Разные понятия

Моросит мелкий осенний дождь. В саду между голыми деревьями свистит ветер. Вымокший дворик Бахмутовского флигеля весь затоплен тусклыми сумерками, как пруд мутною водою. В этой бесцветной мгле осенних сумерек все предметы посерели и даже изменили очертания. Перевернутая вверх колесами телега походит теперь на китайский домик, а понуро сидящая на крыльце собака на индийского идола. Можно подумать, что Бахмутовский дворик простужен осенними ветрами и дождем и тяжко бредит. За двориком, обнесенным покачнувшимся тыном, высится скелет большого каменного дома; его железная крыша содрана с решетин; это старый Бахмутовский дом; ветер свободно гуляет по дому, проникая сквозь черные отверстия вынутых окон, и старый дом издает протяжные и жалобные звуки. В саду, кое-где на полянах, торчат такие же скелеты полуразрушенных теплиц и оранжерей; ветер гуляет и там и все эти развалины точно перекликаются между собою, как часовые, гудят и стонут. А два окна маленького флигеля скупо светятся. Там за столом с обгорелыми от утюгов краями сидит Бахмутовская кухарка Устинька и прохожая странница Ироида. Маленькая лампочка тускло озаряет их фигуры. Ироида чинит казинетовый шушун, побывавший и в Киеве, и у Тихона Задонского, и в Соровской пустыне у отца Серафима. Изрытое морщинами лицо Ироиды строго и сосредоточенно. Устинька вяжет чулок. Ее молодое личико худощаво, а в глазах ее страх. Ей двадцать лет и она вот уже два года служит в кухарках у Бахмутовых, бежав из соседнего уезда от зверств мужа. Ироида, ковыряя иглою, шепчет ей «Сказ об Аллилуевой жене». Устинька роняет порою свой чулок на колени и глядит на Ироиду глазами, полными страха. А Ироида шепчет:

– Как родился Христос в Виелееме, как крестился наш Спас в Иордане, антихристы-фарисеи его замечали, злой смерти Христа предать хотели. И кидался наш Спас во келью к Аллилуевой жене милосердной. Аллилуева жена печку топит, на руках своих младенчика держит. И сказал ей Христос, Царь небесный: «Ты послушай меня, Аллилуева жена, ты бросай свое детище во пламя, принимай Меня, Царя небесного, на руки»! Аллилуева жена милосердна свое детище во пламя бросала, принимала Царя небесного на руки…

– О, Господи, Господи! – шепчет Устинька с глазами, полными ужаса.

В тусклые окна кухни стучит дождь; за тонкою перегородкою, отделяющею кухню от кабинета, слышатся тяжелые шаги старика Бахмутова. Барышни нет дома, она гостит вот уже две недели у тетки в селе Толмазове, и старик Бахмутов скучает по дочери. Он ходит из угла в угол по кабинету, теребит длинные седые усы и порою мурлычет под нос старые кавалерийские сигналы. Стены кабинета облуплены, корявые половицы поскрипывают под ногами. У притолки на вытяжку торчит Бахмутовский приказчик Родион Родионыч. Почему он числится приказчиком – трудно сказать, так как у Бахмутова давным-давно уже ничего нет. От его некогда громадного имения осталось сто заложенных и перезаложенных десятин, а от богатой усадьбы – развалины. Но все-таки Родиона Родионыча все зовут приказчиком. Ему лет шестьдесят, он моложе барина, мал ростом и худ; подобострастное выражение застыло на его лице и делает его похожим на маску. Он глядит в глаза Бахмутова, а тот ходит из угла в угол, шлепая разбитыми туфлями. На барине старая плисовая венгерка и фланелевые шаровары.

– Знаешь ли ты, Родька, – говорит Бахмутов и останавливается: – знаешь ли ты кавалерийский сигнал «в поход»?

Родька прекрасно знает этот сигнал, так как слышал его от барина раз четыреста, но он отрицательно мотает маленькою и седенькою головкою, похожею на серебряный набалдашник. Ему хочется доставить барину удовольствие.

– Сигнал этот в 53-м пелся так, – продолжает Бахмутов и напевает жидким, старческим голосом:

– Хорошо? – добавляет он.

Родька присвистывает губами.

– И-и, до чего чудесно сочинено, скажите пожалуйста!

– Хорошо было в 53-м, – говорит с одушевлением Бахмутов: – лихо в атаку ходили, конь в конь, молодец к молодцу, только этишкеты покачиваются.

– Ты Вознесенский уланский помнишь? – добавляет он: – рыжий, на рыжих он был?

– Господи, как же не помнить, Создатели, – говорит Родька, захлебываясь от радости.

– Хороший был полк, но до нашего далеко, – заявляет Бахмутов.

– До нашего? Господи, отцы… до нашего? Как до неба им до вашего!.. – восклицает Родька, который никогда не служил в военной службе.

– Хм, куды им до нашего! – саркастически ухмыляется он.

Лицо Бахмутова делается задумчивым.

– И все это ушло, Родька, – говорит он: – все ушло! Куда это только молодость людская уходит?

Он вопросительно глядит на Родьку, но тот безмолвствует, не зная, что ответить. В маленькой комнате делается тихо. Только дождь и ветер стучат в тусклое окошко и тоже не дают ответа, в те земли, куда уходит людская молодость, они не заглядывали никогда.

Бахмутов начинает молчаливо ходить из угла в угол. Половицы поскрипывают под его шагами и стекло лампы монотонно потренькивает. Ироида шепчет за перегородкою:

– Прибежали тут антихристы-фарисеи, говорили Аллилуевой жене милосердной: «Ты скажи, Аллилуева жена милосердна, покажи, куда Христа схоронила»?

Отвечает им Аллилуева жена: «Бросила я Христа в печь во пламя»! Антихристы в печь заглянули, Аллилуева младенца увидали, заплясала они, заскакали, заслонкою печь закрывали, из Аллилуевой кельи пропали. Аллилуева жена заслон открывала, слезно плакала горько причитала: «Согрешила я, грешница, согрешила, свое детище, свое милое погубила»!

– О, Господи, Господи, Господи! – шепчет Устинька.

– Хорошее времячко было, – говорит Бахмутов. Он присаживается у стола и задумывается. Ему вспоминаются старые битвы.

Голос Ироиды шепчет за стеною:

– И сказал ой Христос-Владыко: «Ты не плачь, Аллилуева жена, загляни-ка ты в печь во пламя». Заглянула Аллилуева жена во пламя, увидала в печи вертоград райский, в вертограде трава шелковая, по траве младенчик ее гуляет, золотую книгу евангельскую читает, за отца, за мать Бога молит!

– Вот и шушун готов! – добавляет тот же голос.

– О, Господи, Господи, Господи! – вздыхает Устинька.

Родька шевелится у притолки.

– А вчерась, Лиодор Палыч, – говорит он: – к нам Никандров из Ворошилова приезжал, не продадите ли, грит, просяной соломы? Я, грит, пять рублей дам. Продать ничто? Все равно за зиму мыша съест.

Бахмутов молчит, погруженный в думы.

– Продать беспременно надо, – продолжает Родька: – лавошнику мы пять рублей за чай, за сахар задолжали, судом лавошник угрожает.

– Продай, продай, – шепчет Бахмутов.

– Да топить вот еще нам нечем, – шевелится Родька: – Парники нешто старые сломать, а то задаром лес гниет.

– Сломай, сломай, – шепчет Бахмутов.

– Я меди из старого дома на три с четвертаком продал. Мяснику долг уплатил. Шпингалеты, ручки дверные, заслонки – все продал. На три с четвертаком.

– Продай, продай, – шепчет Бахмутов.

Он ничего не слышит. Ему грезится молодость и черный, как вороново крыло, полк. В окна стучатся дождь и ветер и навевают дремоту.

– Барышне башмаки в долг взял. Без четвертака три. В спальню под кровать под ихнюю поставил, – кивает головою Родька на комнату барышни.

– Продай, продай, – шепчет Бахмутов и вдруг вздрагивает и повертывает к Родьке испуганное лицо.

– Поручика лошадь понесла, – говорит он.

– Чего-с? – переспрашивает Родька.

– Поручика лошадь понесла, – повторяет Бахмутов: – Вознесенского уланского, в пятом эскадроне. Так по колено ногу и отхватило, – добавляет он.

Родька присвистывает губами.

– И-и, до чего чудесно сочинено, скажите, пожалуйста.

– Дурак, – огрызается Бахмутов: – это не сочинено, это я говорю.

Он досадливо машет руками на желающего возражать Родьку.

– А ты мне не мешай, не мешай, я сейчас кончу.

Он снова отдается мечтам, подпирая руками голову, но через минуту снова повертывается к Родьке и заявляет:

– В Ахтарском гусарском кобель «Воевода» сбесился… Жену казначея укусил. Совсем молоденькая женка.

Он вздрагивает; на дворе, сквозь шум ветра, раздается глухой стук и затем хриплый лай собаки.

– Не барышня ли Лидия Илиодоровна приехала? – спрашивает Бахмутов Родьку.

– Нет, это, должно, в старом доме щекатурка обвалилась, – отвечает тот.

И оба они начинают напряженно слушать. За окном слышится шлепанье лошадиных копыт. Бахмутов привстает с кресла. Родька устремляется в дверь. Минуту со двора слышатся сквозь протяжный свист ветра, собачий лай, тихий говор и встряхивание мокрой лошади.

Родька снова появляется в кабинете; в его руках смятый мужичьим карманом конверт.

– От барышни письмо, – говорит он: – от барышни Лидии Илиодоровны из Ворошилова.

Бахмутов принимает из его рук конверт.

– Как из Ворошилова? Да ведь она же в Толмазове у тетки?

– Из Ворошилова; Покатиловский кучер привез и обратно отъехал. Ответа, грит, не надобно.

Родька почтительно становится у притолки. Бахмутов нетерпеливо рвет конверт.

«Дорогой батюшка! – читает он письмо дочери: – прости меня, дорогой батюшка. Я ушла от тебя к Покатилову; вот уже неделя, как я живу у него. Он начинает дело о разводе и, когда выиграет дело, женится на мне».

В глазах Бахмутова все мелькает и кружится. Лицо его делается серо-зеленым. Он хватается рукою за стол и продолжает чтение. «Прости меня, милый батюшка, – читает он: – мне опостылела вечная нищета и жизнь впроголодь. Я буду жить у Покатилова. Он меня любит. Завтра мы приедем к тебе. Будь добрым и прости меня. Я молода и совсем не жила, а теперь я буду богата, очень богата. Батюшка, мне опротивела вечная нищета, опротивела, опротивела…»

Бахмутов швыряет письмо на пол, далеко отбрасывает его от себя ногою и хрипло шепчет:

– Сжечь это паскудство, сжечь сию же минуту!

Он стискивает руками голову, тяжело опускается в кресло и умолкает. Родька, ничего не понимая, глядят на барина. За тонкою перегородкою в кухне слышится тоскующий шепот Устиньки:

– Ребенок мой у мужа, у изверга, остался; младенчик; третий годок ему теперь пошел. Подумаю, жив ли уж он, а сердце так и тоскует, так и тоскует.

Ироида покашливает, позевывает и говорят:

– Умер младенчик, тебе, раба Божия, печалиться нечего. Младенчику смерть спасение; на земле-то вокруг все зло да грех, а в раю радость и ликование. Чудится мне, умер твой младенчик, раба Божия, умер и в раю Господнем гуляет, золотую книгу евангельскую читает, за отца, за мать Бога молит.

– Жалко мне его, жалко! – возбужденно шепчет Устинька.

Бахмутов поднимается с кресла и кричит в лицо Родьке:

– Сбежала наша барышня! К купчишке Сеньке Покатилову на содержание пошла!

Он приближает свое перекосившееся лицо к испуганному лицу Родьки и хрипит, потрясая рукою:

– Вон ее из моего дому! Чтоб духу ее не было, чтоб и не пахло ею в моем доме! А сюда приедет, собаками ее затравить.

Он криво идет по кабинету и тяжело рухается в старое кресло. В его горле что-то хрипит и клокочет, он трясет седою головою, его лицо делается багровым. Родька испуганно бросается в кухню и через минуту является в кабинете с ковшом воды.

– Лиодор Палыч, Христос с вами, родимый, – шепчет он, поднося ковш к седым усам Бахмутова, и дрожит всем телом.

Его маленькая и седенькая головка, похожая на серебряный набалдашник, трясется.

Бахмутов короткими глотками пьет воду.

– Жили мы счастливо и благоприятно, – вздрагивая, шепчет Родька: – теперь бы, просяную солому продамши, все бы, как нельзя лучше, наладили, а тут эдакое несчастье.

– Собаками затравлю, собаками, – шепчет Бахмутов, глотая воду.

Тяжелые слезы ползут из его выцветших глаз и падают на седые усы. Однако, вода действует на него благотворно, он несколько приходит в себя и начинает ходить из угла в угол по кабинету, как бы о чем-то соображая. Порою он задумчиво останавливается, прислушивается к свисту ветра и потирает между глаз рукою. Затем он подходит к Родьке и шепотом сообщает ему свой план.

– Завтра чуть свет, – говорит он: – скачи к столяру. Закажешь крест, простой деревянный крест в человеческий рост.

– Слушаю-с! – кивает головою Родька.

– Так и так, скажешь, – продолжает Бахмутов, придерживая Родьку за крючок нанковой поддевки: – чтоб к обеду был готов непременно. А надпись я сам сделаю. Поставим его в саду у старой беседки. Слышал?

– Слушаю-с, – почтительно шепчет Родька.

А Бахмутов снова начинает ходить из угла в угол по корявым половицам кабинета. Ходит он долго и сосредоточенно. Ветер воет в трубе и постукивает печною заслонкою, точно выбивая такт. Родька стоит у притолки на вытяжку и вздыхает. Ироида нашептывает за перегородкою:

– В крови человеческой бесенята купаются, друг друга за хвост ловят… кувыркаются, кровь человеческую баламутят, на грех человека толкают.

– У тебя к мужчинам сердце не лежит? – добавляет она сурово.

– Господи, – вздыхает Устинька: – другой раз во сне мужика увижу, задрожу от страха, ноженьки мои инда подкашиваются; боюсь я их!

– Когда, случится, вздумается ночной порою, грезишь о чем, раба Божия? – строго допрашивает Ироида Устиньку.

Та долго молчит; слышно, как она роняет в колени чулок; вязальные спицы тренькают. Наконец, она вздыхает и мечтательно шепчет:

– С мужем со своим пожила бы я тихо, смирно. Младенчика бы свово понянчила, рубашечки бы его постирала. В праздник после обедни мужа бы на завалинке поискала.

– Грех это, грех, грех, – сурово перебивает ее Ироида.

Бахмутов ходит из угла в угол. Наконец, он устает и ложится спать здесь же в кабинете на продавленном диване. Родька приносит откуда-то коротенький войлок и расстилает его у двери. Это его постель. Тихохонько он тушит лампу, во мраке осторожно раздевается и скоро начинает благопристойно посвистывать носом. В кухне тоже ложатся; весь Бахмутовский домик погружается во мрак. Но самому Бахмутову не спится. Он лежит с широко открытыми глазами и смотрит в потолок. Его волосатая грудь тяжело дышит. Порою он шевелит губами и шепчет:

– Здесь покоится тело боярышни Лидии Бахмутовой.

За окном шумит дождь и воет ветер. Он прислушивается к атому вою и закрывает глаза. И тогда ему вдруг начинает казаться, что он едет верхом на вороной лошади впереди эскадрона. Лошадь вся в лансадах. – «Пики к ата-а-ке»! – кричит он и смотрит на синие мундиры, мелькающие за зеленым кустарником. – «Пики к ата-а-ке! Ма-а-рш»! – повторяет, он, потрясая саблею. У него захватывает дух. Он внезапно открывает глаза, садится на своей постели и, шевеля усами, шепчет:

– Здесь покоится тело боярышни Лидии Бахмутовой.

Родька лежит у двери, свернувшись в комочек на своем коротеньком войлоке, и посвистывает носом. В комнате мрак. В трубе жалобно воет ветер, похлопывая печною заслонкою. В кухне за перегородкою слышится шорох. Это Ироида бессонно ворочается на своей лежанке; она старчески покашливает и шепчет:

– Аминь над нами, аминь под нами, аминь одесную, аминь ошую. Спереди аминь, сзади аминь.

Бахмутов ложится и закрывает глаза.

Вороная лошадь роет ногою землю и косится на сверкающую шпору. Поручик Собяго, которого солдаты зовут «поручик Собака», едет шагом, щекочет коня шенкелями и весело кричит: «Изюмцы, изюмцы-то черти, па-а-теха»! Он больно ударяет Бахмутова по плечу. «Что, дяденька, – кричит он: – алюминиевый завод-то фу-фу! Восемьдесят тысяч профуфырили! Из глины серебро делать захотели? Говорил я вам, не доверяйтесь Блюму»! Он хохочет в лицо Бахмутова молодым и наглым смехом.

Бахмутов мычит, трясет седою головою и садится на постели. «Не нужно было алюминиевый завод строить»! – думает он и шепчет:

– Здесь покоится тело Лидии Бахмутовой.

Тихонько он встает с постели и будит Родьку, тормоша его за рукав мятой рубахи.

– Родька, Родион, Родька!

Тот открывает заспанные глаза.

– Пойдем в старый дом, – говорит Бахмутов: – не в старом ли доме барышня?

Родька ничего не понимает, но Бахмутов ему разъясняет:

– Может быть, она письмо-то послала, а к Покатилову идти раздумала, И теперь мне на глаза боится показаться, вот в старом доме и прячется.

– Принеси-ка, Родька, фонарь, – добавляет он.

Через минуту они уходят в старый дом. Их фонарь тускло мерцает в мутной мгле. Как две тени, они долго ходят по пустынному старому дому, пугая сонных галок. Бахмутов вздыхает и кряхтит, Родька ежится от осенней сырости. Но в старом доме никого и ничего нет, кроме сонных галок, монотонного шума дождя да унылого воя ветра. Перед самым крыльцом флигеля ветер внезапным порывом тушит фонарь. Бахмутов раздевается во мраке, во мраке ложится в остывшую постель и уже до утра не открывает глаз. Всю ночь воет в трубе ветер, голос его звонок и могут. Но к утру он устает и начинает старчески хныкать и присюсюкивать.

Бахмутов просыпается рано, но Родьки уже нет в кабинете; его коротенький войлочек прибран. С измятым и утомленным лицом Бахмутов торопливо одевается и идет умываться в кухню. Устинька подает ему ковшом из ведра; она только что истопила Ироиде на дорогу баню и ее худощавое лицо румяно. Умывшись, Бахмутов идет на двор и садится на ступеньке крыльца, поджидая Родьку. В воздухе тускло и скучно; свинцовая муть разлита по всему двору, в мокрых полях и за узкою речкою над вершинами плоских холмов.

На полусгнившей крыше флигеля чирикают мокрые воробьи. Устинька провожает за воротами докрасна распарившуюся Ироиду; за плечами богомолки котомка, а ее потертый шушун опоясан сыромятным ремнем. Устинька подпирает кулаком щеку, смотрит в бок и тоскливо говорит:

– Напишу я мужу письмо; так и так, дескать, супруг мой любезный, примай ты к себе меня, супротивницу, и буду я свово младенчика холить, тебя всячески ублажать, ни на что не поперечу, все стерплю – вынесу, по дому всякую работу справлю.

– Может он и не будет бить меня, – задумчиво добавляет она.

– Не надо, не надо этого, – урезонивает ее Ироида: – грех это, кровь это твою бесенята баламутят.

Они медленно двигаются вперед и скоро исчезают из глаз Бахмутова в свинцовой мути осеннего дня. Бахмутов сутуло сидит на крыльце и ждет Родьку. Скоро тот, весь забрызганный грязью, въезжает в ворота дворика. В его телеге большой деревянный крест. Старики с большими усилиями несут этот крест в сад и там принимаются за работу. Из сада то и дело прилетает во двор хриплый говор Бахмутова:

– Рой поглубже. Еще лопаточку выкинь. Вот так! Теперь опускай, ну-ну! Эх, да ты криво!

Через полчаса оба старика выходят из сада. Бахмутов идет сутуло, опираясь на плечо Родьки, и тяжело переставляет ноги. Он как будто постарел сразу на десять лет. Родька моргает глазами и семенит кривыми ножками, подставляя барину свое плечо. Осторожно придерживая его за локоть, он помогает ему сесть и попутно смахивает со ступеньки сор засаленною полою поддевки. Бахмутов тяжело опускается и тревожно оглядывается по сторонам. Он как будто ничего не видит и не слышит. Его голова безостановочно трясется. Родька с беспокойством глядят на его словно отекшие щеки и пробует чем-нибудь развлечь барина.

– Продадим мы просяную солому, – сладко говорит он: – справлю я вам новый плисовый венгер и новый фланелевый брюк.

Редка все принадлежности мужского костюма считает в мужеском роде.

– И новый фланелевый брюк… – повторяет он.

Но это не радует барина. Тряся головою и придерживаясь обеими руками за край ступени, он говорит картавым, заплетающимся языком.

– А помнись, Родька, помнись, – картавит он: – старую уланскую походную песенку?

Он трясет головою и пост дребезжащим фальшивым голосом:

– Пора, товаристи, – картавит он: – вставать,

Внезапно он закрывает лицо обеими руками и его плечи начинает дергать; из-под пальцев вылетают удушливые вопли. Родька повертывается из деликатности спиною к барину, глядит в тусклую даль и подносит скомканный платочек к мутным глазам.

– Господи, как было все хорошо! – вздыхает он и сокрушенно крутит головою.

В сыром воздухе проносится отдаленный звон бубенчиков.

Бахмутов поднимается со ступенек. Его ноги дрожат и плохо стоят на земле.

– Это они, это барышня, – возбужденно шепчет он Родьке заплетающимся языком: – Делай, как сказано! Лидочку пусти ко мне, а Сеньку Покатилова в ворота не пускать, Сеньку не пускать.

Родька с ужасом следит, как плохо повинуется барину язык и после каждого слова барина он почтительно повторяет:

– Слушаю-с… слушаю-с!

Бахмутов с мутными и тревожными глазами исчезает в сенях флигеля. Родька, возбужденный и бледный, становится в воротах, припоминая слово в слово наказ барина.

Между тем, звон бубенчиков приближается. И вот вороная тройка лихо выносит из-за плоского холма щегольской фаэтон. В фаэтоне сидят молодая белокурая женщина, щеголевато и изящно одетая во все новенькое, и коренастый, средних лет брюнет. Из-под черной шляпки молодой женщины беспокойно и грустно глядят большие серые глаза. Мужчина, разговаривая о чем-то, вяло улыбается ленивою усмешкою избалованного деньгами человека. Это Семен Покатилов и барышня Лидия Бахмутова.

– Он должен быть нам благодарен, – лениво говорит Покатилов, покачиваясь на рессорах.

– Я выкупил его клочок из банка и скупил его векселя. Мне стоило это 8 тысяч. Если бы не я, его выселили бы отсюда кредиторы через месяц.

Лидия Илиодоровна глядит вперед грустными глазами.

У самых ворот Родька с растопыренными руками останавливает тройку.

– Не велено пускать, – говорит он, ловя под уздцы пристяжных.

Степенный и бородатый кучер осаживает лошадей.

– Что за вздор? – лениво ухмыляется Покатилов, вылезая из экипажа: – это еще что за вздор?

– Его благородие, – как урок отвечает Родька: – его благородие старого уланского Ольвиопольского полка отставной ротмистр и кавалер Или-о-дор Бахмутов к себе на двор Сеньку Покатилова пускать не приказывали!

Глазки Родьки глядят зло и надменно.

– Что? Что такое? – повторяет, бледнея всем лицом, Покатилов и приближается к Родьке.

– Ротмистр и кавалер Или-о-дор Бахмутов Сеньку Покатилова, – говорит Родька и умолкает, чуть не сшибленный с ног кулаком Покатилова.

– Что-о? – сипит Покатилов, перекосив брови.

На лице Родьки красное пятно.

Лидия Илиодоровна виснет на руке Покатилова.

– Ради Бога, ради Бога! – испуганно шепчет она.

– Пускать на двор не прика-зы-ва-ли, – надменно повторяет Родька.

– Батюшка не желает меня видеть? – спрашивает его Лидия Илиодоровна.

– Вас просят к себе, а их-с, – указывает Родька глазами на Покатилова: – их-с на двор пускать не прика-зы-ва-ли.

Покатилов с ленивою усмешкою садится в фаэтон. Лидия Илиодоровна проходит мимо почтительно посторонившегося Родьки в ворота дворика. Родька следует за нею и говорит:

– До чего вы довели нас, барышня! Барин всею ночь, глаз не смыкамши, в роде как бредили. С ними на манер маленького ударчика-с было. Язычок плохо слушаются и головка трясутся-с.

Родька умолкает. На крыльце флигеля стоит Бахмутов. Его седая голова не покрыта, глаза мутны, но сухи. На последней ступеньке он спотыкается и падает одним коленом на землю. Родька бросается к нему на помощь, но он оправляется сам и глядит на дочь, тряся головою. Дочери хочется крикнуть: «Батюшка, как вы постарели»! Она шепчет:

– Батюшка, ради Бога… батюшка!

– Нет батюшки, – говорит Бахмутов, картавя заплетающимся языком: – был батюшка, нет батюшки. Есть отставной ротмистр Бахмутов.

– Идемте в сад, – добавляет он, отворяя повисшую на одной петле калитку.

Дочь мимо него проходит в сад. Родька не смеет следовать за господами; он остается у калитки и смаргивает с жидких ресниц тонкие слезинки. Бахмутов идет аллеею; его ноги точно вязнут в песке.

– Лидии Бахмутовой нет, – говорит он: – Лидия Бахмутова умерла, а не в содержанки к Сеньке Покатилову пошла.

– Если ты Бахмутова, – вскрикивает он: – умереть должна была в девках, а не в содержанки идти!

Дочь идет за отцом бледная, как полотно, с опущенными ресницами.

– Вот что осталось у меня от дочери, – говорит отец и показывает рукою перед собою.

У старой беседки стоит новый деревянный крест; на кресте кривая надпись: «Здесь покоится тело боярышни Лидии Бахмутовой, скончавшейся на 25 году от рождения 8-го октября сего 1890 года».

Лидия Илиодоровна закрывает лицо руками и истерически рыдает.

– Батюшка, за что так жестоко? – повторяет она.

Бахмутов вздрагивает. Перед ним стоит Покатилов.

– Что за бессмыслица! – говорит тот, показывая на крест: – Мы к вам, как добрые, а вы… как вам не стыдно! Я желал с вами мира, я всю неделю хлопотал по вашим делам, ездил в город, выкупил ваш несчастный клочок, скупил все ваши векселя и вчера сжег их в печке. Вы стоили мне 8 тысяч, а вы… какая неблагодарность! Ведь если бы не я, вас выселили бы отсюда судебные пристава!