Люди на войне

ВВЕДЕНИЕ

Двадцать второе июня 1949 года Ольга Берггольц провела в селе Старое Рахино на Новгородчине, в котором из 450 мужчин домой вернулись только 50. В этот день она записала: «Читают больше о войне, хотя сами ее только что пережили. Но все кажется, что это – не она, а была какая-то другая, красивая и героическая».

Тексты, вошедшие в эту книгу, – о той войне, что была на самом деле, а не в романах, кино или на экране телевизора. Автор этих строк, будучи профессиональным историком, понимает недостижимость идеала, сформулированного Леопольдом фон Ранке почти 200 лет назад: «Показать, как действительно происходили события, не делаясь судьей прошлого и не поучая современников», однако полагает, что к этому следует стремиться.

Вряд ли кто-нибудь оспорит тот факт, что история войны (а когда речь идет просто о войне, в нашей стране все понимают, какая именно война имеется в виду) вызывает в обществе наибольший интерес – по сравнению с любым другим событием мировой истории. Согласно данным социологов, в начале XXI века 78% опрошенных россиян назвали победу в Великой Отечественной войне важнейшим событием, которое определило судьбу страны в ХХ веке; 87% заявили, что гордятся победой (почти по Льву Лосеву: «Хорошего – только война»). При этом 68% опрошенных полагали, что о Великой Отечественной войне «всей правды» мы не знаем.

С последним утверждением трудно спорить. «Правда» о войне имела свойство столько раз меняться в зависимости от политической конъюнктуры или ведомственных интересов, что буквально голова могла пойти кругом. К примеру, в марте 1946 года Иосиф Сталин в интервью газете «Правда» заявил: «В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также вследствие немецкой оккупации и угона советских людей на немецкую каторгу около семи миллионов человек». Пятнадцать лет спустя, в ноябре 1961 года, Никита Хрущёв в письме премьер-министру Швеции назвал почти втрое большую цифру: «Разве мы можем сидеть сложа руки и ждать повторения 1941 года, когда германские милитаристы развязали войну против Советского Союза, которая унесла два десятка миллионов жизней советских людей?» Наконец, 9 мая 1990 года Михаил Горбачев сообщил, что война «унесла почти 27 миллионов жизней советских людей». Что же касается статистики потерь советских Вооруженных сил, включая крупнейшие сражения Великой Отечественной, то они были обнародованы в книге военных историков «Гриф секретности снят» лишь в 1993 году, без малого через 50 лет после окончания войны.

Или совсем свежий образец радикального изменения отношения еще к одному историческому событию. На протяжении более чем 40 лет в СССР отрицалось само существование секретных протоколов к пакту Молотова – Риббентропа. Публикация в 1948 году Госдепартаментом США текста секретных протоколов по трофейной немецкой фотокопии и других документов о советско-германских отношениях накануне войны вызвала оперативный ответ советского Министерства иностранных дел под названием «Фальсификаторы истории», с подзаголовком «историческая справка». Назвав публикаторов документов «фальсификаторами и клеветниками», анонимные авторы «исторической справки» при этом ни словом не упомянули секретные протоколы. В вышедшей 500-тысячным тиражом брошюре не должно было содержаться даже намека на опасный документ. В 1989 году II съезд народных депутатов СССР денонсировал пакт Молотова – Риббентропа, признав секретные протоколы «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания». Денонсировали на основе копий, хотя подлинник хранился в «закрытом пакете» генерального секретаря ЦК КПСС. Однако у Горбачева «рука не поднялась» его обнародовать. Предъявили подлинники «городу и миру» после краха коммунистического режима, на пресс-конференции 27 октября 1992 года.

Тем не менее еще в начале нынешнего века четверть опрошенных социологами граждан РФ отказывалась верить в подлинность протоколов. Но в наши дни – на флоте есть такая команда, «поворот все вдруг» – некоторые российские политические деятели объявили пакт Молотова – Риббентропа величайшим достижением советской дипломатии. Более того, в Государственную думу Российской Федерации внесен законопроект, который признает не действующим на территории России постановление Съезда народных депутатов СССР от 1989 года об осуждении пакта Молотова – Риббентропа. Любопытно, как будет обстоять дело, когда в руках читателя окажется эта книга.

Один из спорных вопросов, который рассматривается в этой книге: кто на самом деле выиграл от пакта Молотова – Риббентропа? В книге, собственно, несколько пересекающихся линий, в том числе международные аспекты истории войны (Мюнхенское соглашение, ленд-лиз), которые в конечном счете повлияли на судьбы героев этой книги. При этом идет ли речь о предвоенной дипломатии или о других сюжетах, я стараюсь показать события через восприятие современников, как главных действующих лиц, так и «сторонних» наблюдателей, иногда удивительно точно их оценивающих. Гораздо точнее, чем тогдашние политики.

Главные герои этой книги – те люди, чьи совокупные усилия в конечном счете привели к победе над нацизмом. Конечно, наряду с усилиями миллионов других людей. Среди них и исторические фигуры (Уинстон Черчилль), и военные, сыгравшие заметную роль, вроде подполковника Леонида Винокура, «с большевистской бесцеремонностью» ворвавшегося в штаб свежеиспеченного генерал-фельдмаршала Паулюса, чтобы потребовать его сдачи в плен, и «голос блокадного Ленинграда» Ольга Берггольц, и вчерашний школьник, минометчик лейтенант Владимир Гельфанд, единственным «приятелем» которого на войне стал дневник, и выпускник пединститута Георгий Славгородский, мечтавший стать настоящим интеллигентом и писателем, но преуспевший совсем на другом поприще – военном.

Очень часто в книгах о войне люди рассматриваются как функция. Я старался показать, какими они были, чем жили. А жили они, как и положено людям, не только войной. Ведь на войне не только воюют. На войне любят, выпивают, играют в карты, воруют, мечтают. Почти во всех случаях я опирался на эго-документы: преимущественно дневники, а также рассказы, записанные по горячим следам событий, на письма военного времени, редко – на воспоминания, написанные «в стол», не для печати. Это, в особенности дневники, наиболее аутентичные свидетельства о Второй мировой / Великой Отечественной войне. Что важно: авторы дневников не знают, как «положено» писать о войне, иногда они не знают, доживут ли до следующего дня, а то и часа.

Еще одна сквозная тема книги – сталинизм и война. Военные историки и историки сталинизма принадлежат как будто к разным «кастам». Существует огромная литература, посвященная 1930‐м годам, существенно меньше, но тоже немало написано о периоде позднего сталинизма, но в период войны сталинизм в литературе если не исчезает, то очень сильно трансформируется. На самом деле «исчезают» скорее историки сталинизма, которые, по словам британского историка Стивена Ловелла, «не знают толком, что делать с периодом войны». Сталинский режим во время войны действительно, с одной стороны, показал свою способность применяться к обстоятельствам, с другой – его сущность принципиально не изменилась. Социум по-прежнему управлялся в значительной степени путем применения насилия: в 1941–1945 годах было осуждено свыше 16 миллионов человек. Это превосходит любой сопоставимый по времени период в советской истории. Особенно наглядно двойственность сталинской политики военного времени демонстрирует история «взаимоотношений» с Церковью: беру слово «взаимоотношения» в кавычки, ибо о «диалоге» говорить не приходится. На самом деле государство использовало Церковь в своих политических, преимущественно внешнеполитических, интересах и одновременно осуществляло репрессии против священнослужителей и обычных верующих, в особенности против тех, кто не желал иметь дела с сергианской церковью. Это была улица с односторонним движением, причем для многих она вела в лагеря.

Однако история сталинизма военного времени – это не только история режима. Это история людей, восприятия ими действительности, отношения к режиму и вождю. Георгий Славгородский, один из тех, кто считал себя бенефициаром (не употребляя, конечно, этого слова) режима, хотел передать свои впечатления о сталинской эпохе будущим поколениям. Владимир Гельфанд поверял свои сокровенные чувства дневнику: «Мой Сталин, бессмертный и простой, скромный и великий, мой вождь, мой учитель, моя слава, гений, солнце мое большое». Другие вовсе не упоминают ни Сталина, ни родину, ни партию. Ольга Берггольц вполне осознавала двойственность собственного существования и поведения; уже в апреле 1942 года она понимала, «какая ложь и кошмар все, что происходит», и предвидела, что «после войны ничего не изменится». Предвидение сбылось. Вынужденная, как и другие писатели, выступать агитатором во время выборов, она констатирует: «Выборы вообще – циничный и постыдный балаган, „демократическая вершина“ которого – неприличная осанна папаше?.. И я, отчетливо сознавая это, буду что-то лопотать на агитпункте перед собранными сюда старухами и бабами – о демократии, о кандидатах и т. д.! Я делаю это по самой простой причине: из страха, из страха тюрьмы. Вот и вся сущность нашей демократии на сегодняшний день». Впрочем, не буду пересказывать книгу.

Наконец, еще одна тема книги – женщины на войне. О женщинах в Красной армии существует обширная литература. Посвящена она преимущественно воинским подвигам представительниц прекрасного пола. О женщинах-снайперах и летчицах написано больше, чем обо всех других женщинах-военнослужащих. Между тем в армии служили почти полмиллиона женщин. И одной из главных проблем, с которыми они сталкивались, как, впрочем, и женщины-снайперы и авиаторы, были взаимоотношения с мужчинами. Очевидно, что отношения мужчин и женщин во время войны коренным образом изменились. И не могли не измениться в условиях, когда около 34 миллионов мужчин были призваны в армию накануне и во время войны, и сложилась ситуация, когда женщины остались без мужчин, а мужчины – без женщин. Причем соотношение женщин и мужчин на фронте и в тылу было прямо противоположным: в тылу был дефицит мужчин, на фронте – женщин. Как и во всех других случаях, гендерные отношения в Красной армии рассматриваются прежде всего на основе эго-документов военного времени.

Перечисленные темы не исчерпывают сюжетов, которые затрагиваются в книге. Остается ее прочесть.

КАК ПОБЕДИТЕЛИ ПРОИГРАЛИ В МЮНХЕНЕ

Жоржу Клемансо принадлежит высказывание: «Победители всегда свою победу проигрывают». Победители Первой мировой войны проиграли свою победу 30 сентября 1938 года. Проиграли без единого выстрела. Мы знаем как будто все о причинах, обстоятельствах и последствиях подписания Мюнхенского соглашения, с полным основанием именуемого сговором. И все же вновь и вновь возвращаемся к этому событию, по сути, открывшему дорогу к мировой войне. Хотя главное, чего хотели по крайней мере двое из трех представителей держав-победительниц, подписавших договор, – войны избежать.

Колоссальные потери, которые понесли Великобритания и Франция в годы Первой мировой войны, ни в коей мере не могли быть оправданы полученными результатами, а условия Версальского мира скорее провоцировали новые конфликты, нежели их предотвращали. Приходу Адольфа Гитлера к власти в значительной степени способствовало его обещание ликвидировать последствия для Германии Версальского договора, а основная масса немцев поддержала его из‐за обещания сделать это мирным путем. В одной из своих первых речей в должности канцлера он говорил о том, что новая война стала бы «бесконечным сумасшествием» и что новое правительство будет стоять на страже мира. Восстановление германского военного потенциала интерпретировалось как средство поддержания мира, а вермахт именовался «германскими силами мира». Гитлеру без единого выстрела удалось ликвидировать практически все ограничения, наложенные на Германию Версальским договором.

В самом деле, ограничения, наложенные на ведущую европейскую державу, не могли быть вечными, последствия войны рано или поздно подлежали урегулированию, а отношения между бывшими противниками – нормализации. Все это было бы справедливо при одном условии: если бы к власти в Германии пришел не Гитлер. Что собой представляют нацистский режим и сам фюрер, нетрудно было понять опытным политикам. И все же страх войны перевешивал: в памяти чересчур свежа была бойня, начавшаяся с трагического, но вроде бы локального эпизода на Балканах.

После захвата Австрии в марте 1938 года упоенный успехом Гитлер впервые был готов устроить войну. Его целью были завершение «собирания» немцев в Третьем рейхе, а заодно и ликвидация чехословацкого государства. Чехословакия, образовавшаяся в результате распада Австро-Венгерской империи, была самым демократическим и процветающим государством Центральной Европы. Однако национальный состав населения, в котором чехов насчитывалось менее половины (46%), затем шли немцы (28%), словаки (13%) и венгры (8%), представлял потенциальную опасность для целостности страны в эпоху, когда демон национализма бродил по Европе. Большинство немцев компактно проживало в Судетской области. Немецкое меньшинство, совсем недавно принадлежавшее к главной имперской нации в Австро-Венгрии, испытывало некоторые проблемы. Правда, судетские немцы были представлены в чехословацком парламенте (в 1935 году Судетская немецкая партия набрала наибольшее число голосов на выборах в парламент, опередив «чехословацкие» партии), и их положение не имело ничего общего с теми ужасами, которые расписывала нацистская пропаганда. Их проблемы вполне могли быть урегулированы в рамках демократических процедур. Однако не этого хотели судето-немецкие нацисты, возглавляемые учителем физкультуры Конрадом Генлейном и получавшие прямые указания из Берлина. В 1938 году они шли на обострение вплоть до вооруженного мятежа, сигналом к которому послужила речь Гитлера на партийном съезде в Нюрнберге 12 сентября 1938 года. Мятеж был подавлен войсками с многочисленными жертвами, и положение обострилось до предела. При этом намерение Гитлера покончить с Чехословакией военным путем было абсолютной авантюрой: военные силы рейха были ничтожны по сравнению, например, с армией Франции, имевшей с Чехословакией договор о взаимопомощи. В случае войны вермахт был обречен на скорый разгром, в чем не сомневались сами немецкие генералы. Как теперь известно, некоторые немецкие военачальники и политики даже готовили заговор с целью свержения фюрера и предотвращения военной катастрофы.

В этой обстановке решающую роль сыграл главный архитектор политики «умиротворения» британский премьер Невилл Чемберлен, для которого «сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно», представлялась «ужасной, фантастичной и неправдоподобной». Как вскоре выяснилось, события в «далекой стране» имели самое непосредственное отношение к британцам и не только к ним. 15 сентября почти 70-летний Чемберлен впервые в жизни сел в самолет, чтобы после почти семичасового путешествия встретиться в Берхтесгадене с Гитлером. У него была одна задача – не допустить войны. Гитлер блефовал, заявляя, что ему все равно – будет мировая война или нет. И при этом напоминал, что право народов на самоопределение придумано не им, а еще в 1918 году «для создания моральной основы изменений по Версальскому договору». Он потребовал передачи Германии Судетской области, заверив, что это его «последнее территориальное притязание в Европе».

«Челночную дипломатию» Чемберлена образно и точно охарактеризовал знаменитый русский адвокат Оскар Грузенберг, который жил в эмиграции в Ницце: «Когда „дядька Савельич“ убеждает Гринёва поцеловать ручку у „злодея“ (Пугачёва), он всегда добавляет: „поцелуй и плюнь!“ А тут все целуют взапуски, и никто не сплевывает… Гордый лорд едет в стан разбойников молить о мире всего мира». Чемберлен, впрочем, не заблуждался относительно того, с кем имел дело. Отчитываясь перед кабинетом министров о состоявшейся встрече, он назвал фюрера «ординарнейшей шавкой». Однако, вместо того чтобы дать шавке пинка, он продолжил ее «умиротворять».

А что же Франция? Ведь она более других была заинтересована в сохранении Чехословакии как ее главного союзника в Центральной Европе. Между Францией и Чехословакией был заключен договор о взаимопомощи, и это как раз тот самый случай, когда она обязана была помощь оказать. Однако французы войны не хотели, к тому же они не были готовы действовать в одиночку и ориентировались на позицию Великобритании. При этом Советский Союз, подписавший перекрестное соглашение о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, никем в расчет не принимался. Двадцать первого сентября советский нарком иностранных дел Максим Литвинов сделал в Лиге Наций заявление о том, что Советский Союз готов выполнить свои обязательства по франко-советско-чехословацкому пакту, однако его заявление было проигнорировано. В каком-то смысле оно как будто не имело практического значения, поскольку у СССР не было общей границы ни с Чехословакией, ни с Германией, а Румыния и Польша не соглашались пропустить советские войска через свою территорию. Правда, по мнению Уинстона Черчилля, великие державы и Лига Наций могли добиться такого разрешения от Румынии. Тем не менее, как сам он признавал уже в период холодной войны, «вместо этого все время подчеркивалось двуличие Советского Союза и его вероломство». К советским предложениям «отнеслись с равнодушием, чтобы не сказать с презрением, которое запомнилось Сталину. События шли своим чередом так, как будто Советской России не существовало. Впоследствии мы дорого поплатились за это».

Во второй половине сентября начались интенсивные переговоры, имевшие целью добиться согласия чехов на передачу Германии Судетской области, а также умиротворить Гитлера, который постоянно менял свои требования. В это самое время Гитлер предлагал Польше и Венгрии участвовать в «чешском празднике». Польша в уговорах не нуждалась, она давно претендовала на Тешинскую область, а регенту Венгрии адмиралу Миклошу Хорти Гитлер еще в августе объяснил: «Тот, кто хочет сидеть за столом, должен помогать и на кухне». Двадцать шестого сентября, выступая в берлинском Дворце спорта, Гитлер назвал точную дату передачи Судетской области – 1 октября, одновременно заявив, что не заинтересован в аннексии всей Чехословакии: «Это последнее территориальное требование, которое я должен предъявить Европе… не хотим мы никаких чехов!»

Живший в Париже русский эмигрант Борис Гершун, умный и тонкий наблюдатель, писал об этих днях: «На улице видны были такси и частные автомобили, нагруженные людьми и вещами: всё бежало из Парижа. Деловая жизнь остановилась. Картина незабываемая: предвкушение будущей войны». Французы, потерявшие в годы мировой войны (никто еще не знал, что она – первая) свыше миллиона трехсот тысяч человек, очень не хотели повторения чего-либо подобного. Не хотели воевать и «простые» немцы. Гитлер приказал 2‐й моторизованной дивизии на пути из Штеттина к чехословацкой границе пройти 27 сентября через столицу рейха, рассчитывая на бурную поддержку населения. Войска должны были пройти через центр города, в том числе перед рейхсканцелярией. Американский корреспондент Уильям Ширер записал в дневнике:

Я вышел на угол Вильгельмштрассе – Унтер ден Линден, ожидая, что увижу там огромные толпы народа и сцены вроде тех, которые описывали в момент начала войны в 1914 году – с криками восторга, цветами и целующими солдат девушками… Но сегодня люди быстро исчезали в метро, а те немногие, кто остался стоять, хранили полное молчание… Это была самая впечатляющая демонстрация против войны, которую я когда-либо видел.

Гитлер приветствовал войска с балкона рейхсканцелярии. Послушать фюрера собралось самое большее две сотни человек, и вскоре он в ярости ушел. В тот же вечер он написал «примирительное» письмо Чемберлену. А затем случилось «чудо»: Гитлер согласился на посредничество Бенито Муссолини и проведение 29 сентября конференции в Мюнхене. Между двумя и тремя часами ночи 30 сентября соглашение, предусматривавшее передачу Судетской области Германии, было подписано. Проект соглашения представил Муссолини, хотя на самом деле его составили Геринг, Нойрат и Вайцзеккер. Подписали документ Чемберлен, Гитлер, Муссолини и французский премьер Эдуар Даладье, которому было явно не по себе. Сопровождавший премьера посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе заметил: «Вот так Франция обращается с единственными союзниками, которые остались ей верны». Чехов на конференцию вообще не допустили, и они были вынуждены согласиться с навязанным им решением.

Первого октября 1938 года вермахт оккупировал Судеты. Чехословакия потеряла около пятой части своей территории, около 5 млн населения (из них 1,25 млн чехов и словаков), а также треть промышленных предприятий. Как писал Черчилль, «немцы были не единственными хищниками, терзавшими труп Чехословакии»: 1 октября польские войска заняли Тешинскую область, а Венгрия «получила кусок мяса за счет Словакии». В начале ноября Венгрия, по решению Германии и Италии, получила также южные районы Словакии и Подкарпатской Руси (современную Закарпатскую область Украины), в которых большинство населения составляли венгры.

А что же остальной мир? Он ликовал! Немцы овациями приветствовали британского премьер-министра, когда он проезжал по Мюнхену. Не потому, что он подарил им Судетскую область: главным подарком был мир. Чемберлен представлялся героем дня. К тому же 30 сентября он провел с Гитлером двустороннюю встречу, и по ее итогам они подписали англо-германскую декларацию, в которой заявили о намерении «содействовать обеспечению мира в Европе».

Когда Чемберлен и Даладье вернулись в свои столицы, вместо гневных демонстраций, которых они опасались, обоих сопровождали бурные проявления восторга, словно, по выражению одного британского дипломата, речь шла о «великой победе над врагом, а не предательстве малого союзника». Предъявив экземпляр Мюнхенского соглашения, Чемберлен заявил, что привез «мир для нашего поколения». Через одиннадцать месяцев началась мировая война… Но пока что приветствовавшая премьера толпа возле его резиденции на Даунинг-стрит, 10 в его честь дружно пела For He’s a Jolly Good Fellow («Он отличный парень»).

Борис Гершун писал из Парижа: «Истерическая радость населения, считавшего войну неизбежной, в сущности начавшейся. Благословения, посылаемые Чемберлену, который на несколько дней стал героем». Даладье, вместо улюлюканья встреченный ликующими толпами, обращаясь к своему статс-секретарю, пробормотал: «Идиоты!»

Свое выступление в прениях о Мюнхенском соглашении, проходивших в британском парламенте, Уинстон Черчилль начал со слов: «Мы потерпели полное и абсолютное поражение». В зале разразилась буря негодования, заставившая его сделать паузу, прежде чем продолжить речь. Черчилль был не одинок: первый лорд адмиралтейства (военно-морской министр) Дафф Купер подал в отставку, заявив: «Премьер-министр считает, что к Гитлеру нужно обращаться на языке вежливого благоразумия. Я полагаю, что он лучше понимает язык бронированного кулака…» Тем не менее подавляющим большинством голосов парламент одобрил политику правительства.

Американский дипломат Джордж Кеннан прилетел в Прагу в день, когда стали известны результаты Мюнхенской конференции. Ему «навсегда запомнились толпы людей на улицах со слезами на глазах: они оплакивали потерю независимости, которой их страна наслаждалась всего двадцать лет». Он не сомневался в том, что Германия не удовольствуется Судетской областью, и информировал Вашингтон: «Немцы смогут без особых трудностей одержать верх». Накануне немецкого вторжения американский посол в Лондоне попросил пражских коллег помочь одному из его сыновей попасть в Прагу, чтобы на месте «ознакомиться с происходящим». Просьба разозлила Кеннана, поскольку молодой человек, не имея официального статуса, собрался в Прагу в самый неподходящий момент. Тем не менее Кеннан выполнил просьбу коллеги и показал нежданному гостю всё, с чем тот захотел ознакомиться, после чего «с удовольствием» с ним распростился. Как оказалось впоследствии, время он потратил не напрасно: молодого человека звали Джон Кеннеди, и Кеннану еще довелось послужить под его началом.

Менее чем через полгода выяснилось, что мюнхенское соглашение для Гитлера – всего лишь клочок бумаги, и поколению, которое Чемберлен назвал «нашим», мира не видать. Четырнадцатого марта 1939 года, фактически по указанию из Берлина, Словакия провозгласила независимость; на следующий день германские войска оккупировали Чехию, объявленную отныне протекторатом Богемии и Моравии. Президент Чехословакии Эмиль Гаха, сменивший отправившегося в эмиграцию Эдварда Бенеша, накануне был вызван в Берлин и под угрозой военного вторжения, в том числе бомбардировок Праги, «сдал» страну. Гитлер не отказал себе в удовольствии переночевать в Градчанском замке, старинной резиденции императоров Священной Римской империи.