Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3

Глава 106. С чего же начать поиски учителя?

‒ Погиб, потому что впал в безумие? – медленно повторил стражник и хмыкнул. – Совершенствующийся, что ли?

– Угу.

– Такой юный, а уже сюда загремел. Какая несправедливость.

Солдат притворно улыбнулся. Многие люди рождаются на свет без особых способностей, не обладают достаточной мудростью и не могут совершать великих дел; и когда подобные личности принимаются насмехаться над даосскими совершенствующимися, они уподобляются той самой лисе из басни про виноград – самим не дано, вот и высмеивают.

– Но душа-то твоя, как я погляжу, какая-то неправильная. Нечистая.

Великий мастер Хуайцзуй наложил на Мо Жаня заклинание, которое скрывало его духовную силу и позволяло общаться с другими душами, поэтому стражник не мог его раскусить. И все же что-то настораживало солдата. Он неспешно опустился обратно на стул и закинул ногу на ногу, а затем извлек из выдвижного ящика мерную линейку иссиня-черного цвета.

– Линейка обмера злодеяний, – пояснил он торжествующим тоном, хотя причин для радости у него, в общем-то, не было: линейка ему даже не принадлежала. Впрочем, как известно, чем ниже чин, тем больше хочется поважничать.

Стражник шлепнул линейкой об стол, поднял на Мо Жаня глаза и сказал:

– Протяни-ка руку и дай мне измерить твои, так сказать, прижизненные заслуги.

Озадаченный Мо Жань промолчал.

Прижизненные заслуги? Да после этих измерений стражник арестует его и отправит прямиком к владыке Яньло, который мигом сотрет его в порошок!

Впрочем, деваться Мо Жаню было некуда, все взгляды были направлены на него. Оставалось лишь со вздохом высвободить одну руку и, придерживая фонарь другой, протянуть ее солдату.

Стоило стражнику приложить линейку к запястью Мо Жаня, как из нее тотчас послышались ужасающие, пронзительные вопли. Под звуки горестных стенаний тысяч и тысяч голосов на черном дереве линейки, бурля, проступила свежая кровь. Голоса кричали:

– Даже после смерти не успокоюсь…

– Мо Вэйюй, чтоб тебе вечно не видать перерождения!!!

– Отец! Матушка! Сукин ты сын, да за что? За что?!

– Не надо… Умоляю, не надо…

Мо Жань побледнел как полотно и резко отдернул руку.

Стражник же впился ему в лицо свирепым взглядом и какое-то время не отводил глаз, но потом все-таки опустил голову и посмотрел на линейку.

Она уже перестала светиться алым, и кровь тоже куда-то исчезла, словно и не была настоящей. На чистой, гладкой поверхности медленно проявилась строка из нескольких иероглифов: «Злодеяния непростительны. Препроводить на…»

На какой уровень? Мо Жань отдернул руку раньше, чем линейка успела закончить измерения, поэтому надпись осталась неполной.

Стражник яростно вцепился в руку Мо Жаня и со злорадством вперился ему в лицо. Он напоминал заскучавшего охотника, которому наконец удалось поймать в сети редкую птицу. Его ноздри алчно раздувались, глаза азартно блестели, побрякушки на стрелах раскачивались и звенели.

– Не шевелись! Я измерю еще раз.

Сгорая от нетерпения, стражник с жадностью вцепился в руку юноши, и на его лице отразилось радостное предвкушение грядущего повышения.

Глубоко вонзив ногти в кожу на запястье Мо Жаня, он подтащил его ближе и с остервенением помешанного снова прижал к его руке линейку обмера злодеяний.

Если ему удастся распознать душу, достойную самого нижнего, восемнадцатого уровня преисподней, это будет его огромной заслугой. Он сразу получит повышение, его переведут на другую должность, и больше не придется целыми днями торчать у этих ворот, ведя учет нескончаемым новоселам царства мертвых.

– Давай-ка, измеряй, хорошенько измеряй!

Линейка обмера злодеяний вновь вспыхнула алым. С нее опять закапала кровь, и воздух огласили душераздирающие крики. Сила ненависти тысяч невинно убиенных была столь велика, что линейка едва не сломалась пополам.

– Ненавижу…

– Как же я ненавижу тебя, Мо Вэйюй…

Лицо Мо Жаня все сильнее мрачнело. Он сжал губы в тонкую линию и опустил глаза. В тот момент никто бы не смог понять, что скрывалось в глубине его глаз.

– У тебя ни стыда ни совести!

– Сукин ты сын!!!

– А-а-а-а-а!..

Плач, вопли, проклятия и крики ненависти лились нескончаемым потоком. Вдруг в какой-то момент Мо Жань расслышал посреди хаоса голосов чей-то тихий, едва уловимый вздох.

– Прости меня, Мо Жань. Твой учитель виноват…

Глаза Мо Жаня резко распахнулись, и их наполнила горечь.

Он вновь услышал те самые слова из прошлой жизни, что Чу Ваньнин произнес перед смертью. Нежный, грустный голос вонзился в него острым кинжалом и стал безжалостно вкручиваться все глубже, будто намереваясь расколоть его душу на части.

Вскоре все звуки стихли, и линейка обмера злодеяний вернулась в спокойное состояние.

На ее поверхности снова проступил ряд мелких иероглифов: «Злодеяния непростительны. Препроводить на…»

На этот раз Мо Жань не отдернул руку, а строчка все равно осталась неполной!

Опешивший стражник провел по линейке ладонью.

– Испортилась, что ли?

Однако в тот самый миг, когда он хлопнул по ней, линейка внезапно мелко задрожала. Строка сама собой стерлась, и из черного дерева пробилось ослепительно яркое божественное сияние.

Вместо криков и стенаний изнутри послышались мелодичные звуки, подобные пению голосистых фениксов. Казалось, сами Небеса явили свою милость и даровали обитателям мира мертвых возможность услышать торжественную музыку, что раздавалась лишь под сводами Девяти небесных дворцов. Все души у врат мигом очутились в плену опьяняющих звуков; даже стражник, заслушавшись, невольно впал в задумчивость.

Лишь когда чудесная мелодия наконец затихла, солдат резко пришел в себя и вновь бросил взгляд на линейку. Новая надпись на ней гласила: «Обычная душа. Пропустить».

– Невероятно! – воскликнул стражник.

Только что ведь было написано, что «злодеяния непростительны»! Как эта душа может быть «обычной»?

Не желая сдаваться, стражник схватил линейку обмера злодеяний и принялся снова и снова прикладывать ее к руке юноши, но результат всякий раз был неизменен: сперва воздух сотрясали душераздирающие вопли, затем звучала божественно красивая музыка, и на черной поверхности линейки появлялись слова: «Обычная душа. Пропустить».

Сказать, что стражник был разочарован, – ничего не сказать. Не имея никаких оснований задерживать «обычную душу», он яростно прозвенел своими висюльками на стрелах и пробурчал:

– Видимо, ты и впрямь сюда из-за безумия попал.

Мо Жань был не меньше удивлен благосклонностью линейки. Поразмыслив над произошедшим, он предположил, что на нее повлияло заклятие мастера Хуайцзуя, и выдохнул с облегчением.

– Забирай свою бирку и катись! И так уже отнял у меня, уважаемого человека, кучу времени! Давай-давай, убирайся с глаз долой! – прикрикнул стражник.

Приказ не пришлось повторять дважды. Обхватив руками фонарь с частицами души учителя, Мо Жань уже шагнул к вратам, как вдруг глаза стражника недобро блеснули и он рявкнул:

– А ну, стой!

Сердце Мо Жаня пустилось вскачь, но на лице он старался сохранить самое невозмутимое выражение.

– Что на этот раз? – с притворной усталостью в голосе поинтересовался юноша.

Стражник дернул подбородком:

– Что у тебя в руках?

– А, это… – В голове Мо Жаня мелькнула блестящая мысль. Он погладил фонарь ладонью и с улыбкой ответил: – Это мой ритуальный сосуд, его захоронили вместе со мной.

– Ритуальный сосуд?

– Ага, он самый.

– Хм, как интересно… – Солдат с блестящими глазами указал пальцем на стол. – Положи-ка свой ритуальный сосуд сюда, и мы снова измерим твои злодеяния. Вполне может быть, что этот твой ритуальный сосуд сбил с толку линейку обмера злодеяний.

Про себя Мо Жань уже давно поносил этого тупицу последними словами, но делать было нечего. Он поставил фонарь призыва души на стол и снова с волнением протянул руку.

Предвкушая успех, стражник плотно прижал к его запястью линейку. И что же? Ряд крупных иероглифов совершенно ясно гласил: «Обычная душа. Пропустить».

Даже сам Мо Жань ничего не понимал, а уж о стражнике и говорить нечего. Пусть и с неохотой, но он махнул рукой, пропуская Мо Жаня.

Подхватив фонарь, юноша двинулся вперед по длинной мощеной дорожке меж толстых стен, туда, где мерцал луч света. За вратами взору Мо Жаня предстало призрачное царство во всей его красе.

Это был первый уровень преисподней, занимавший столь необъятное пространство, что охватить его взглядом не представлялось никакой возможности. Небо было окрашено в алый, словно на нем застыли кипучие всполохи огненной зари. Тут и там из-под земли поднимались диковинные гибкие лианы и стволы причудливых деревьев; по обеим сторонам улиц высились простые каменные дома с черепичной кровлей, а участки подальше были густо застроены более богатыми поместьями, похожими на дворцы. У самого входа в преисподнюю стояла гигантская каменная глыба с надписью: «Тела ваши вернутся в землю, а души – в царство Нанькэ». Рядом с камнем над дорогой возвышалась величественная красная арка, на которой золотыми иероглифами размером со взрослого мужчину было выведено: «Царство Нанькэ».

Так выглядел самый верхний, первый уровень, который именовался царством Нанькэ. Попав в загробный мир, души временно поселялись здесь, а спустя восемь-десять лет, получив вызов к судье, спускались на второй уровень и получали свой приговор. Мо Жань с фонарем в руках продолжал идти вперед, глазея по сторонам.

Надо признать, внешне загробное царство почти ничем не отличалось от мира живых – все те же улицы, дома и увеселительные заведения. В этом городе насчитывалось восемнадцать улиц: девять прорезали его вдоль, и девять – поперек. Куда бы Мо Жань ни посмотрел, его взгляд повсюду натыкался на призрачных жителей, которые вели себя совсем как при жизни: радостно смеялись, грустили или даже плакали от горя. Мо Жань ощущал себя так, словно очутился посреди ночного демонического шествия[1].

До него донеслись всхлипы какой-то женщины:

– Что же делать? Что же мне делать? Все говорят, будто женщину, вышедшую замуж дважды, не ждет ничего хорошего![2] Это правда? Кто-нибудь, ответьте, неужели это правда?

Рядом с ней сидела и утирала слезы молодая полуобнаженная девушка с всклокоченными волосами.

– Я вовсе не хотела ни с кем спать за деньги, жизнь заставила… – говорила она. – Пошла в местный храм, хотела пожертвовать на доску для порога, чтобы тысячи прихожан топтали ее как бы вместо моего тела и помогали мне искупать вину за мои злодеяния. А деревенский староста взял и сказал, что я должна заплатить четыреста лянов золотом и только тогда мне позволят заменить доски у порога. Мне нужны были эти деньги! Иначе разве стала бы я торговать своим телом?..

В другой стороне какой-то мужчина вслух считал:

– Четыреста один, четыреста два, четыреста три… Мы договорились, что, когда я уйду, она уйдет вслед за мной. Но я провел здесь уже четыреста четыре дня, а ее почему-то все нет! Где же она? Ох, она такая нежная и хрупкая! Неужто она заблудилась где-то по пути? А если так, то что же мне делать?

Новоприбывшие души, пока неготовые принять свою судьбу, толпились у входа в город и не ступали за арку. Зато чем дальше шел Мо Жань, тем более зрелые души попадались ему на пути – «старички», которые уже давно смирились со своим положением.

Эти вели себя намного спокойнее и уравновешеннее. Многие даже нашли себе занятие, чтобы скоротать оставшийся до вызова к судье срок.

Уже на третьей по счету улице Мо Жаня встретил большой и шумный рынок, ничуть не отличавшийся от рынков мира смертных.

В конце концов, все эти души пока не порвали со своими старыми привычками из земной жизни. Те, кто прежде смерти зарабатывал на хлеб уличными выступлениями, продолжали давать их и здесь; портнихи и в загробном мире шили одежду, а мясники, хоть и не осмеливались больше убивать животных, охотно занимались заточкой ножей и ножниц.

На рынке царило большое оживление, отовсюду доносились крики зазывал и восторженные возгласы.

Мо Жань подошел к одному из духов, который продавал пейзажи и свитки с каллиграфией. Скорее всего, при жизни ему не удалось продать ни одного свитка, поэтому он выглядел болезненным и истощенным от голода: обтянутые кожей выступающие скулы, едва не прилипающий к позвоночнику впалый живот.

Заметив присевшего перед лотком посетителя, худой и низкорослый живописец поднял на него мутный взгляд. Голос его, однако, звучал довольно живо:

– Желаете пробрести картину, господин?

– Я бы хотел, чтобы вы нарисовали для меня портрет.

– Изображениям людей, в отличие от пейзажей, всегда недостает глубины замысла, – ответил мастер с некоторой досадой. – Вот, взгляните на эту картину. Она называется «Облака над горой Тайшань»…

– Я не люблю пейзажи, – перебил Мо Жань. – Хочу, чтобы вы изобразили одного человека.

– Не любите пейзажи? – Мастер воззрился на юношу с видимым неудовольствием. – Вы очень юны, господин, а воспитывать в себе художественный вкус важно именно смолоду. Для этого вам следует почаще смотреть на прекрасные картины. Я вовсе не собирался продавать «Облака над горой Тайшань», но раз уж вы изволили подойти и заинтересоваться товаром, думается мне, вы все же кое-что понимаете в искусстве, так что готов отдать этот пейзаж деше…

– Мне нужен портрет.

Живописец молча уставился ему прямо в глаза, но переиграть Мо Жаня в гляделки ему было явно не под силу – вскоре он сдался и опустил взгляд, кипя от злости. От гневного румянца его лицо нездорового желтого оттенка даже как будто посвежело.

– Я таким не занимаюсь. Нужен портрет – цена будет в десять раз выше обычной.

– В загробном мире тоже есть деньги? – удивился Мо Жань.

– Конечно, недаром ведь члены семьи и друзья сжигают на могиле ритуальные деньги, – равнодушно ответил мастер. – Мошна туга – всяк ей слуга. Я, конечно, не из тех, кто пойдет на все ради денег, но и благородному мужу приходится зарабатывать на жизнь честным трудом. Ты мне не родственник и не приятель, возвышенной дружбы, вроде той, что связывала некогда Боя и Цзыци[3], между нами нет. С какой стати я должен трудиться для тебя бесплатно?

Дух болтал без умолку и сыпал умными цитатами, которые на плохо образованного Мо Жаня не производили никакого впечатления. Он нахмурился и произнес:

– Я только прибыл, и мне еще никто не успел нажечь ритуальных денег.

– Нет денег – нет портрета, – отрезал мастер.

Мо Жань ненадолго задумался, и ему в голову пришла одна идея. Он указал пальцем на «Облака над горой Тайшань» и сказал:

– Ладно, не хотите – не надо. Но раз мне все равно нечем заняться, может, расскажете побольше об этой картине?

Опешивший мастер тотчас сменил гнев на милость:

– Вам правда интересно?

Мо Жань кивнул и уточнил:

– Мне ведь не нужно будет платить за то, что вы поделились со мной знаниями, да?

– Не нужно, – высокомерно отозвался дух. Его лицо едва не светилось от осознания собственной важности, отчего он выглядел жалким и смешным. – Обучая, не говорят о деньгах – разговоры о них лишь оскверняют таинство передачи драгоценного знания. Человек образованный никогда не станет касаться столь низменных тем.

Мо Жань вновь закивал, отметив про себя, что, похоже, теперь догадывается, почему этот книжный червь пал так низко, что умер с голоду. Однако, хоть призрак и казался ему смешным, в душе он ему сочувствовал. Будь у Мо Жаня деньги, он бы непременно отсыпал живописцу парочку лянов.

Воодушевленный мастер тем временем снял картину с подставки и повернул ее лицевой стороной к Мо Жаню. Прочистив горло, которое совершенно в этом не нуждалось, он робким и в то же время надменным тоном заговорил:

– В таком случае я начну.

Видя, что книжный червь попался на его удочку, Мо Жань с улыбкой ответил:

– Готов внимать со всем почтением.

Глава 107. Потрет учителя

Рассказ мастера каллиграфии продлился не меньше двух страж. У Мо Жаня уже голова шла кругом от высокопарных цитат и постоянных упоминаний Конфуция с Мэн-цзы, Чжу Си и Ван Шоужэня. Он едва не уснул, пока слушал. Ему приходилось изо всех сил изображать неугасающий интерес, что оказалось весьма непросто.

Что-что, а изображать прилежного слушателя Мо Жань умел мастерски. Сперва нужно было нахмуриться и с некоторым сомнением в голосе произнести «о?», чтобы создать впечатление, будто ты пока ничего не понимаешь, но жаждешь разобраться. Через некоторое время, когда собеседник углубится в объяснения, следовало многозначительно протянуть «о-о-о…» и слегка расслабить лоб, показывая, что вот теперь мало-помалу начинаешь вникать; а в самом конце нужно было непременно вытаращить глаза и с горящими глазами выпалить «о!», дабы рассказчик понял, что лишь его мудрые наставления помогли тебе наконец постичь суть предмета.

Мо Жань нередко пытался использовать прием трех «о» на занятиях Чу Ваньнина. Жаль, что с наставником это никогда не срабатывало – всякий раз он лишь одаривал ледяным взглядом и советовал заткнуться. Зато книжный червь, которого в жизни никто не слушал с таким вниманием, под конец своей лекции едва не скакал от радости. От его высокомерия не осталось и следа, глаза искрились счастьем, и он уже начал искренне жалеть о том, что они с этим юношей не были знакомы раньше.

– Теперь я все понял, – с улыбкой произнес Мо Жань. – Взглянув на это полотно после ваших объяснений, я наконец смог осознать всю ее ценность. Поистине, этой картине нет цены.

Мастер не знал, куда себя деть от восторга. Он улыбался, счастливый, как ребенок, и казалось, будто его осунувшееся лицо и впрямь сияет.

Мо Жань впервые видел в этом городе настолько счастливого жителя. Подумав о том, что пора бы и честь знать, он поднялся на ноги и поклонился живописцу со словами:

– Время уже позднее. Пойду поброжу по округе и попробую найти себе пристанище. Наставник, если завтра вы не заняты, я приду к вам снова.

Мастер, которого вдруг назвали наставником, просиял еще ярче. Купаясь в волнах блаженства, он смущенно забубнил:

– Нет-нет-нет, разве я заслуживаю зваться наставником? Я столько раз держал экзамен, но не получил даже степени сюцая[4], так что… Эх…

– Твердость нравственных устоев и степень учености определяется не высотой положения, а чистотой души, – улыбаясь, заметил Мо Жань.

– Ты… Ты и на такие речи способен? – произнес изумленный живописец.

– Так говорил мой учитель, я лишь выражаю.

– Подражаю, – поправил живописец.

– Да? Ха-ха-ха… – Мо Жань со смехом поскреб в затылке. – Опять все напутал.

Поняв, что день клонится к вечеру и уже вряд ли кто-то придет купить картины, мастер принялся собирать свой скарб в корзину и вещевой мешок со словами:

– Годами прозябаю здесь среди недалеких, нет ни одного, с кем можно было бы вести приличную беседу. Конечно, говорят, что это только у темного люда дружба корыстна и приторна, будто сладкое вино, а у благородных мужей – легка, как вода, но ведь еще сказано, что при встрече с родственной душой и тысячи чарок будет мало, и я думаю…

Поняв, что книжный червь сейчас опять напустит на себя ученый вид и примется сыпать цитатами, Мо Жань с улыбкой перебил:

– Наверное, вы думаете вот что: «Время уже позднее, не лучше ли нам найти какое-нибудь местечко, где можно пропустить по чарке?»

– А, точно-точно, не угодно ли выпить для поднятия настроения?

– Угодно, – кивнул Мо Жань. – Вы угощаете, наставник.

Живописец лишь красноречиво промолчал.

На засаленном столике стояло блюдце с десятком рассыпанных в крошку орешков арахиса и две чаши, наполовину наполненные неважным слабым вином. Кабачок освещала всего одна убогая свеча. Безобразный лицом хозяин вытирал за стойкой треснутую миску.

– Местечко, конечно, несколько захудалое, – виноватым тоном отметил живописец, – но для меня никто не сжигает ритуальных денег, поэтому мне по карману всего парочка здешних заведений. Это еще не самое плохое…

– Здесь очень славно. – Мо Жань взял свою чашу и внимательно ее оглядел. – Неужели души тоже могут есть и пить?

– Все это – просто иллюзия, как подношения мертвым.

Мастер положил в рот орешек, но с тарелки орешек не исчез.

– Видите? – сказал он. – Как-то так. Позволяет ощутить вкус.

Мо Жань хладнокровно опустил чашу с вином обратно на стол. Он не был настоящим духом, и, если бы притронулся к здешней еде, обман бы тут же раскрылся.

После пары чарок душевное состояние живописца заметно улучшилось. Поболтав с Мо Жанем еще немного, он вдруг спросил:

– Скажите-ка, молодой господин Мо, а чей портрет вы хотели? Возлюбленной?

– Нет-нет, – замахал руками Мо Жань. – Своего учителя.

– Ах! – воскликнул изумленный мастер. – Сколько лет торгую в этом городе, еще ни разу никто не просил изобразить своего учителя – всем подавай только красавиц да красавцев. Ваш учитель что, так хорошо к вам относился?

Чувствуя, как сердце вновь начал жечь стыд, Мо Жань ответил:

– Хорошо, очень хорошо.

– Тогда все ясно, – кивнул мастер. – А для чего вам его портрет?

– Чтобы найти моего учителя.

Живописец снова ахнул и с изумлением спросил:

– Он тоже здесь?

– Угу, – ответил Мо Жань. – Я слышал, что умершим приходится провести в царстве Нанькэ восемь-десять лет. Я очень беспокоюсь за учителя и хочу найти его, чтобы мы держались рядом.

Мастер даже не подумал поставить его слова под сомнение и несколько растрогался. Какое-то время он молча раздумывал над чем-то, а потом со вздохом произнес:

– В наши дни редко встречается столь крепкая привязанность между учеником и учителем. Так и быть! Помогу вам, молодой господин Мо!

С этими словами он поднялся и пошел к своей корзине. Порывшись, извлек оттуда коробочку с кистями и тушью.

Обрадованный Мо Жань без конца благодарил живописца и даже спросил его имя, про себя решив после возвращения в мир живых сжечь для этого нищего духа побольше денег, одежды и прочих ценных вещей.

Оживленно беседуя, растроганный мастер и воодушевленный юноша расстелили на столе лист бумаги и растерли тушь, однако, когда настало время приступать к работе и описать своего учителя, Мо Жань понял, что не может подобрать слов.

– Мой учитель… Ну, он… – Мо Жань сжал кулаки и постучал ими по коленям, но не выстучал ни одной дельной мысли.

Прошло немало времени, прежде чем растерявший все красноречие юноша наконец выдавил:

– В общем, он очень красивый. Так и нарисуйте.

Живописец уставился на него в упор.

– Рисуйте, чего вы? – поторопил Мо Жань.

– Как именно он красив?..

– Чего тут непонятного? Красивый, и все. Нужно так и нарисовать, чтобы было красиво.

– Я знаю, что нужно красиво, но… Ладно-ладно, просто скажите, какое у него лицо?

– Лицо? – растерянно повторил Мо Жань. – Да лицо как лицо.

Живописец начал злиться.

– Ну какое оно по форме? Овальное, как тыквенное семечко? С заостренным подбородком, как орех миндаля? Может, узкое и вытянутое? Или почти круглое, как гусиное яйцо? Скажите хоть что-нибудь!

– Я в этом во всем не разбираюсь. Оно просто очень изящное.

Мастер продолжал молча взглядом прожигать в нем дыру.

– Ладно, можете взять за образец мое лицо, по форме они у нас не сильно отличаются, – сдался Мо Жань.

Живописец только промолчал в ответ.

Потом спросил:

– Какие у него глаза?

Однако прежде чем Мо Жань успел открыть рот, мастер поторопился добавить:

– Только не надо говорить, что «глаза как глаза».

– Да понял я, понял, – отмахнулся Мо Жань. – Его глаза, они… Э-э-э, как бы их описать? Смотрят грозно, но и… по-доброму. Взгляд холодный, равнодушный – и в то же время мягкий и теплый.

Живописец швырнул кисть на пол и яростно воскликнул:

– Не могу я так рисовать! Идите и ищите кого-нибудь другого!

– Не надо так! – Мо Жань поспешно удержал его за руку. – Никто не сможет написать портрет учителя лучше вас.