Петруша Рокамболь

I

В двенадцать лет он уже был большим фантазёром, этот Петруша. В эти годы он особенно увлекался Майн-Ридом, Густавом Эмаром, Купером, Понсон дю-Террайлем. И любил воображать себя красивым отшельником «Красным кедром», неустрашимым исследователем диких пустынь, всегда среди опасностей, среди приключений. Под впечатлением «Похождений Рокамболя» он нередко воображал себя и обольстительным жуликом. Он был единственный сын своих родителей, и до поступления в гимназию его детство текло в одиночестве. Может быть, эти-то одинокие игры и изощрили его фантазию до болезненности, ибо товарищей игр, так необходимых в детском возрасте, ему приходилось лишь воображать. Может быть, в силу того же одиночества его и потянуло так необузданно к чтению.

А ко времени поступления в гимназию сложилась уже привычка играть одному, пользуясь лишь условиями собственной фантазии. Не хватало умения ладить с новоявленными товарищами, а это опять-таки невольно толкало к одиночеству.

И с каждым годом он всё более и более уходил в свой сказочный мир. В зимние, долгие вечера, когда он засыпал, утомлённый суетою дня, его детскую кроватку окружали, таинственно выдвигаясь из сумрака, целые вереницы лиц. Хитро скалили зубы похожие на маски лица индейцев, с разноцветными перьями у темени. Скрестив на груди руки, мрачно вглядывался в зловещую даль морской разбойник. Адски хохотал бесстрашный Зверобой, потрясая широким, кривым ножом. Крался вдоль стенки обольстительный Рокамболь в чёрных шёлковых чулках и с изящным кинжалом у пояса.

Плотнее прижимаясь к подушке пылающей, отяжелевшей от видений головой, Петруша, наконец, засыпал. И всё-таки видел сквозь дымчатый сумрак дрёмы. Вот отважного золотоискателя-португальца, дона Хозе-Марию-Сальвадора, сонного, окружили команчи, хитрые, как шакалы, неслышные в движениях, как тигры в возвышенностях Корро. И, весь вздымаясь с подушек, Петруша бормотал заплетающимся языком:

– Скорее берите ваш штуцер, дон Хозе, скорее ваш штуцер!

И от сильных жестов падал с кровати на пол, пугая мать.

Его звали Петруша Баранов, этого мальчика; но в эти годы, когда его никто не видел, он любил подписываться так:

Пётр-Симон-Барандос, капитан вольных стрелков Техаса.

Или ещё так:

Натипак-Ртеп-Вонараб.

Изорвав бумажку с таким росчерком в мелкие клочки и весь розовый от счастливой выдумки, он всё-таки бежал к матери и возбуждённо сообщал ей:

– Мама, угадай, что это такое значит: Натипак-Ртеп-Вонараб?

– Ничего не пойму, – недоумевала мать.

С хохотом он кричал:

– Натипак Ртеп Вонараб – это значит – капитан Пётр Баранов, если прочитать каждое слово наоборот. Правда, хорошее имя для капитана вольных стрелков Техаса? Ртеп Вонараб? Мамочка!

Какова была сила воображения у крошечного Петруши, можно судить по следующему случаю.

Однажды, когда Петруше было всего восемь лет, мать как-то прошла мимо него в то время, как он таинственно крался из одного угла детской в другой. Петруша горько и безудержно расплакался.

– О чём ты? – обеспокоенно бросилась к нему мать.

– Да… о чём… – горько хмыкал носом и губами Петруша. – Сейчас ты спугнула целое стадо антилоп… а я три дня… не ел…

– Милый! Котик мой! – мать осыпала щёки Петруши поцелуями, тормошила его за плечи, прижимала его к груди. – Милый! Котик! Ведь ты сейчас кушал телячью котлетку! Хочешь, я сделаю тебе твою любимую яичницу?

– Не х… не х… хочу! Вяленую анти… анти… лопу… х… хочу! – плакал Петруша.

Ах, как вкусно мясо антилопы, слегка провяленное на солнце и затем хорошо просушенное под седлом техасского наездника! Ах, какая же яичница может сравниться с этой снедью!

Петруша плакал долго и горько. Мать хотела утешить его.

– Ну, позабудь об антилопах, ну, голубь мой! Вон взгляни: под кроватью тапир!

Но Петруша не унимался.

– Тапи… тапиры живут не под… кроватью, а в камы… в камышах!

– Ну вот в камышах под индейской пирогой тапир! Взгляни же! – утешала его мать.

Петруша перестал плакать, хотя в его горле что-то прыгало.

– Дай шту… штуцер! Мамочка!

В третьем классе, когда пришлось усиленно работать над алгеброй, над латинским языком, и надо было во что бы то ни стало одолеть букву ять, Майн-Рид и Эмар забылись, и фантастические образы потухли у детской кровати, как догоревшие свечи. Смерклось в детской.

По ночам Петруше стали сниться переэкзаменовки – тонкие, как лезвия ножа, женщины, со сморщенными жёлтыми лицами и длинными языками, похожими на жало. Стали сниться двойки. По утрам он иногда говаривал матери:

– А я, мамочка, сегодня опять видел во сне двойку по алгебре!

По врождённой привычке пожимая худенькими плечами и покачивая головою, он добавлял:

– Эх-ма, плохо моё дело! Эх-хе-хе-хе!

А ночью опять приходили к изголовью переэкзаменовки с тонкими сплюснутыми лицами.

Они покачивались возле на каких-то зловеще-скрипучих качелях, высовывали жалоподобные языки и перехихикивались короткими, но сердитыми смешками. Точно стая змей ползла в пересохшем, шуршащем валежнике.

Дразнили Петрушу, жалили, щекотали тело холодными пальцами эти назойливые призраки.

За недосугом, под вечным страхом провала на экзаменах, пришлось оставить все книги, кроме учебников, и за три, четыре года Петруша, пожалуй, поотстал в развитии. И тут, когда Петруша посещал уже последний класс гимназии, а его верхняя губа матово оттенилась тонким пушком, над городом разразились события, одно другого головокружительнее, пробудившие из оцепенения сознание Петруши, завороженное скучными учебниками.

Чтобы не отставать от товарищей, Петруше вдруг, нежданно-негаданно, пришлось бастовать. Затем – посещать бурные митинги. Спорить, нападать и защищаться. И, наконец, услышать об экспроприации с революционными целями в губернском казначействе их городка.

Пришлось, и опять-таки наспех, наскоро, познакомиться при помощи пятикопеечных брошюрок со всевозможными политическими партиями, и речь Петруши запестрела ранее неслыханными терминами.

«С.-р.», «с.-д.», «платформа», «товарищ», «шпик», «произвол» – без труда научился выговаривать язык. Сердце зажглось так безудержно новыми симпатиями и новой ненавистью, и задремавшая под скучный шелест учебников фантазия проснулась от грохота событий. Само собой разумеется, что былые страхи перед переэкзаменовками исчезли, яко дым. Захотелось невероятных дел, подвигов, приключений, когда-то давным-давно пережитых в детстве в фантастических битвах с команчами, в сказочных охотах за черепами.

Как-то встретившись в большую перемену с восьмиклассником Верхолётовым, который носил очки и поэтому считался лучшим толкователем Бебеля, Петруша спросил его:

– Надеюсь, в твоих жилах течёт самая настоящая кровь, а не маниловские слюни?

Верхолётов кивнул головой.

– Надеюсь. А что такое?

– У нас проектируется маленькое дельце, – хмуро сказал Петруша и слегка побледнел.

– Оно обмозговано партией? – осведомился Верхолётов почтительно.

Петруша опять чуть-чуть сконфузился и по привычке пожал худенькими плечами.

– Нет, оно задумано одним лицом за свой страх и совесть!

На его щеках выступил слабый румянец.

– У-гу, – поддакнул Верхолётов, сжав губы трубкой. – И я могу понадобиться на это дело? – спросил он затем.

А Петруша весь точно воспламенился. Стукнув себя в грудь кулаком, со слезами на глазах и с дрожью в голосе он выкрикнул:

– Не всё же нам быть кисейными барышнями революции! Люди гибнут, жертвуют собой, а мы… мы…

Он не договорил, задохнувшись, и пошёл прочь от Верхолётова, застыдившись выползших из глаз слёз.

– К чёрту кисейные мармелады! – думал он. – К чёрту!

Домой возвратился он возбуждённый, как и всегда в эти последние дни, точно ужаленный самыми невероятными замыслами, поминутно загораясь необузданною грёзою. Два дня, однако, он боролся с соблазном, видимо, каким-то инстинктом чувствуя смертельную опасность. Но боролся не напряжённо. Сердце в эти минуты мечтаний билось так благородно, а молодая грудь так непреодолимо рвалась к самой кипучей жизни и к самым невероятным приключениям, что отнестись к задуманному критически прямо-таки не приходило в голову.

Инстинкт замолчал, испепелённый пылкостью фантазии. Петруша решился действовать и послал к Верхолётову с горничной Наташей записку следующего содержания:

«В борьбе обретёшь ты право своё».

«Дорогой товарищ! Приходи сегодня ко мне в семь часов вечера попить чайку. Один на один я изложу тебе некоторый замысел одного лица, если в твоих жилах кровь, а не клюквенный морс. Жду!

Твой П.Б.»

Отправив письмо, он долго бродил у себя в комнате, возбуждённо потирая холодеющие ладони. В его голову толкалось:

«А ведь это начало самого настоящего заговора? Значит, я заговорщик? Да?».

И румянец вспыхивал на его щеках. Наполовину – от удовольствия, наполовину – от жуткости.

Наташа вернулась с ответом не скоро, и Петруша, весь сгорев от ожиданий, вырвал из её рук ответную записку, едва не свихнув ей пальцы. Вот что писал в ответ Верхолётов своему другу:

«Пролетарии всех стран, объединяйтесь!»

«Товарищ! Ты знаешь, что я принципиально против всяких бурных выступов. Придти же к тебе пить чай не могу, так как отозван на шоколад к Образцовым. Понятно, мою записку предай пламени.

Твой Т.В.»

«Трус, – подумал Петруша, дочитав до конца записку Верхолётова, – шоколад Бормана, а не сознательный гражданин!»

И в его глазах выступили слёзы досады, беспомощности и тоски.

Ночью ему снились тёмные коридоры, в которых он блуждал одинокий, всеми покинутый, со слезами на глазах и коротким кинжалом у пояса. А утром, едва раскрыв глаза, он медленно процедил сквозь зубы:

– Карамбо! Как всё на свете мелко, ничтожно и пошло!

Но Верхолётов оказался не трусом.

Осведомившись при встрече о замысле «одного лица», иначе сказать – Петруши, он, действительно, сперва широко раскрыл глаза. Но затем свернул губы трубкой и выговорил:

– У-гу. В самом деле не бланманже у нас вместо сердца. Я согласен!

– Ты? – всокликнул Петруша, точно поражённый громом, в свою очередь. Верхолётов усмехнулся одною половиною губ.

– Я, Тарас Верхолётов! – выговорил он скромно, но твёрдо.

– Ты – благородное сердце! – совсем задохнулся Петруша. И крепко пожал его руку.

II

Старухи Лярские – Дарья Панкратьевна и Глафира Панкратьевна или, как они звали друг друга, Дашок и Глашок, – приходились двоюродными тётками Петруше. Жили они на окраине города в собственном каменном домике, низеньком, заново выкрашенном в мутно-кофейный цвет, с весёлыми зелёными ставнями. Домик стоял на обширном пустынном дворе, с полуразрушенной теплицей в глубине, по плоской черепичной крыше которой Петруша некогда так любил путешествовать, мысленно называя тогда эти свои путешествия восхождением на вулкан Чимборозо. Высокие заросли лопухов казались ему тогда вигвамами враждебных индейцев, а кустики белых акаций у забора – снежными вершинами горделивых Анд.

Кроме старух Лярских, в захолустном домике этом проживали: старая кухарка Федосеевна, с волосатой бородавкой на нижней губе, облезлый попугай «господин Кро», чёрная, с седеющей мордой такса «Помадка», кривоногая, с кровавыми жилками на зрячем глазе, и толстый кот «Мурза-Мурзу», всегда довольный собой, всегда с достоинством щурившийся на весь белый свет. И к этому-то домику в четверг, на Фоминой неделе, в девять часов вечера и отправились: Петруша, Верхолётов и шестнадцатилетний мальчик из булочной Гринька, внук Федосеевны.

Заговор «одного лица», то есть Петруши, именно и заключался в том, чтоб совершить экспроприацию у старух Лярских. Деньги, добытые экспроприацией, конечно, должны были пойти на общее великое дело, и все трое, кроме того, перед выступлением в поход дали торжественную клятву совершить экспроприацию, не проливая ни единой капли крови.

– Разве мы разбойники? – недоумевающе спрашивал Петруша сообщников, – и нам ли пристала кличка хищников?

Однако экспроприации с голыми руками не совершишь, и все трое, ради острастки обитателей захолустного дома, всё-таки вооружились, если не «до зубов», то всё же весьма прилично. Петруша и Верхолётов опустили в свои карманы револьверы тульского происхождения, но сделанные под «Смита и Весона», а Гринька подвесил к своему поясу финский нож. И все трое, прежде чем вооружиться, подолгу разглядывали каждый своё оружие и даже обнюхивали его деревянные части, словно недоумевая, уж на самом ли деле в их руках находится столь опасное оружие, или же всё это им лишь снится в волшебном сне. Кроме оружия, Петруша и Верхолётов положили в карманы своих курток каждый по чёрной атласной полумаске. Прежде чем предстать перед обитателями пустынного дома, и Петруша, и Верхолётов, конечно, должны были надеть на свои лица маски, ибо старухи Лярские хорошо знали и Петрушу, и Верхолётова, и их вид без этих масок не устрашил бы даже благодушных старух. Гриньке же, к его сожалению, в полумаске было окончательно отказано, ибо наличность кассы заговорщиков позволяла им раскошелиться лишь на две маски. Взамен же маски ему было рекомендовано красиво прятать нижнюю часть лица в тёмно-лиловый гарусный шарф, который подарил ему ради торжественного случая Петруша, и поглубже нахлобучивать на самые глаза тёмную широкополую шляпу, добытую заимообразно Верхолётовым.

– Надвинь на самые глаза шляпу, – делал ему перед зеркалом позу Петруша, – вот так. Спрячь нижнюю часть лица в шарф! Великолепно! Правда, Тарас, он похож теперь на Парижского апаша? – справлялся он у Верхолётова.

Впрочем, и роль, возлагаемая на Гриньку, была не столь ответственна, по сравнению с ролями его сообщников. Он должен был стоять на часах против дома Лярских в то время, как Петруша и Верхолётов идут работать в самых недрах этого дома.

– И смотри в оба глаза, чтобы кто не вошёл во двор, – учительски натаскивал лупоглазого Гриньку Петруша. – Слышал? Чтобы и мышь не проскочила!

– Н-да, – кивал тот подбородком, пуча наивные серые глаза.

– А если кто войдёт в то время, когда мы будем… оперировать в дому, – подыскивал Петруша выражение, подходящее случаю, – слышал? ты точас же крикни совой! Слышал? Или лучше ему завыть шакалом? – озабоченно справился Петруша у Верхолётова.

Верхолётов склонил на бок голову и свернул губы трубой, что всегда выражало у него недоумение и колебание.

– Гы-гы-гы, – вдруг прыснул Гринька, я ни по-совину, ни по-шакальи кликать не умею! Гы-ы… – опять раскололся он.

Верхолётов поставил голову прямо и тоном приказания выговорил:

– Нет, пусть он просто свистнет резким металлическим свистом!

Приложив к губам два пальца, Гринька вдруг свистнул, и так зверски, что и Петруша, и Верхолётов зажали уши.

– Это я умею… Гы-ы-и… – всё радовался чему-то Гринька.

– Но тактично ли нам подражать агентам полицейского произвола, вот таким свистом? – опять озабоченно осведомился у Верхолётова Петруша.

– Отчего же? – хмуро пожал плечами Верхолётов. – Истолкуй это как военную хитрость ради торжества дела. Ведь наводнял же Наполеон Россию фальшивыми бумажками? Вспомни историю!

– Пожалуй, – пожал плечами и Петруша.

И все трое они, наконец, двинулись в путь. Гринька, видимо, на всё происходившее смотрел как на наивную забаву и игру, и по дороге с его губ то и дело срывался добродушный, какой-то телячий смешок:

– Гы-ы-и!

Но Петруша и Верхолётов были мрачно сосредоточены. В успех и безнаказанность предприятия они оба верили свято. Каких страхов можно ожидать от трёх безоружных старух, одного попугая, одного кота и одной дряхлой таксы, зубы которой давно уже выкрошились от конфет? Нет, страха оба они не ощущали, но им было приятно сознавать, что вот и они оба что-то взяли от тяготы теперешней жизни и добровольно возложили на свои плечи. Они видели в себе героев, – это верно. Но они точно так же и прежде всего видели в себе и добровольную жертву – это тоже совершенно справедливо.

«Мы не кисейные барышни, вот поглядите на нас, – с восторженными слезами в горле думал Петруша, – вот мы приняли на себя самую чёрную работу, как мусорщики, и не морщим лиц наших!»

– Ведь правда мы теперь не флёрдоранжевые бутоньерки, чтоб их чёрт побрал? – спрашивал он у Верхолётова вслух, и тот кривил губы в тяжкой усмешке, чувствуя под сердцем что-то огромное, придавливающее его, испепеляющее до ничтожества, почти до небытия. И поддакивал кивком подбородка:

– У-гу!

А Петруше как-то само собою приходило ещё в голову, что не дурно было бы, если бы им, всем троим, ради настоящего случая, была присвоена особая форма, таинственная, хотя и простенькая, и по которой посвящённые могли бы признать в них именно то, что они собою в этот миг представляли.

«Если бы на всех нас были надеты простенькие чёрные куртки с бархатными отложными воротниками, – мечтал Петруша, – на плечах же бархатный квадратный погончик, вроде как у студентов-технологов, но обшитый кругом серебряным галуном и с серебряным же изображением в середине мёртвой головы, как эмблемы мужества и непреклонной воли…»

И под эти грёзы шагалось так легко, свободно и бесстрашно.

В трёх шагах от дома Лярских все трое, однако, вдруг остановились и перевели дух.

Из мутного ли сумрака тихой захолустной улицы, с неба или из-за неведомых пределов – на них будто что-то глянуло – страшное, дикое, дышащее смертью, мраком и холодом.

По спинам всех троих скользнули будто мокрые змеи. Они даже замешкались было в нерешительности, вдруг ощущая жестокую окаменелость в мышцах. Но Верхолётову было стыдно сознаться в своих ощущениях Петруше. Точно так же Петруша устыдился Верхолётова. А Гринька просто не умел разобраться в осадивших его чувствах, и по простоте душевной думал, что, может быть, такие ощущения всегда сопровождают самые интересные игры. Ведь страшно же было ему в детстве прятаться в тёмной комнате? А разве прятки неинтересная и плохая игра?

И урезонив себя так, он вдруг коротко и весело заржал, как молодой жеребёнок, выпущенный из тёмного стойла на майское солнце.

– Гы-ы-и…

И этот внезапный смех сразу же отогнал жутких чудовищ, выглянувших из-за туманных далей. Душные туманы будто прорезало бодрым и свежим лучом.

Петруша сделал несколько шагов, полуоткрыл калитку во двор Лярских и тихо спросил, пытаясь уже улыбнуться:

– И что же, мы начнём? Да?

– Гут! – выговорил Верхолётов и вдруг добавил: – отступают только трусы!

Добавил он это собственно для самого себя, чтобы заглушить последние остатки страха в своём сердце. Но Петруша принял это за намёк на то ощущение, которое так властно охватило его минуту назад. Может быть, Верхолётов успел что-то подметить на лице Петруши? Ужели да?

Он горделиво выпрямился и широко распахнул полотно калитки.

– Да будет так. Позор трусам! Отступлению радуются только мерзавцы! – произнёс он, в свою очередь, не без пышности.

– Гут, – тихо кивнул Верхолётов. – жэ сюи прэ! – добавил он по-французски. – Ком тужур!

Его толстоватые губы раздвинула улыбка. Он хотел казаться беззаботным, как молодой жуир, как богатый мот.

– Кабалеро! – почти с улыбкой повернулся он затем к Гриньке, – а вы станьте вот здесь, будьте любезны, и если в этом переулке появится чья-либо предательская тень, свистите во всё горло, благо горло нам Господь Бог дал, презевластое! Ну-с, Кабалеро! Будьте любезны! Станьте именно вот здесь!

Лицо Верхолётова в эту минуту показалось Петруше столь великолепным, столь блестящим изысканным хладнокровием, что его сердце ущемила чёрная зависть.

Наскоро, боясь стать вторым, он подумал про себя, точно прочитал в книжке: «но молодой человек с бледным и благородным лицом всё-таки первый с дерзкой смелостью переступил порог предательской таверны» и прошёл через калитку во двор Лярских, опередив Верхолётова, высоко подняв голову.

III

Мягкий сумрак вкрадчиво струился во дворе весь в прозрачных шелестах, в ласковых вздохах. Кусты акаций будто томились у заборов, вырисовываясь воздушными намёками. Сквозь щель в зелёной ставне пробивал свет и ложился на бархатной зелени подорожника. Припав к этой щели глазом, Петруша сообщил Верхолётову:

– Они здесь обе. И Дашок, и Глашок. Сидят в столовой. Глашок вышивает туфлю, а Дашок нюхает табак. Вот никогда не знал, что Дашок занимается нюханьем табаку! – удивился он. И опять припал глазами к щели. Теперь он увидел и попугая «господина Кро», и «Помадку», мирно дремавшую на гарусной подушке, и кота «Мурза-Мурзу», щурившего светящиеся фиолетовые глаза.

– Всё благополучно? – справился у него Верхолётов, чувствуя тонкий холодок в пальцах.

– Всё благополучно! – ответил Петруша и оторвался от окна. Поспешно он надел затем на своё лицо чёрную полумаску, желая и в этом опередить Верхолётова.

Верхолётов и в этом последовал его примеру.

– Начнём, когда так, оперировать, – ободрил он Петрушу снисходительно.

Петруша пожал плечами и двинулся к чёрному крыльцу. По заранее и строго обдуманному плану прежде всего они должны были запереть снаружи на замок дверь чёрного хода. Железные кольца в косяке и в полотне двери здесь имелись, требовалось, значит, лишь захватить с собою замок и ключ. А тогда они должны были позвонить у парадного хода. Дверь отворят, конечно, к ним выйдет Федосеевна. И Верхолётов тотчас же арестует её тут же у парадного хода. А Петруша пройдёт к старухам Лярским и довершит дело. «Конечно, не проливая ни капли крови!» – как торжественно клялся он. И, подойдя к чёрному ходу, Петруша выполнил первый пункт строго обдуманной программы. Замок щёлкнул под рукою Петруши, дверь замкнулась. Двигаясь у самых стен, с чёрными масками на лицах, они оба поспешно обогнули дом и снова застыли у парадного хода, вдруг как-то странно насторожившись. Выполнение первого пункта программы точно внезапно перевоплотило их, сделав их вещью в чьих-то руках, жалкими автоматами, подчинёнными не собственной своей, свободной воле, а навязанной им машине, скрытой бездушной пружине. И, застыв у парадного хода, они внезапно поняли это своё перевоплощение и жутко испугались его. Но они хорошо поняли в ту же минуту, что им уже и не уйти от предначертанного, – как не уйти от мокрых объятий волн щепке, подхваченной бурным потоком.

Влачась между новых ощущений, чувствуя свою беспомощность, но желая показать себя всё ещё господином своих дел, Петруша вдруг улыбнулся бледной, точно нарисованной на его губах чем-то чужим, улыбкой и высокомерно спросил Верхолётова:

– Ну-с?

– Ну-с? – ответил и ему Верхолётов. И глухо добавил:

– Кто же из нас будет звонить в эту дверь?

– Да я, – снова неестественно улыбнулся Петруша совсем не своею улыбкой, пожимая плечами. И сильно надавил кнопку. Обострённым слухом он услышал свой звонок, жалко занывший где-то далеко от двери. Вероятно, на кухне.

В голову Петруши точно ударило что-то тяжкое, обдав его мозг словно гарью. Верхолётов шепнул ему:

– С-с-с…

И Петруша ещё раз почти с отчаянием надавил звонок. Опять точно завыла, гневно заплакала медь. Хрипло залаяла «Помадка». Крикнул чей-то голос, и зашуршали поспешные шаги.

– Это вы? – послышалось из-за двери весьма приветливо и радушно.

И в прорезе отворяемой двери показалась крупная волосатая бородавка на сморщенном желтовато-синем лице Федосеевны.

Петруша поспешно рванул к себе эту дверь. Верхолётов схватил Федосеевну за руку.

– Ни с места! Молчание! – выговорил он, выхватывая из кармана револьвер и потрясая им над плечом старухи.

Федосеевна спустилась на ступени крыльца, зажимая виски.

– Батюшки… ба… ба… – шептала она. Её глаза сделались стеклянными и мутными.

– Молчание! – ещё раз пригрозил ей Верхолётов строго.

И тотчас же дружелюбно потрепал её по плечу и добавил:

– Не бойтесь, мы не сделаем вам ничего худого. Мы только возьмём немного денег у Лярских…

– Ба… ба… ба… – шептала старуха и раскачивала головой.

Петруша быстро прошёл мимо неё из комнаты. В прихожей кубарем под его ноги подкатилась с неистовым лаем «Помадка», но, обнюхав его колени, вдруг замолчала. Снова залаяла, косясь на его маску, но уже совсем без злобы. И даже, хотя и презрительно, повиляла хвостом.

– Кто там? – послышалось из столовой.

Петруша вынул из кармана револьвер, поправил на лице маску и в два шага переступил порог столовой.

– Ни с места! Молчание! – произнёс он, делая свой голос хриплым и грубым, совершенно так же, как он произносил эти слова дома, разучивая перед зеркалом свою добровольную роль.

– Ни с места! – повторил он свой окрик.

Впрочем, старухи и без того не двигались, словно замерев в своих креслах. Глашок уронила на пол своё вышиванье. Дашок истерично моргала обеими веками. Только кот, презрительно щурясь, едва удостоил окинуть ленивым взором странного и грозного посетителя.