенности и непогрешимости властителя, какого-то внутреннего, спасительного стержня на пронизывающих, губительных ветрах истории.

Потому и порывы государя найти новую опору в духовных и мирских людях совершались самым странным и неожиданным образом. В них виделась его внутренняя потребность бороться не за собственную шкуру или за семейное спокойствие, а за создаваемое на костях врагов и друзей мощное, прирастающее старинными землями предков-единоверцев государство Русское. Вот и Зосима почему-то потребовался государю, как будто на старом игумене свет клином сошелся.

В московском Симоновом монастыре Зосима провёл многолетнюю суровую жизнь монаха-отшельника: непрерывная молитва, строгое воздержание и тихий добрый нрав благочестия выделяли его из братии. Но таких монахов и игуменов в монастырях земли русской было – пруд пруди, а государь почему-то остановился на нём в своих думах и волеизъявлении. То, что других архимандритов могло бы обрадовать и вознести до небес, Зосиму почему-то устрашило.

Он, опустив очи долу, смиренно попросил: «Дай, государь, немного времени обдумать… Не могу я сразу так… Моё дело иноческое было простое – Бога молить, а не в государевы дела вмешиваться и впереди многих, более достойных высовываться. Не про нас, грешных, такая честь… Прости, что не так, государь, я уж себе на том свете местечко присматривал, а ты меня на яркий свет собора выставляешь другим в пример тщеславия превеликого для инока тишайшего…Я ж на соборе от стыда сгорю… Всего крохотку времени прошу…»

Государь жестко отрезал перед холодным прощаньем: «Собор выберет того, кого им укажет государь. Его воля – закон для собора».

Он уходил с согбенной спиной, когда галки на деревьях и монастырских стенах в сгущающихся вечерних сумерках наполняли воздух выкриками тоски и печали. Зосима долго смотрел ему вслед и думал не о себе – какой из него владыка? – да никакой, по сути. Думал о государе: когда-то слепой великий князь Василий Тёмный, его отец, сделал 12-летнего сына соправителем государством, и на пару они властвовали так до самой смерти Василия, что отцу не было стыдно за сына, а сыну за отца. И государь Иван Великий, сам ставший отцом, хотел передать престол сыну-первенцу Ивану Младому так же, чтобы в преемственности и усилении государевой власти от отца к сыну осознавалась её незыблемость и растущая с каждым годом мощь русского православного государства. В другие времена государь бы вызвал к себе в кремлевский дворец того же Зосиму, стукнул кулаком по столу – иди на митрополичье и баста! – а здесь тайно, подальше от глаз людских, приезжает, упрашивает. Видать, чувствует, что в «последних временах» после смерти сына заговоры боярские назревают, смута церковная близится, враги Руси на её границах головы подымают, в желании снова неволить её земли и народы, – одним словом, запашок смуты чует. И галки кричат во всё горло, тоску и печаль навевая своими криками. И вот государь вновь в Симоновой обители.

Когда после короткого приветствия прошли в покои игумена, Зосима вдруг понял, что, оказав такую неслыханную ему честь, государь нечто иное из тайн своей души выкладывает в своё вторичное появление в монастыре после скоропостижной «случайной» смерти митрополита Геронтия. Зосима ведь был наслышан о нескольких конфликтах государя с Геронтием, когда, заглаживая свою вину, государь отправлялся в монастырь на поклон опальному митрополиту, чтобы возвратить его на пустующий митрополичий престол. И вот он снова в монастыре, с такими же хлопотами о пустующем престоле. Попробуй такому отказать в просьбе… К игуменам просто так государи не ездят. Нет на них времени в государевых делах… А вот для проявления княжьей воли здесь, в Симоновом монастыре, время нашлось. Зосима просил на размышления щепотку времени, – и вот эта щепотка просыпалась…

– Божья воля на всё… – нарушил молчание государь. – Одного ныне, как преподобного Геронтия, отзовёт к себе Господь, другого вослед – после… Все мы временные гости в сём вечном мире…

– Да, государь, всего лишь временные гости… – кротко промолвил Зосима. – …Конечно, горе сие велико… Но мир вечен, право…

Государь поднял на игумена глаза и промолвил с еле скрываемой усмешкой:

– Значит, в конец света через несколько месяцев, в последних временах, на исходе семи тысяч лет не веришь?.. Так, Зосима?..

– Так, государь…

– А епископ Геннадий и иже с ним верят, настаивают… – глянул пристально и испытующе в глаза игумена. – Что же ты, Зосима, с еретиками заодно?.. Те тоже не верят в конец света… Но то ведь еретики… Неужто ты с ними заодно, Зосима?…

Зосима даже прикрыл глаза веками, не в силах больше выдерживать взгляд государя, в раздумьях – чтобы бы это значило? Странные речи его о конце света, о еретиках и их неуемном преследователе Геннадии.

– Не с ними, государь… – выдохнул из себя Зосима. – …Но и с Геннадием не согласен… Лют больно епископ… Крови жаждет, казни святейшей инквизиции латинян не дают ему покоя…

– Ну, а ты?..

– Геннадий всех без разбору вольнодумцев, в том числе и тех, кто не верит в конец света, обвинил в принадлежности к секте тайных иудеев, в «ереси жидовской», требуя для них смертной казни…

– Ты против этого?..

Зосима только на один миг задержался с ответом, но твёрдо сказал:

– Против…

Государь положил ему руку на плечо и сказал негромко с подчеркнутым значением:

– Вот потому я и хочу поставить тебя, Зосима, на митрополичий престол. Поставь я Геннадия, он такого бы наломал в своём усердии угнаться за «шпанским королём» и латинскими инквизиторами в поисках ереси… – усмехнулся, вспомнив старые церковные дела давно минувших дней. – …На последних временах четверть века тому назад ещё покойный митрополит Феодосий свихнулся. Правда, надо отдать ему должное, инакомыслящих не преследовал, скорее журил, зато корыстолюбцев гнал из церкви взашей… – Снова пытливо поглядел в глаза Зосиме. – Наверное, мучаешься вопросами, чего это к тебе государь зачастил… Правильно разумеешь, если решил, что государь хочет жить в ладу со своей совестью… Неспокойной она была, когда раздрай у меня с Геронтием вышел… Задумал я его убрать из митрополитов, раз он в монастырь решил от меня сбежать, чтобы досадить мне… Помнишь, было такое?..

– Помню… – тихо ответил Зосима, пытаясь разобраться хоть как-то, в какое русло сворачивает беседа.

– Слышал, небось, перед тем, как я решился низложить Геронтия, снесся я со старцем Паисием Ярославовым их Кирилло-Белозерского монастыря. Попросил этого великого книжника принять сан митрополита. А кирилловский старец взял и отказался от такой чести. Почему – не объяснил, но в своей обители, как мне передали такую горькую фразу государю в укор бросил: «Не гоже на несчастье других своё счастье делать». Мол, живой и несчастный Геронтий, согнанный с престола, не принесёт счастья старцу-книжнику Паисию, возведенному на митрополичье. И после этого преподанного Паисием урока поехал я на поклон к Геронтию просить того возвращаться на престол. Нет уже и Геронтия, и Паисия. И сына Ивана тоже нет. А я здесь у тебя в Симоновом снова. Вот так.

Про умершего сына и про свой второй визит в Симонов после отцовской трагедии государь сказал с такой болью в душе и голосе, что у самого Зосимы в глазах помутилось. Наверное, тяжело дались государю поездки «на поклон» и к Геронтию, и к Паисию, и к нему, чернецу безвестному Зосиме в Симонов монастырь на окраине столицы. Почувствовал кожей Зосима, что неспроста государь поставил на него. Может, хорошо наслышан государь о нем Зосиме, своем единомышленнике, от протоирея Алексия, который до конца своей жизни пользовался великой доверенностью государевой…

И ещё подумал Зосима, что недаром государь дотошно спрашивал его об отношении к концу света. Сам-то государь, конечно, знал, как побороть страхи ожидания через несколько месяцев 7000 года от сотворения мира и связанного с этим годом конца света. Государь приказал составить новые Пасхалии, поскольку старые пасхальные таблицы были доведены лишь до 7000 года. Незадолго до смерти Ивана Младого им и Софьей в Москву был приглашен ученый медик из Любека Никола Булев, который, став придворным лекарем, должен был помочь московским священникам в составлении новых Пасхалий.

После таинственной смерти своего единомышленника протоирея Алексия-Авраама, игумен Зосима был хорошо информирован от московских священников, что латинянин Булев открыто отстаивал идею униатства и выступал рьяным противником «жидовской» ереси. Попав на службу к Геннадию, доктор по заказу последнего начал переводить с латинского языка сочинение Самуила Евреина против иудаизма и ереси тайных иудеев. Из всего этого Зосима мог сделать вывод, что спор Геннадия с тайными иудеями во главе с Алексием с плоскости конца света в 7000 году плавно переместился в плоскость противопоставления ученого латинства древней иудейской мудрости. На подходе были вопрос о терпимом или нетерпимом отношении к симонии (продаже и покупке церковных должностей и духовных санов), а также жесткий спор церковного стяжательства с нестяжательством…

Зосима понял, что, государю в силу разных причин нужен был баланс интересов ортодоксов во главе с Геннадием, скрытых и явных латинян, оказывающих сильнейшее влияние на новгородского епископа и его присных, и «еретиков» с вольнодумцами, только что лишившихся своего наставника Алексия. При постановке на митрополичье Геннадия или его приспешников, баланс нарушался, и это грозило государю неизвестными последствиями в церковной и государственной жизни Руси. И так врагов у Москвы не счесть, один король Казимир Литовский чего стоит. А тут ещё своя династическая замятня: государь не вечен, двор и бояре раскололись, одна половина за старую великую княгиню-римлянку Софью с 12-летни сыном-наследником Василием, другая – за великую княгиню Елену, потворствующую еретикам, с 7-летним Дмитрием-внуком.

Государь испытующе глядел на игумена. Зосима не стал испытывать терпения государя.

– Раз государь хочет меня видеть владыкой на престоле, пусть будет на то его княжья воля и выбор епископов…

– Ну, и слава Богу… – с излишней строгостью и серьёзностью промолвил государь… – Держись и не крушись… Знай, что доброе мнение отца Алексия многого стоило… Перед смертью он за тебя ратовал, именно тебя хотел видеть на престоле. Ты понимаешь, что мнением и подмогой Алексия я всегда дорожил. Без него бы Новгород так быстро не присоединили, Казимира бы не напугали заговорами русской и иудейской партий в Литве, союз с Менгли-Гиреем не укрепили бы… Но к тебе, Зосима, я и сам давно приглядывался, не важно – кто-то за тебя, а кто-то против… А для меня важно скорее то, что тебе хочется не власть владыки над людьми иметь, не превыше других стать, а войти в их положение, в том числе и государево положение, потерявшего только что своего любимого сына, победителя татар…

Зосима снова глядел на согбенную спину государя и почему-то подумал о том, что безвестный симоновский монах понадобился в последних временах русскому государю на митрополичьем престоле. О том, что государь в своём горе отцы, безвременно потерявшего сына назвал своего любимца сына, соправителя «победителем тата», так же, как когда-то называли Дмитрия Донского. Никогда государь не называл себя «победителем татар», как именовали прадеда, а вот сына так назвал. Значит, гордился им и горевал безмерно, что престол неизвестно кому передавать, Дмитрию-внуку или Василию. «Как такому государю в окруженье латинян и еретиков не помочь на митрополичьем престоле, выбрать то, что Руси святой надобно?.. Чтобы пропасть смуты и тоски с отчаянием внутрь себя и в кромешную глубь не засосала…» – подумал грешный старец, ставший вдруг неожиданно для всех и для себя тоже по странной, но неукоснительной княжьей воле митрополитом русской православной церкви

Уже 26 сентября 1490 года игумен Симоновского монастыря Зосима на церковном соборе был возведен в сан митрополита. Через два дня, рано утром, дряхлый, неряшливый по-стариковски, Зосима утром помолился, машинально оделся, кое-как поел. Он предавался своим мыслям с неприятным осознанием того, что он взошел на митрополичий престол, к чему никогда не стремился, просто поддался воле государя, чтобы вывести того из печали и подыграть его неведомым интересам. В раздумьях о странной великокняжеской воле Зосима не переезжал в митрополичий монастырь, оставаясь в родной Симоновой обители.

Зосиме сообщили, что к нему прибыл старый знакомец епископ Вассиан Тверской. Тот отозвал его в сторонку и заговорщицким тоном прохрипел в ухо:

– Давай пошепчемся, владыка.

Поскольку Зосима отозвался как-то вяло и неуверенно, епископ осклабился в нехорошей улыбке.

– Неужто митрополит уже нос стал задирать?.. Вроде рановато, Зосима. Или позабыл, как в Симоновом угощал меня медами стоялыми в пост филипповский и даже великий? – Видя насупившееся лицо Зосимы добавил быстро свистящим шепотом. – Да ладно тебе, друже, не проболтаюсь, раз сам такой же грешник отменный, как новый митрополит…

– О чем шептаться надумал? – всё так же неприязненно спросил Зосима и с внутренней ухмылкой подумал: «Надо же чем решил укорить меня – пьянством… Так ведь об этом каждая церковная собака знает. Так ведь почище этой пагубы грехи в церкви имеются…»

Епископ Вассиан прервал его мысли, заговорив вдруг шепотом, нечленораздельно и бессвязно:

– Здесь, брат, такую бодягу Геннадий затеял… Ещё при владыке больном Геронтии сразу после смерти Ивана Младого стал подбивать владыку собор устроить в Москве против ереси… Ещё до сороковин стал владыку терзать… А после сороковин великого князя, когда Леону Жидовину, лекарю Ивана Младого, башку отрубили, во все епархии епископам стал писать свои грамоты… Призывать бороться с жидовской ересью… Его казнь Жидовина как вдохновила крестовым походом выйти против тайных иудеев… Он, видишь ли открыл ересь у себя в Новгороде, собрал все об ней известия и доказательства, прислал дело на суд государю и митрополиту… А государь его тормознул… А митрополит Геронтий то ли был болен, то ли зуб имел на Геннадия… Тоже, одним словом, тормознул… А Геннадий – ни в какую… Мол, требую собора против ереси в православной церкви… Знаешь, ради чего он это затеял?..

– Чего ради?.. – встрепенулся, как ото сна, Зосима и поёжился от пробравшего его холода аж до печенок.

Вассиан покровительственно хохотнул и, взяв за плечи Зосиму, легонько встряхнул того.

– Знамо дело, если бы Геннадий устроил собор сразу после смерти Ивана Младого и даже после смерти Геронтия, – труба бы было дело… На государя после смерти сына как затмение какое нашло – никого видеть не хотел и слышать тоже… В печали государевой, устрой Геннадий собор против еретиков, мы, епископы, враз бы избрали шустрого новгородского владыку митрополитом… Ещё бы, это ж надо так радеть за греческую веру?.. Спит и видит только – как еретиков прищучить и казнить… Он ведь смерти требует для еретиков, тайных иудеев и прочих, по примеру латинян, короля шпанского… Он остальных епископов за горло схватил, руки выламывал – собором вдарим по ереси…

– Ну и избрали бы Геннадия… – тихо огрызнулся Зосима. – Раз выломал он вам руки. Чего же вы обломанными руками меня на престол митрополичий подсадили?..

Епископ подмигнул лукаво Зосиме левым глазом, мол, знай наших, чующих государевы веяния и настроения.

– Так ведь недаром государь тормозил с собором ретивого Геннадия. Государь выразил милость простому архимандриту ведь тоже недаром… – Тверской епископ кивнул вызывающе в сторону Зосимы. – …С дальним прицелом…

– С каким таким прицелом?.. – спросил негромким, но уже разъяренным голосом Зосима. – Что ты всё говоришь загадками… Вокруг да около ходишь, как кобель вокруг жрачки во рту монаха…

Епископ мотнул удовлетворенно головой и промолвил с яростным напором:

– Вот теперь узнаю старого Зосиму. Я думал, что ты догадываешься, о чём речь, что стоит за требованием Геннадия созвать собор и расправиться с еретиками… За Геннадием ведь не только многие православные епископы, но и скрытые латиняне за ним в хвост пристроились…

– Ну и что? Говори понятней.

– Куда уж там понятней… Если Геннадием сама великая княгиня римлянка Софья умно и тонко правит, вертит им, как хочет, лишь бы досадить своей сопернице Елене Волошанке, ослабить позиции её сына Дмитрия, но поближе к престолу пододвинуть Василия-Гавриила…

– Ты-то сам за кого?

– Знамо дело, за нашу тверскую ветвь династии, что идёт от Марии Тверской и Ивана Младого… Что-то ты, Зосима, какой-то непонятливый стал, как в митрополиты вышел… Неужто не догадываешься, что государь тебя на престол двинул, чтобы Геннадию малость укорот дать… Абы нужда была бы в Геннадии, за него бы похлопотал… А он тебя, монаха бессчастного, митрополичьем пожаловал… А теперь слушай главное…

Зосима снова зябко передернул плечами и сказал как можно спокойнее и достойнее:

– Ну, слушает тебя инок бессчастный, возведенный на митрополичье… Давай, не томи душу…

Епископ не заставил себя ждать.

– Так ведь среди виновных еретиков Геннадий грозил судом не только новгородским диаконам, он поименовал и единомышленников Алексия-Авраама…

Во время значительной паузы Зосима еле проглотил слюну, настолько в его горле всё высохло и воспалилось.

– Знаешь, кого Геннадий назвал в ряду главных единомышленников покойного Алексия?.. Причем московских единомышленников… – посмотрел торжествующе сверху вниз на Зосиму. – Не только Дионисия, Ивана Максимова, Гавриила, дьяка Федора Курицына, его брата Волка, прочих, включая игумена Зосиму,… Чуешь, куда я клоню?..

– Не очень…

– А сам подумай. Геннадий Новгородский суда над тобой требует… А государь своим епископам рекомендовал тебя поставить на митрополичье… Что, он не знает сути требований Геннадия?.. Вот то-то и оно, что знает… Знает и то, что в завуалированной форме Геннадий требует расправы и над Еленой Волошанкой, покрывающей еретиков, и обожавшей Алексия-Авраама и своего нового духовника Ивана Максимова.

– Н-да… – хмуро изрек Зосима, поняв, что государю позарез перед собором против ереси нужен был на митрополичье человек Алексия.

– Собор всё равно состоится по настоянию Геннадия… Так ты уж теперь не оплошай, митрополит Зосима… – с улыбочкой промолвил епископ, обнажив желтые стертые клыки. – Держись… И помни – отцы церкви разделились, одни горой стоят за Геннадия, считай, что за Софью, однако не меньшая часть будет против Геннадия-корыстолюбца, погрязшего в симонии… будет за Елену Волошанку и Дмитрия-внука… И я среди последних, хотя против жидовской ереси… Всё теперь учитывай, митрополит… Балансируй на острие ножа, недаром тебя государь из многих выбрал, раз ты в друзьях Алексия-Авраама ходил, раз ты терпимо к тайным иудеям и прочим еретикам относишься…

Сразу после посвящения Зосимы в сан митрополита, под давлением архиепископа Геннадия и ряда других консервативно настроенных священников в Москве был созван церковный собор для обсуждения мер по прекращению дальнейшего распространения ереси. Государь, вовремя поставивший во главе русской церкви Зосиму, призвал архиепископов Нифонта Суздальского, Тихона Ростовского, Симеона Рязанского, Вассиана Тверского, Прохора Сарского, Филофея Пермского, а также многих архимандритов, игуменов и священников. И повелел всем русским собором сначала исследовать ересь, а потом уже принять меры против её дальнейшего распространения.

Сам же государь уклонился от участия в заседаниях собора, но внимательно следил за его работой, послав представлять туда великокняжескую власть делегацию из трёх бояр и одного дьяка во главе с опытным главой боярской думы Иваном Патрикеевым. Естественно, на соборе, как и положено, председательствовал новоиспеченный митрополит Зосима.

К удивлению многих отцов церкви Зосима снял вопрос о суде над посольским дьяком Федором Курицыным, его братом Иваном Волком, Иваном Максимовым, духовником Елены Волошанки, и многими другими еретиками из тайных иудеев и вольнодумцами из московской знати.

По иронии судьбы главным обвиняемым на московском соборе стал игумен Захар, имевший только косвенное отношение к тайным иудеям. А ведь Геннадий грозился устроить показательное судилище над сектой тайных иудеев, свившей своё крамольное гнездо в самой православной церкви. Почему-то с лёгкой руки митрополита всё на соборе сосредоточилось на козле отпущения – игумене Захаре. А потом уже вызывали новгородского протопопа Гавриила, священника Архангельского храма Дионисия, некоторых других. Они после зачитанной Геннадиевой грамоты и предъявленных обвинений во всём отпирались…

С ужасом превеликим слушал собор обвинения Геннадия, даже митрополит Зосима казался изумленным – сидел тише воды, ниже травы. А архиепископ новгородский доносил до собора свои страшные обвинения:

– …Сии отступники церкви злословят Христа и Богоматерь, плюют на кресты, называют иконы «болванами», даже «грызут оные зубами», повергают в места нечистые, не верят ни Царству небесному, ни Воскресению мертвых… Безмолвствуя при усердных христианах, дерзостно и богохульно развращают слабых духом, нестойких в вере православной…

А за Геннадием вставали его сподвижники и били наотмашь отступников и отпирающихся святотатцев…

– …Не видала подобного соблазна благочестивая земля Русская от века Святой Ольги и Владимира святого…

– …Уверяют презренные еретики, что закон Моисеев есть единственный Божественный… Предпочитают Ветхий Завет перед Новым заветом

– …Святотатцы додумались даже до того, что вся история спасителя нашего Иисуса Христа выдумана книжниками от начала и до конца… И вообще, настоящий Христос ещё не родился… И ждать нужно не второго пришествия, а ещё первого… Вот какие кощунственные речи вели еретики-богохульники…

– …Разве не позор, что в недрах православной церкви завелась ересь, отказывающая в истинной святости Богородице Пречистой, нашей Царице Небесной… Отвергают Святую Троицу…

– …Разве не ересь и богохульство, когда еретики и вольнодумцы доказывают, что не должно поклоняться святым иконам, что надо презирать таинства и обряды христианские?..

– …Ополчились еретики против монастырей и архимандритов со священниками, пекущимися о чистоте греческой веры…

Да обвиняемые Захар, Дионисий, Гавриил, другие отпирались, как могли, но предоставленные сторонниками архиепископа Геннадия были весомыми и рассеивали многие сомнения насчет неправедного осуждения. Многие из консерваторов открыто требовали для обвиняемых пыток и даже казней еретиков…

В течение нескольких дней и митрополит, и собор ждали указаний от государя… А тот не торопился, внимательно слушая князя, первого боярина Ивана Патрикеева и мотая на ус…