- -
- 100%
- +
– Действую именем партии! – грозно заявил Петруша. – Мне надобны ваши деньги, сколько их у вас найдётся! Все без утайки! Повинуйтесь, ибо сопротивление бессмысленно! – высыпал он целым порохом.
Старухи безмолвствовали. Ластясь к коленам старух, совсем радостно лаяла «Помадка», точно хотела разоблачить перед хозяйками тайну пришельца.
«Не бойтесь, это только Петруша» – точно сообщала она хозяйкам своим весёлым лаем, и пробовала даже улыбнуться, подбирая седеющую щёку и обнажая жёлтые поломанные зубы.
Между тем Глашок как будто несколько пришла в себя и поняла, чего от неё требовал страшный посетитель. Вздрагивающей рукой она оправила на себе юбки, почему-то поспешно перекрестилась и, привстав с кресла, направилась шмыгающей походкой к пузатому комоду, выпятившему свой лоснящийся живот тут же, у стены столовой. Открыв верхний ящик, она долго рылась в нём, в то время как Дашок всё ещё потерянно моргала обеими веками, а Петруша стоял посреди столовой в горделивой позе, желая всем своим видом изобразить холодно-непреклонную волю и презрение к жизни.
«Ни один мускул его лица, полуприкрытого изящной полумаской, не дрогнул, – точно читал он по книжке: – а его благородная поза говорила о каменной воле»…
– Вот вам… деньги… четыреста пятьдесят ру… – проговорила Глашок, приближаясь сбивчивой походкой, придерживая в руках кипочку денег.
Петруша с достоинством поклонился и протянул руки.
«Что мне сказать им?» – думал он.
Старуха пожевала губами.
– Денег нам… не жалко… – вновь заговорила она, – пусть… четыреста пятьдесят нас не разорят… что же? Но нам жалко вас… вы ещё женщина…
«Что ей мне сказать?» – почти впадал в отчаяние Петруша.
– И что вас ожидает… если вы не образумитесь… – всё жевала губами старушка, – подумайте!.. юноша… юноша…
Петруша спрятал деньги в карман. «Так ли я поступаю», – мелькнуло в нём.
Выпрямившись, он произнёс:
– Сударыня, мы подчиняемся верховному комитету беспрекословно.
– Караул! Грабят! – вдруг истерично взвизгнула Дашок в своём кресле и неистово заколотила ногами об пол.
Проснувшийся попугай задавленно выкрикнул в своей клетке:
– Га-аспадин Кро-о! Та-ак, так, та-ак!
Снова неистово залаяла «Помадка». А потрясённый и выбитый из колеи всеми этими неожиданностями Петруша вдруг услышал звонкий возглас Верхолётова:
– Спасайся, кто может!
Петруша сразу оцепенел. Его ноги обдало холодом.
– Ай-ай-ай! – истерически визжала Дашок.
«Надо бежать», – подумал Петруша.
«Ну, беги же, беги же, – приказывала ему мысль.
Глашок жевала губами, точно ещё желая говорить и говорить.
Петруша рванулся с места и тут же услышал негромкий хлопок револьверного выстрела где-то недалеко, вероятно, около парадной двери. Послышались жалобные возгласы Федосеевны. Петруша бросился в прихожую.
– Петров! Сидоров! Карпов! Как тебя? – звучал у парадной двери зычный голос.
– Казанская Божья Матерь! Печерские чудотворцы, – жаловалась Федосеевна.
Послышалось бряцание сабли.
«Проход занят неисчислимым неприятелем», – подсказало Петруше воображение.
Он повернул назад мимо плачущих уже теперь старух.
– Га-аспадин Кро! – надменно выговаривал попугай.
«А чёрный ход заперт мною самим», – пришло в голову Петруше, когда он был уже в кухне. – «Каким же образом мне выбраться отсюда?» – на мгновение застыл он в тяжком недоумении.
– Так, так, так, – точно хвастался попугай.
«В сенях есть ход на чердак, – осенило Петрушу. – Очень, очень просто! Выбраться можно!»
Он бросился вправо, едва не ударившись лбом о косяк. Наскочив тут же ещё на какое-то препятствие, он догадался сорвать с лица теперь уже мешавшую ему маску. И увидел лестницу вверх. Весь припав к ступенькам, он взбежал в несколько прыжков в холодную темноту.
«Чердак» – подумал он.
Осторожно минуя поперечные брусья, он сделал ещё несколько шагов и через слуховое окно выполз на крышу. Оглядел, припадая к железу, двор. Но всё было тихо на пустынном дворике. И ни единого намёка на опасность не выдал мягко шелестевший сумрак. Безмятежное небо благословенно светилось.
«Надо укрыться пока в старой теплице, внимательно исследовать окрестности и затем предпринимать что-то решительное», – подсказал Петруше капитан Майн-Рид.
Крадучись, как кошка, Петруша прополз на животе, мягко сбросился с крыши дома и пронырливо юркнул в открытую дверь теплицы. И тут же чуть не сбил с ног Верхолётова. Тот стоял, припав к косяку, с револьвером в руке и уже без маски. Его лицо белело в сумраке, и он как будто вздрагивал.
– Это ты? – вздрогнув, спросил он Петрушу.
– Это ты? – спросил и Петруша Верхолётова.
И на мгновение примолкли оба, не находя слов, растерявшиеся.
IV
Однако Верхолётов превозмог волнение и, сделав губы трубой, хотел улыбнуться.
– Кабалеро! – попробовал он пошутить. – Мы как будто бы окончательно гибнем! – Его голос срывался, не поддаваясь шутке, и толстоватые губы вздрагивали. – Кабалеро, может быть, нам осталось жить несколько часов! – добавил он с искренней грустью и тем же колеблющимся голосом.
Петруша ничего не понимал и глядел в глаза товарища молча и весьма робко.
– Что такое, собственно, произошло? – спросил он затем.
– Собственно произошло то, что к старухам Лярским приехал погостить их брат, капитан Лярский, с братом своей жены, подпоручиком Котельниковым, и с денщиком Сидором. Котельников-то и стрелял в меня, но дал промах!
– А Гринька? – справился Петруша.
– А Гринька, завидев их, не свистнул резким, металлическим свистом, а закричал по-сорочьи; верно, думал, что так красивее и интереснее. А затем тихохонько утёк. Подвёл нас этот дурак! – горько вырвалось у Верхолётова, – и мы гибнем!
Верхолётов как будто бы уже ясно и отчётливо понимал, что детская сказка, майн-ридовская фантасмагория закончилась, и для него теперь начинается самая настоящая трагедия, потрясающая трагедия. Но Петруша, видимо, ещё далеко не протрезвился от своих фантастических снов, и, пожав худенькими плечами, он спросил товарища:
– То есть, как же это так?
Вспомнив тут же былые охоты за скальпами, он с живостью воскликнул:
– Главное, нам не надо терять рассудительности и хладнокровия. Зоркость глаза тоже дорого стоит. Есть, например, дурной приём: всегда находиться в тылу своих преследователей. Есть и ещё один трюк: надеть на свои ноги обувь врагов – так, чтоб враги, разглядывая наши следы, принимали бы нас за себя.
– А себя за нас? – резко перебил его Верхолётов. – И ты думаешь, что шпики, преследуя нас, переарестуют друг друга, а нам выдадут вознаграждение за изобретательность? Да?
– То есть, как же это так?
Где-то залаяла собака, отрывисто и сердито. Что-то брякнуло, точно железо скользнуло по дереву. Приложив палец к губам, Верхолётов что-то хотел сообщить Петруше, но в это время под кровлю теплицы шумно ворвалось целое стадо разнородных звуков. Брякало железо, шлёпали шаги, что-то, шурша, волочилось по земле, гудел чей-то басистый, однотонный голос.
– Они, наверное, здесь, иначе им некуда было убежать! Где-нибудь здесь притулились… Кто, наверное, куда!
– Сколько же их? – спросил звучный тенор. – четверо? пятеро? шестеро?
– Римляне врагов не считали! – солидно процедил кто-то.
Застучал каблук о ступеньку крыльца. И затем всё стихло.
– Пойдём, – шепнул Петруша Верхолётову, еле двигая губами, – обогнём теплицу, перелезем через забор и махнём за реку, в дальнюю луку! Слышишь?
– Тсс… – сделал ему знак пальцем Верхолётов.
– Они за кухней, идём, – опять шепнул Петруша. – Идём, пока не поздно…
«А потом можно будет эмигрировать на мыс Доброй Надежды, или к боерам на Оранжевую реку», – подсказала ему мысль.
Верхолётов весь прижался к косяку и по стенке скользнул вон из теплицы, двигаясь, как тень. Петруша последовал за ним.
Беспрерывно и напряжённо работая. Мысль всё нашёптывала ему:
«Хорошо поселиться также где-нибудь у подошвы Скалистых гор или у вод Амазонки! Или у тростников Великих озёр!»
Верхолётов огибал стену, скользя, как привидение. Девять саженей осталось до кустов акаций, а там низкий забор, а там частый ветлянник огородов, а там досчатый переход через речку Стеклянную. И вот дальняя лука! Там, в этой тенистой дубраве, они пропадут, как игла в мешке с овсом! Ищи их тогда там!
«А досчатый переход, – тяжко думал Верхолётов, – можно будет за своей спиной руками разбросать. Если погоня будет очень уж наседать!»
«Стеклянная и широка, и глубока. Ищи брода там, или за версту, в обход, на мост катай. А дальняя лука к казённым лесам примыкает. На десятки вёрст тянутся эти леса». Совсем лип Верхолётов к стене. Шаг за шагом следовал за ним Петруша. Голос резкий прозвучал на чердаке дома.
– Посвети, Сидоров, нет ли их за мокрым бельём?
«Чердак осматривают!» – холодно прошло в сознании Верхолётова.
А Петруша, крадучись по стенке, думал:
«Где лучше жить: в Африке или в Америке? в Африке – жирафы, гордые тонконогие красавцы, с умными чёрными глазами. А в Америке – тапиры, мустанги, ленивец, похожий на зашитого в меха эскимоса. А в Африке – слон, носорог, бегемот, чудные, точно разрисованные кваги! И всё-таки я убегу в Америку», – решил Петруша.
Пять сажень осталось до акаций. Не более.
«Эх, если б вынесло нас, – думал Верхолётов. – Если бы».
Голоса уже в сенях дома зазвучали.
– Осмотрели чердак, теперь осмотрим подвал, а там теплицу! – гудел ласковый, солидный и холёный бас.
– А что, если нам разделиться на две партии и сразу? – спросил тенор.
Железо брякнуло о железо, точно огрызнулось.
Петруша словно читал по книжке:
«По берегу реки Амазонки однажды, летним вечером, гулял под руку с великолепной креолкой молодой человек в живописном костюме гверильяса. Это был знаменитый русский революционер Пётр Баранов, известный более во всех пяти частях света под прозвищем Пётр Благородное Сердце».
Точно застонал вешний сумрак под огрызнувшимся железом.
– Когда энти стрикулисты гуляют с горячим оружием… – приползло совсем язвительно, как шипение змеи.
«Бархатная курточка гверильяса» – фантазировал Петруша и вдруг оборвался, зацепившись ногою за листовое железо, свёрнутое в широкую трубку. С грохотом и дребезгом он повалился наземь.
– Ого-го-го, – точно всё злорадно загоготало кругом.
– Дерр-ж-жи, – пронзительно жикнуло у самых ушей, – ж-жи-ж-жи…
Петруша видел, как высоко подпрыгнул Верхолётов.
Всё затопало, заухало, заколебалось тяжкими и страшными толчками, опережавшими друг друга, свалившимися в один чёрный, огромный клуб. Дважды гулкое пламя разорвало воздух, точно розовой кровью брызнув во тьму. В косматый хоровод переплелись звуки и зашныряли, как волны, от одной каменной стены до другой. Выше неба были эти стены, и невозможно было перепрыгнуть через них жалкой щепе.
«Кто стрелял? – носилось в дымных туманах. – мы или они?». И вновь вспыхивала пожарищем чёрная тьма и тут же гасла. Железные, гогочущие обручи катались в бездонных колодцах. Спрашивали зычными, скрежещущими голосами: «Кто стреляет? Зачем? Мы или они?»
Потом на мгновенье, на одно краткое мгновение, всё словно расступилось и умолкло. И в этот тихий просвет Петруша увидел Верхолётова. Он лежал на левом боку, подогнув колени к животу; его губы были перекошены, а на щеке, как печать смерти, краснело багровое круглое пятно, величиною в медный пятак.
Петруша понял всё и, сжав кулаки, бросился на каменную стену с диким визгом; но его отбросило и в гвалте, грохоте и тьме поволокло через высокие плотины, вздымая и опуская, как на качелях.
Очнулся Петруша между четырёх каменных стен, огораживавших какие-то затхлые сумерки. Вверху тускло глядело через железную решётку квадратное оконце. Пахло отсыревшим камнем и чем-то кислым.
«Тюрьма», – вяло вошло в сознание. Тотчас же припомнилась целая вереница событий, похожих на сказку, на вымышленные приключения пятнадцатилетнего капитана, но сознание откликнулось на воспроизведённое вяло и безразлично. Ужасно хотелось спать и ни о чём думать. Хотелось считать до сотни миллионов или строчка за строчкой перешептать безучастно все стихи и все молитвы, которые он когда-либо учил.
Когда ему заявили, что ему разрешается спросить себе книгу, он долго не знал, чего бы ему спросить. И спросил календарь, где тотчас же стал читать перечень всех населённых мест, а затем имена святых. И некоторые имена ему чрезвычайно нравились, точно о чём-то говорили сердцу, над некоторыми он, хоть и вяло, улыбался, а иные приводили его в раздражение.
Грудь во время этого чтения всё же порою тяжко приподымалась, и губы сами собою со вздохом произносили:
«Тюрьма!»
И опять хотелось заснуть покрепче и на дольше.
А затем всеми ещё не угасшими силами захотелось закончить легенду – так же героически, как она была начата. Бледный и со срывающимся голосом, он всё же старался принимать на допросах задорный и непреклонный вид и судорожно сыпал пересохшими губами:
– Прошу партии не трогать и лишних розысков не производить. Ибо всё это дело обдумал я на свой страх и совесть. Верхолётов убит. Я перед вами. Каких соучастников вам ещё нужно?
В его глазах в эти минуты блестели слёзы, но всей своей позой он не просил ни пощады, ни сожаления.
И только это и утешало его и поддерживало. Во время единственного свидания с родителями он вышел к ним почти с тем же задором, лишь немного бледнее, чем всегда. Но когда он увидел мать, в его сердце точно сразу порвались все струны.
Он упал на колени так, как стоял, и не имел сил идти, и только протягивал к ней руки. И ту тотчас пришлось вынести из комнаты на руках, так что и это единственное свидание почти не состоялось.
После этого мимолётного свидания, ночью к нему дважды вызывали доктора, но уже утром он ещё раз одолел себя и выслал доктора почти с надменностью.
– Доктор, оставьте меня одного. Я ведь не кисейная барышня и пустых призраков не боюсь, – выговаривали его губы поспешно и сухо. Но на рассвете последнего дня, там, на страшных задворках тюрьмы, силы оставили его внезапно, иссякнув до последней капли. Его ноги обмякли и подогнулись, как лыковые, и с предпоследней ступени палач втащил его на помост эшафота за волосы.