Экспро!..

Алексей Копчиков, маленький чиновничек почтово-телеграфного ведомства, совсем юный и миловидный шел к дому купца Столоверова.

Были сумерки, изжелта-синие зимние сумерки, заливавшие узенькие улицы уездного городишки как клейкий студень. Маленькие домики с крышами, занесенными снегом, походили на шатры. В ближнем переулке нетрезвый голос пел что-то тоскливое. Но Копчиков шел бодро и весело. Радуясь молодости и тому чувству, которое наполняло его как тонкое играющее вино, он думал:

– Она одна! Она одна!

Он знал, что Столоверов уехал в губернский город по какому-то торговому делу, и что жена его Анфиса Михайловна теперь совершенно одна. Анфиса Михайловна давно уже нравилась ему, очень нравилась, и ему казалось, что она глядит порою в его глаза с особым вниманием, пристально, точно спрашивая у них о чем-то очень важном и нужном. Недавно они столкнулись как-то случайно у церковной ограды, и Анфиса Михайловна, вся сияющая и радостная от мороза, сама первая сказала ему, что ее мужа вечером дома не будет.

– Весь вечер одна буду. Сам друг с собой – сказала она, вздохнув.

– Скучать будете? – осведомился он.

Она ответила:

– Как вам сказать, – муж-то ведь у меня тоже не находка!

– А что?

– Грубоват, староват, пьяноват!

Копчиков соболезнующе развел руками.

– Что делать!

– Сама знаю: ничего тут не поделаешь! Но ведь и я все-таки женщина. Другой раз ласки хочется, настоящей, свежей и не подогретой монопольным товаром. О книжке другой раз хочется поговорить. О газете. А ведь мой благоверный, суженый-ряженый, – спросите-ка вы у него: «Кто был Тургенев?» – Он вам сейчас же: – «Бывший городской голова. Лавку железную имел». – «А чем он прославился?» – «Умер, опимшись хересами!». Или спросите его: «кто такой Достоевский?» и он вам сейчас же без запинки: «Достоевский? А вы ай не знаете? Достоевский – это пассажирский пароход компании „Самолет“ на Волге»! Так вот он каков мой суженый-ряженый!

Анфиса Михайловна засмеялась и глубоко вздохнула. Вздохнул и Копчиков.

– Да-а-а.

И вдруг неожиданно для самого себя выпалил:

– А хотите, я к вам приду?

– Не придете!

– Почему?

– Побоитесь! Ведь я замужняя!

– Нет, приду!

– Нет, не придете!

Анфиса Михайловна звонко и задорно рассмеялась, точно бросила в лицо Копчикова целую пригоршню ярко цветистого бисера. И ушла. А Копчиков долго стоял на одном месте и все еще слышал ее смех. И смеялся вокруг ясный день, весь сияя серебряной парчою; и весело сиял церковный крест. И радостно ворковали бирюзовые голуби на изумрудных куполах. И будто выговаривали кланяясь друг другу:

– Приду-у! Приду-у! Приду-у!

«И приду!» – решил вдруг Копчиков.

Когда он позвонил у крыльца Столоверовского дома, дверь ему отперла сама Анфиса Михайловна.

– Батюшки! Никак вы и впрямь не побоялись прийти! – с задорной шуткой воскликнула она.

Но он ужасно побледнел и едва выговорил:

– Не побоялся! Вы видите?

И она увидела эту его чрезвычайную бледность, и вдруг, снизойдя к ней, перестала шутить.

В небольшом, но неуютном зальце стало уютно. Тускло горела только одна маленькая лампочка, но глаза хорошо видели лица и тончайшие колебания их выражений. Малиновые угли камина бросали на стены целые хороводы мелких и совсем вешних облачков, наполнявших комнату радостным томлением. Хотелось плакать, и хотелось смеяться, и хотелось узнать радость, распускавшуюся у сердца как царственный цветок. И когда рука случайно касалась руки, свет лампы гас, и гасли мерцающие угли камина. Близко и блаженно светились только глаза женщины, расторгая и зиму и тьму, и превращая зиму в благоухающую весну, а тьму в огромное счастье. Говорить не хотелось, но каждое пустое слово, медлительно выходившее из уст, облагораживалось и звучало как музыка. И жаркий совсем вешний сумрак неустанно нашептывал над ними о каких-то блаженных тайнах.

А потом все задернулось радостным мучительным туманом, зажегшим всю кровь мерцающими искрами.

Звонок, пронзительный, резкий, отрывистый и страшный, прибежал в спальню как сумасшедший человек, испуганно размахивающий тонкими руками. От его дикой жестикуляции и он и она сразу же проснулись, оттолкнув радостные и светлые сновидения, блаженные как дети, будто сразу опускаясь на ледяное дно омута. И они тотчас же поняли то, что произошло, ясно оценив всю серьезность происшедшего. Первым соскочил с постели он, сперва в его груди зародилось желание пойти и отворить дверь тому пришельцу самому, чтобы вступить с ним в борьбу за женщину. А потом в него вошел страх, сделавший его маленьким и бессильным. Она хорошо видела и это его первое желание и последовавший затем страх, сочувствуя тому и другому. А затем ее охватило одно острое чувство лукавства.

Когда ее муж, старый, обрюзглый, очень нетрезвый и весь точно обмокший, был наконец впущен в спальню, тот третий был удален ею в самую дальнюю комнатку. Но чересчур смятая постель неприятно резанула глаза мужа. А забытый на ночном столике портсигар и галстук разрешили до конца его догадки. Припертая к стене неопровержимостью улик, женщина созналась и рассказала мужу все.

И тогда Столоверов толкнул ее кулаком в грудь и нетрезво выкрикнул:

– Шлюха! Ужотка с тобой сосчитаюсь по-свойски!

И запер ее в спальне на ключ. Затем он прошел к самой дальней комнатке и также запер на ключ и того третьего, сурово пробурчав:

– Заутро же предам тебя военно-полевому суду без всякого снисхождения!

Часа три, неуклюже маяча в робких сумерках зимнего рассвета, он все ходил так от одной запертой двери к другой, перебирая в широком кармане два ключа. И у одной двери он неуклонно выговаривал:

– Ш-шлюха!

А у другой:

– Завтра же военно-полевому предам! Слышал?

В 10 часов утра он отправился к исправнику. Исправник пил утренний чай и беседовал с квартальным, давая ему кое-какие инструкции. Квартальный, почтительно придерживая шашку, стоял весь вытянувшись, а исправник, маленький, сморщенный и плешивенький, старался сделать свое лицо похожим на генерала Линевича. Подняв ради этого кверху верхнюю усатую губу, он старательно опускал нос книзу, так что выходило, что усы у него наклеены, и держатся на губе благодаря лишь вмешательству носа.

Оставшись наедине с Столоверовым, исправник с любезной почтительностью спросил:

– Чем могу служить, Ферапонт Ильич?

Столоверов вздохнул и, погладив себе живот, выговорил:

– Политического преступника я этой ночью арестовал у себя в доме. На рассвете. Политического! Экспро!

Лицо у исправника вытянулось.

– То есть?

– To есть экспро! Того самого, о которых кажный день в ведомостях пишут!

– Экспроприатора? – воскликнул испуганно исправник.

– Его самого! Экспропри!

– Лицо вам неизвестное?

– Какое неизвестное! Очень известное! Алешка Копчиков!

Исправник позеленел.

– Почтовый чиновник? Что же он у вас, Ферапонт Ильич, экспроприировал? Существенное что-нибудь?

– Даже весьма! Хотелось бы его повесить. Через военно-полевой. Как политического безумца и экспропри!

– Но что именно, однако?

– Не торопись. Не к именинной закуске идешь. Сейчас изложу все безумство анархии!

Когда Столоверов изложил все, лицо исправника дрогнуло и собралось в складки. Усы отклеились от носа.

– Причем же тут политика! – проговорил он. – Ферапонт Ильич, вдумайтесь основательней!

– Вдумался!

– Ну и что же?

– Ну и теперь вдумывайся ты! И тоже основательней. Кто Алешка Копчиков? Пролетарий? Так? Если у него две пары штанов! Так?

– Пожалуй…

– Ну, а если пожалуй, так тут и выходит самое настоящее политическое безумство. То есть посягательство пролетариев на разделение не принадлежащих им капиталов. Так?

Лицо исправника стало иссиня-серым.

– Черт знает, что такое! – воскликнул он. – Тут и в самом деле есть как будто что-то политическое…

– Эге…

– Раньше, до 17-го октября, я бы назвал это просто романическим происшествием, а теперь…

– Мало ли что раньше!

И Столоверов опять добавил:

– Хотелось бы предать смертной казни!

Но на исправника напало все-таки сомнение.

– Вы здесь подождите у меня полчасика, – сказал он, – а я съезжу к следователю. Надо установить точное определение понятия пролетарий. Мне трудновато, я ведь в университете курса не окончил!

Исправник собственно не кончил курса и в духовном училище, но он всегда говорил об этом немного обиняком.

Вернулся он от следователя веселый.

– Повесить Копчикова нельзя!

– Почему?

– Тут не политическое дело!

– Почему?

– Научно установлено… А я пред наукой преклоняюсь, хотя курса в университете и не окончил… Научно установлено!

– Да что установлено-то?

– Копчиков не пролетарий. Орудие производства у него имеется.

Столоверов ударил кулаком по столу.

– Орудие производства! А ты мне укажи его капиталы! Где его капиталы?

Но исправник был непреклонен.

Слава Богу, читатель, что на Руси есть еще исправники, преклоняющиеся пред наукой!