Мастер по нечисти

© Алексей Буцайло, текст, 2019

© Борис Аджиев, ил., 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Душа волколюда

Вряд ли во всем княжестве можно было встретить более неуютное место, чем эта старая часовня. Пронзительный сквозняк колыхал пламя свечей под образами. Серебристыми нитями пробивался через щели в кровле холодный свет луны. В воздухе висела причудливая смесь запахов плесени, пыли и ладана. Рассыхающиеся доски время от времени глухо постанывали, будто по ним ходил кто-то невидимый.

Брат Арсентий – рыжебородый монастырский послушник[1] лет тридцати на вид, одетый в серую рясу, перехваченную на поясе грубой веревкой, – поправил свечу на наклонном столике, зябко повел плечами и потрогал застиранный платок, обмотанный вокруг шеи. Перевернул страницу молитвослова и бросил угрюмый взгляд на гроб в центре часовни – по его ощущениям, полночь уже наступила, а значит, вурдалак может пробудиться в любой момент. Но покойник лежал с таким умиротворенным лицом, что Арсентий засомневался в правоте крестьян, позвавших мастера по нечисти на ночную службу.

В этот миг сверху что-то грохнуло, и послушник настороженно обвел купол часовни глазами цвета холодной стали. Но, убедившись, что звук раздается снаружи – видимо, ночной ветер ударил, – Арсентий задумчиво потер ожог, который уродовал всю левую сторону его лица, от брови до бороды. Потом размашисто перекрестился и вернулся к молитвослову.

Увлекшись чтением, Арсентий чуть было не пропустил то, ради чего сюда и пришел. Подняв в очередной раз глаза, послушник увидел, что старик с бескровно-бледным лицом сидит в гробу и очень недобро смотрит на него. И облизывается.

– Здорово, дед! – кивнул Арсентий нежитю. – Чего не спим?

Вурдалак неторопливо, не сводя с послушника немигающего взгляда, выбрался из гроба. Подошел почти вплотную и стал медленно переступать вдоль меловой линии на полу, очерченной вокруг Арсентия, как будто пытался нащупать слабое место.

– Зачем пришел, парень? – прошепелявил он. Похоже, желтые клыки, торчавшие изо рта, мешали ему говорить.

– Тебя успокоить. – Арсентий, стараясь сделать это незаметно, потянулся к серебряной цепи в сажень длиной и с мизинец толщиной, подвешенной на гвоздь с правой стороны стола. То, что серебро – лучшая защита от всякой нечисти, – ведает каждый смерд. На тварей оно действует почти как огонь на человека: обжигает и доставляет нестерпимую боль.

– Непростой ты парень, знаешь много, – прищурился вурдалак, а потом раздвинул губы в подобии улыбки. – Но до утра не доживешь.

– Ну это мы еще посмотрим. – Цепь, запущенная умелой рукой, свистнула в воздухе и обвилась вокруг тела нежитя, притягивая руки вплотную к телу. Тот заревел от боли, забился, стараясь разорвать путы. Арсентий выхватил из-под рясы деревянный молоток и заостренный осиновый кол. Перешагнул линию, приблизился к деду, поднимая на ходу орудия усмирения неупокоенных мертвецов…

И понял, что поспешил. Вурдалак с утробным рычанием напряг неожиданно сильные руки, и цепь лопнула с мелодичным звоном. Мертвый дед рванул вперед, вытянул в сторону послушника ладони с черными когтями. Арсентий отскочил назад, в круг, но увидел, что ногой случайно подтер меловую линию. Не очень представляя, что делать дальше, послушник обежал столик с книгой. Когда он запирался вечером в часовне, то не думал, что упырь окажется настолько сильным. Все-таки они на священной земле, вокруг иконы, все это должно было ослабить нежитя. Просчитался…

– Хватит бегать, парень! – мерзко захихикал дед. – Некуда бежать тебе.

«Прав нежить», – подумал Арсентий, пятясь. Выйти из часовни не получится, он сам велел местным запереть двери тяжелым брусом и не отворять до рассвета, что бы ни произошло. Длинным прыжком послушник преодолел расстояние до входа, выхватил из прислоненных к косяку ножен меч и направил в сторону мертвого деда, правда, без особой надежды – не тот случай, когда сталь поможет.

Конечно, если бы это был простой неупокойный, можно было бы побегать кругами до первых петухов, тем более светает сейчас рано. Но этот вурдалак не простой – при жизни дед был колдуном, а перед смертью не успел никому передать свою силу. Если до утра третьего дня после смерти с ним не справиться, он не уснет, а наоборот, станет еще сильнее.

Одним взмахом вурдалак отбросил далеко в сторону столик с книгой. И вновь очень быстро бросился на послушника. Арсентий увернулся, отскочил вправо и со всей силы вмазал мечом по голени деда – не только не прорубил, тот даже не заметил, а клинок разлетелся на куски, лишь рукоять в руке осталась. Вурдалак развернулся, зарычал и вцепился в плечи Арсентия. Рывком приподнял послушника, сдавил с обеих сторон – аж кости захрустели – и потянулся оскаленной пастью к шее.

Но тут у нежитя вышла неувязочка – как только клыки пропороли платок, они коснулись воинской гривны, серебряного витого ободка на шее Арсентия, единственной его памяти о молодости в дружине. Дед резко отстранился и отбросил от себя послушника, зашипев при этом от сильной боли. Арсентий не стал ждать – высоко подпрыгнул и обеими ногами врезал в грудь противнику. Опять как в камень, но вурдалак все же не устоял, отлетел в сторону и завалился на спину. При падении он, правда, снова успел вцепиться в плечо послушника, увлек за собой. Арсентий из-за этого не смог упасть мягко, как умел, а со всей дури грохнулся на пол и почувствовал, что теряет сознание.

Уже не совсем понимая, что делает, послушник махнул рукой с зажатым в ней колом, воткнул в правое плечо вурдалака. Разумеется, не убил, для этого надо в сердце попасть, но тут же перекинул в левую руку молоток, быстро и сильно ударил несколько раз. Кол пробил тело насквозь и со скрежетом вошел в доски, прибив деда к полу.

Вурдалак отбросил послушника в сторону, схватился за деревяшку, торчавшую из тела, и медленно потянул, пытаясь освободиться. Арсентий, не теряя времени, рванул туда, где на полу валялись обрывки цепи. Схватил один из них, вернулся к деду, обвил ему шею на манер удавки. Серебро врезалось в плоть мертвяка, принося ему дикую боль – он опять принялся орать и биться. А потом вурдалак рывком сорвал с послушника гривну, двумя руками вцепился в горло, сжал, перекрывая дорогу воздуху. Арсентий попытался вырваться, но ничего не вышло. Тогда он собрал все силы и потянул в стороны концы цепи. Серебряные звенья глубоко вгрызлись в мертвую плоть, но в глазах послушника потемнело от удушья, а в висках застучали кузнечные молоты.

Когда в селе заголосили первые петухи, местный староста подошел к дверям часовни и долго вслушивался, пытаясь понять, что происходит внутри. Приезжий послушник, конечно, обещал успокоить мертвого колдуна, но кто его знает, вышло ли у него. Может, лучше подпалить тут все от греха подальше? Но потом староста все-таки решился и кивнул остальным.

Подбежавшие крестьяне отперли двери и с копьями наперевес осторожно заглянули внутрь.

– Слышь, православные, – раздался из полумрака хриплый голос брата Арсентия. – Пошлите кого-нибудь, пусть медовухи принесут.

Он вышел на солнечный свет и без сил опустился на завалинку неподалеку. Слегка прищурив глаза, с блаженной улыбкой смотрел вокруг. Когда прибежавший из деревни парнишка принес запотевший кувшин, послушник с непередаваемым удовольствием отхлебнул горьковатого напитка. Теперь еще в баньку, а потом зарыться с головой в ароматное сено да проспать до завтрашнего утра.

– Доброго дня! – К Арсентию подошел незнакомый священник примерно его возраста, очень благообразный, высокий и худощавый, с тонким изящным лицом. – Насколько я понимаю, это тебя называют мастером по нечисти?

«Ишь, как чешет! – Послушник разглядывал гостя с любопытством. – Как пить дать, из недавних книжников[2], знакомая порода».

– Брат Арсентий, послушник из Богоявленского монастыря, – представился он и отставил кувшин.

– Отец Сафроний, настоятель церкви в селе Уголье, – ответил священник. – Это в десяти верстах отсюда. Мне срочно нужна помощь.

– Очень срочно? – нахмурился Арсентий. Неужели баньку и сеновал придется отложить?

– У нас мертвецы из могил пропадают. Сегодня ночью шестой. И я боюсь, что уже поздно.

– Ага, скорее всего, поздно. – Арсентий хлопнул себя по бедрам и поднялся на ноги. – Поехали, по дороге расскажешь.

Послушник присел на корточки возле разоренной могилы в надежде по следам понять, что же здесь случилось ночью. Но мощный ливень, подкарауливший их на середине пути, уже успел превратить землю в бурую грязь. Арсентий с обидой посмотрел на небо – почти месяц ни капли, а тут словно небесную твердь пробили.

Он обошел могилу кругом, потом спрыгнул вниз. Потрогал пальцами раскуроченную крышку гроба – как и говорил священник, выглядит так, будто кто-то очень сильный вначале пробил верхнюю доску в середине, а потом ломал на щепки.

– Когда, говоришь, началось это?

– Два месяца назад, аккурат в полнолуние. – Отец Сафроний с интересом следил за действиями послушника.

Арсентий опустился на колени, наклонился вперед, заглянул под крышку гроба. Резко отпрянул – большая темно-зеленая лягуха, спрятавшаяся внутри, громко квакнула прямо в лицо.

Сплюнув от досады, брат Арсентий снова наклонился и прищурился. И увидел намокший клочок темно-бурой шерсти, застрявший в щели. Аккуратно вынул, рассмотрел, потер в пальцах, понюхал. Задумчиво потрогал длинный шрам на лбу – неужели опять? Потом провел рукой по четырем глубоким бороздам на стенке гроба, и лицо его потемнело.

– Руку дай. – Арсентий схватился за протянутую ладонь, с небольшим усилием выбрался на поверхность по скользкой от дождя земле, отряхнул испачканные полы рясы.

– Я сперва подумал, что кто-то залез ради поживы, – продолжил батюшка. – Там Васька Жигун лежал, барышник[3]. Перед смертью с торга вернулся, отмечал, да по пьяному делу с лестницы упал. Но зачем тогда тело забирать? Я и решил никому не рассказывать пока, чтобы селян не пугать, сам могилу зарыл и службу заново провел.

– А этот кем был? – Арсентий указал на яму.

– Егорша, пастух. Три дня как схоронили. Стадо пас над рекой, с обрыва свалился и шею свернул.

– Кто-нибудь видел это?

– Только сын его, Миклоха, но он юродивый.

– Ладно, хватит мокнуть. – Арсентий зябко повел плечами. – Найдется у тебя чем согреться?

Они прошли по размокшей тропинке к небольшой церкви. Священник приглашающе распахнул дверь пристройки, служившей ему домом. Арсентий вошел, перекрестился на иконы, с удовольствием прижал озябшие ладони к теплым кирпичам печи.

– А когда второй случай был?

– На следующую ночь после первого. – Батюшка вынул из печи горшок с горячей водой, покопался в берестяных коробочках на полке. Сыпанул в кипяток с полпригоршни трав – по дому разлетелся аромат лесных ягод и полевых цветов, – накрыл крышкой и присел на лавку у стола, заваленного книгами и свитками. – А в следующее полнолуние еще трое. Все умерли накануне и не своей смертью. Ну и вот сегодня.

Священник налил отвар в большие кружки, одну протянул гостю. Арсентий хотел намекнуть, что под словом «согреться» имел в виду иное, но обижать хозяина не стал. Тем более, на вкус напиток оказался очень недурственным, а по телу растеклось приятное тепло. Даже в сон слегка потянуло, все-таки вторые сутки на ногах.

– Добро. – Арсентий потер глаза и поднялся на ноги. – Дождь стихает, не будем рассиживаться. В селе есть кто оружие держать умеет?

– Тут пограничье, в каждом доме копье наготове. – Отец Сафроний увидел, как скривил лицо послушник, и быстро добавил: – С год назад князь прислал воев, заставу срубили. Три десятка парней и старшина. Чтобы, стало быть, было, кому границу оборонять, если степняки опять нагрянут.

– Вои – это хорошо. Ночью его ловить будем.

– Кого?

– Волколюда.

– А это что ж за напасть? – Батюшка перекрестился.

– Волколюд, он же оборотень. Сегодня у него седьмая ночь, получается. Если еще одно сердце сожрет, в полную силу вступит, и тогда нам крепко не поздоровится. – Арсентий снял плащ с крючка. – Покажешь, как заставу найти?

– В последние дни еще кого-нибудь хоронили? – продолжил брат Арсентий, когда они вышли на дорогу.

– Нет, все живы, слава богу!

– Странно. Он их для этого заранее готовил, чтобы в нужный момент промашки не вышло, потом приходил и сердца жрал. А в этот раз почему-то не подготовился.

– Ох, отзовут меня отсюда после такой истории! – вздохнул Сафроний.

– Это не самое страшное, что случиться может. Да и что ты так волнуешься? Не лучшее место для жизни.

– В этом-то и дело. – Отец Сафроний обходил лужи, подобрав полы рясы. – В эти места слово Христово недавно пришло. Собственно, я второй священник, который в этом селе служит.

– Как так? – удивился Арсентий.

– Да везде одна история – в городах все крещеные, а по лесам волхвы сидят, старым богам служат. Народ к ним и ходит – кто тайно, а кто не прячась. А уж на праздниках бесовских что творится – князья и воеводы огненные колеса катают да цветок папоротника ищут.

– Это да, – согласился послушник. – Язычество сильнó еще по всей Руси.

– В этих местах оно особо сильно, – продолжил священник. – Пограничье. Здесь люди идут за тем, от кого верней защиты от Степи ждут. Лет пятнадцать назад половцы большой силой приходили, так местный батюшка просто сбежал. Зато волхв в первых рядах рубился.

– А здесь и волхв есть? – присвистнул брат Арсентий.

– Да, у него капище в дубраве неподалеку.

– Что-то ты, батюшка, об этом больно спокойно говоришь.

Брат Арсентий хотел продолжить, но взгляд его упал в сторону реки, и от открывшегося вида перехватило дух. Дождь закончился, солнечный свет яркими лучами струился через прорехи в тучах. Могучий поток нес воду неторопливо и величественно, а далеко на юге с берега на берег разноцветным рушником перекинулась радуга.

– Да, красота этих мест – еще одна причина, по которой я не хотел бы уезжать. – Отец Сафроний остановился рядом с Арсентием.

Арсентий не сразу понял, что его смущает – вроде обычное село, каких множество раскидано по русским землям. Дома-пятистенки из толстых бревен с заросшими травой крышами. Крапива и лопухи вдоль дороги, березы и осины тихонько шелестят ветвями, чуть поскрипывает на ветру журавль колодца. И пахнет как обычно – свежим хлебом, сухим сеном, цветами и коровьим навозом. Но чего-то не хватает.

– А почему собаки не лают? – вдруг понял он.

– Не осталось собак, по весне все сгинули. Даже те, что на цепи сидели, сорвались.

– Понятно. Собаки волколюда на дух не переносят. Сильный он, видать.

В селе царило оживление – крестьяне, как только дождь закончился, поспешили вернуться к работе. Кто-то гнал коров и овец, посвистывая и щелкая кнутами. Другие, закинув на плечо косы и грабли, шли в поле. Третьи занимались своими делами во дворах. Арсентий прикинул – в селе более тридцати домов, значит, до двух сотен душ. И жизнь каждого зависит от того, получится ли справиться с волколюдом.

– Вон там застава, уже не заблудишься. – Отец Сафроний показал на деревянные стены. – Я с тобой не пойду. Обещал зайти к Зимаве – это сестра Егорши, который сегодня… ну, лежать перестал.

– Добро, – согласился Арсентий. – Там и найдемся.

Подойдя поближе, Арсентий оглядел стены знающим глазом – на совесть рубили. Вроде бы невысокие, но с налету не взять, тем более степнякам, привыкшим к быстрым наскокам. А с верхушки сторожевой башни округа как на ладони – если придет враг, заранее увидят и людей укрыть успеют. А вот с несением службы тут было не очень. Четверо крепких парней лет семнадцати-восемнадцати расселись около ворот на чурбанах, копья и щиты прислонили к стене, что-то обсуждали со смехом и прибаутками.

Парни откровенно бездельничали, и послушник вздохнул, предвидя, что его сейчас может ожидать. С тех пор как он надел рясу, Арсентий стал привлекать внимание красивых женщин, которых очень расстраивало, что мужественный послушник не поддается их чарам. И вот таких вот крепких молодцов, которые думали, что за его счет можно самоутвердиться, показать свое превосходство.

Несмотря на то что священников на Руси уважали, монахов и послушников не привечали. Сидят, мол, за монастырскими стенами, не сеют, не пашут, на врагов не ходят, только молятся. Но хочешь не хочешь, а мимо скучающих хоробров[4] пройти никак не получится. Арсентий уверенным шагом двинулся вперед, стараясь не встречаться с ними глазами, чтобы не восприняли это как вызов. Не помогло.

– Слышь, дрозд, ты, кажись, заплутал? – с улыбкой поднялся на ноги самый молодой, расправил плечи. – У нас тут не монастырь, а застава. Тут настоящие мужчины обитают.

– Старшина здесь?

– Эй, Усыня, а посмотри-ка, правду ли говорят, что они, как рясу наденут, ниже пояса в девок превращаются? – со смехом предложил один из товарищей.

– А что, дельная мысль, – оскалился Усыня. – Давай, монашек, рясу-то задирай.

Он ухватился за подол и потянул вверх, продолжая смеяться. Перестал, когда послушник резко хлестнул его по запястью.

– Я не монах, я послушник, – произнес Арсентий жестко, глядя прямо в глаза Усыни.

– Ого! Глядь, парни, а дрозд-то не из трусливых! – Левой рукой Усыня схватился за ворот арсентьевой рясы, стал накручивать ткань на кулак, правую занес для удара.

Арсентий опять вздохнул – не хочется, но раз по-другому не понимает… Быстрым движением выстрелил правым кулаком в живот парня, и тот принялся хватать ртом воздух. Носком сапога послушник подцепил ногу противника, резко дернул вверх, и Усыня завалился спиной в лужу, подняв тучу грязных брызг.

Товарищи упавшего в ту же секунду оказались на ногах, окружили. Арсентий про себя отметил, что бойцы хоть и имеют некоторую выучку – в тиски взяли грамотно, – но явно не дружинного уровня. Крепкие, быстрые, но двигаются без нужной легкости.

Парни бросились почти одновременно. Но Арсентий в тот же миг сместился левее, коротким ударом в кадык вывел из дела первого. Схватил его за кожаный пояс, крутанул вокруг себя, толкнул навстречу двум другим. Сократил расстояние до второго, увернулся от кулака, одновременно влепил ладонью по затылку и подставил подножку, парень перекувырнулся и упал лицом в грязь. Послушник обернулся к последнему, но чуть-чуть опоздал – тяжелый кулак вмазал в левую скулу с такой силой, что Арсентий отлетел на шаг в сторону и с трудом устоял на ногах. Встряхнул головой, готовясь к новому броску…

– А ну-ка, что тут происходит? – раздался со стороны ворот мощный голос. Мужчина богатырского сложения смотрел на происходящее с неодобрением. Лицо его по самые глаза покрывала густая борода, зато на голове, наоборот, не росло ни волосинки.

– Так это, дядька Ставр, – начал оправдываться оставшийся на ногах. – Мы тут потешились чутка.

– Цыц, лагодник[5]! – Богатырь подошел, внимательно глядя на Арсентия, широко улыбнулся и заключил послушника в объятия. – Нашли с кем потеху устраивать! С ним не то что вы, туесы[6], – я бы поостерегся драться.

Старшина отпустил Арсентия, посмотрел уже серьезно.

– Не думал я, что еще свидимся, Яромир. Мы ж тебя схоронили тогда.

– Зови меня лучше Арсентием. В монастыре мы от языческих имен отказываемся. Только теми зовемся, что при крещении дали. Да и не принесло мне счастья то имя, сам знаешь.

– Я и не помню, как из Рязани ушел. – Арсентий глотнул ароматную гречишную медовуху. – В себя пришел дня через три. Не сразу понял, где вообще нахожусь.

– А что потом не вернулся? – Старшина задумчиво крутил кружку в руках.

– Да как представлю, что мимо пожарища идти придется, – ноги сами в другую сторону поворачивают.

– Морду тебе там опалило? – Ставр указал на ожог на левой щеке Арсентия.

– Там, да. Когда дом уже рушился. – Он на секунду задумался, потом махнул рукой. – Да ладно, это дело бывшее. Ты-то как тут оказался?

– Князь вот честь оказал, – ухмыльнулся Ставр и потер ладонью лысину. – Посадил рубеж стеречь.

– С чего это он вдруг? Ты же у него вроде среди первых ходил?

– Ходил, было. – Старшина тяжело вздохнул. – Сплоховал я, братец, с пару лет назад. Отряд в степь повел, да в засаду угодил. Парней потерял, сам в плену оказался. Хорошо, гонца к своим послать успел – выручили. Но князь шибко осерчал на меня.

– Ну, границу беречь – дело тоже почетное. Глядишь, и вернешь его доверие.

– Почетное, ага. А как степняк придет, кого я в бой поведу? – Старшина с досадой хлопнул кулаком по столешнице. – Три десятка парней дал всего, да и те дурные, крови не видевшие. Кто от сохи, кто из мастеровых.

– Так обучи их, ты же умеешь.

– Учу, знамо дело, да без толку. Ты сам видел. Воина надо с юности растить, а лучше с детства, как нас с тобой когда-то. Ничего, я уже придумал кое-что. Ты рассказывай, что в этих краях забыл?

Арсентий покатал во рту горьковатый напиток, проглотил.

– Тут опасность похлеще степняка пришла. Волколюд в селе завелся.

– Точно знаешь? – Ставр посмотрел недоверчиво. – И что делать думаешь?

– Поэтому к тебе и пришел – один не совладаю. – Арсентий сложил руки на груди. – До ночи опасности нет. А вот как стемнеет, он на охоту выйдет. Можешь клич пустить, чтобы селяне по домам заперлись?

– Так, может, всех на заставе укрыть?

– В домах безопасно, в дом он сам не войдет. Если не пригласить, порог переступить не сможет.

– Лады, сделаем.

– И еще – парни твои мне очень нужны.

– Ловушку на волка решил поставить? – Глаза Ставра азартно заблестели. – Все как в старые времена. Живешь себе спокойно, а потом приходит Ярема – и понеслась потеха. Говори, что делать.

– К закату будьте наготове. А я пока еще пооглядываюсь.

Дом пропавшего из могилы пастуха стоял на окраине – Арсентий нашел его по описанию Сафрония. Небогатый домик, но опрятный – сразу за калиткой раскинулся садик с яркими цветами, чистенькая тропинка вела от дороги к дверям.

Возле стены сидел мальчишка лет десяти, строил что-то из еловых чурок, не глядя вокруг и не замечая гостя. Арсентий направился к дверям и уже потянулся к ручке, но услышал внутри знакомый тихий голос. Хотел окликнуть священника, потом разобрал слова и решил не спешить.

– Зимава, прошу тебя, бери мальчонку и уезжай. Прямо сейчас.

– Не могу я, ты же знаешь, – пропел мелодичный голос.

– Тогда спрячьтесь. Мне пришлось сюда мастера по нечисти привезти, из Богоявленского. А то потом правда наружу выплывет, и люди спросят – почему ничего не делал. И что я отвечу?

– Может, тогда лучше ему все рассказать?

– И ты думаешь, он охотиться не станет?

– Я не хочу больше с тобой спорить – делай что знаешь.

Брат Арсентий отступил на пару шагов и, когда на двор вышла молодая женщина с длинной косой и траурным убором на голове, сделал вид, что только подходит.

– Здравствуй, хозяюшка, – поклонился послушник.

– И тебе здоровья, божий человек. – Она посмотрела на Арсентия, и его сердце забилось быстрее, столь глубокими были ее глаза цвета весенней листвы.

– Отец Сафроний здесь?

– Да, сейчас выйдет. – Она присела на скамейку, достала из мешка наполовину законченный вышивной платок, нитки и иглу. Умелыми движениями стала покрывать ткань тонким узором. Арсентию показалось, что этот рисунок он уже где-то видел, но вот где именно, вспомнить пока не смог.

Священник вышел из дома без рясы, в рубахе, с ног до головы перемазанный сажей. Кивнул Арсентию, направился к стоящей у стены бочке с дождевой водой. «С печкой помогал», – пояснил он на ходу.

– Зимава, можно я с мальчонкой поговорю?

– Попробуй, – пожала она плечами. – Только он почти не разговаривает, тем более с чужими.

Послушник присел на корточки рядом с Миклошей, мастерившим из чурбачков то ли город, то ли крепость. Казалось, мальчик не видел ничего вокруг. Арсентий попробовал позвать по имени, но тот не отреагировал. Тогда послушник залез в холщовую сумку, переброшенную через плечо, достал замотанную в тряпочку свирель из рябины, заиграл тихую мелодию. Вначале мальчишка не обращал внимания, но потом поднял вихрастую голову, посмотрел на послушника. И улыбнулся – широко, искренне, во весь рот.

– Красиво! – говорил он как будто через силу.

– Нравится? – Послушник опустил свирель. – Хочешь, научу?

– Хочу.

– Договорились, – тепло улыбнулся Арсентий в ответ. – А ты мне расскажешь, что случилось, когда ты отца своего в последний раз видел, идет?

Глаза мальчонки расширились, и послушник испугался, что тот опять замолчит.

– Я обещал, что никому не скажу.

– Мне можно. Мы же друзья, да?

– Да, – не сразу, но все-таки согласился Миклоша. – Он сказал, что забрал батю в Ирий. И ему там хорошо. Он сказал, что и меня потом в Ирий заберет. И что мне там тоже будет хорошо.