- -
- 100%
- +
Глава 1-2
Дорога длинная-длинная, вьётся, петляет среди полей и лугов, ныряет в овраги, прячется в лесных чащах.
А Ксеня идёт и идёт по ней. Много лет.
Куда идёт? Никуда. Просто её жизнь такая – дорога. Просто её дом такой, вместо крыши - голубое высокое небо, вместо стен – зелёные просторы, вместо пола – мягкая пыль.
Далеко не всегда её дом такой уютный. Ох, не всегда.
Зато горницы в этом доме сменяют друг друга, и всё разные, никогда не повторяются.
Ксеня свернула за кусты орешника. Где-то здесь должны быть красивые пригорки. Она помнит...
Может, и не здесь, может, в другом похожем месте. Во множестве других мест.
Иногда Ксеня теряется и путаем свои остановки – слишком много их.
Но не теперь. Вот они, её зелёные холмики!
Девушка уселась на мягкую траву, потом легла. Любопытные ромашки тут же с интересом заглянули ей в лицо. Тоже, наверное, узнали. Тоже скучали. Почти год не виделись. Теперь вместе побудут немного и попрощаются до следующего лета.
В этих местах Ксеня будет проходить ещё осенью, зимой. Ксеня будет, а ромашки уже нет.
Может, и Ксени не будет
Вчера такая тоска навалилась. Заплутала в лесу, вышла к озеру. Вода тёмная-тёмная. Камень холодный на берегу.
А вокруг застыли ели. Мрачные. Укрыли её от мира. Никого не пропустят к ней. И её не выпустят.
Она села на камень, сжалась вся, задумалась, глядит на чёрную поверхность.
Зачем она?
Что поменяется в мире, если по пыльным дорогам не будут ступать её уставшие босые ноги?
Может... хватит уже идти? Может, дошла?
А тяжёлые воды согласно колышутся, зовут к себе, обещают навсегда укрыть от зимней лютой стужи, от бесконечных осенних дождей, от диких зверей, от чужих злых собак, от людских насмешек, от одиночества.
Сколько помнит себя Ксеня, всегда одна.
Только самое раннее воспоминание – улыбка. Добрая, красивая, любящая. Догадывается Ксеня, что раньше была с кем-то.
Но улыбка так быстро исчезают, что Ксеня не успевает в неё вглядеться. Не успевает понять – чья она. Только догадывается, что женская. Может, матери?
А потом сколько ни силится вспомнить, заглянуть в прошлое – не получается. Нет обратной дороги. Туда нет.
Может, вода откроет ей эту тайну? Может, она укажет путь к той далёкой улыбке?
Смотрит Ксеня в озеро. Глубокое, мрачное, тихое. Много человеческих тайн прячет на своём дне...
Но тут над головой защебетало. Ксеня даже чуть вздрогнула. Совсем тишина её околдовала. Оглянулась. Ласточки. Сидят на тонких ветках, прямо над её головой и чирикают, заливаются.
Очнулась Ксеня. Что это она? Ведь теперь лето. Сколько она его ждала? Сколько плакала о нём? Дни считала. Зарывшись в чужом стогу, посреди белого поля, слушала зимнюю холодную песню, закрывала глаза и представляла его лето.
Прочь... Встала с камня, повернула от озера.
«Расступитесь, глухие ели».
А ели не хотят отпускать, ветками цепляются, перекрывают путь.
И жутко вдруг стало Ксени. Побежала она напролом сквозь заросли, раня на бегу босые ноги.
И страшно ей было оглянутся, она и не оборачивалась долго-долго, пока не выбралась из леса. И снова увидела дорогу. Пыльную, петляющую, свою. И опустила израненные ступни в прохладную исцеляющую пыль, дальше пошла.
Глава 2
- Маня?.. - бабка осторожно то ли спросила, то ли позвала в спину, в густые струящиеся длинные волосы.
Спина не дрогнула, но бабка Нюра к этому уже почти привыкла.
- Тот раз она на «Ольге» дёрнулась, - подсказал взлохмаченный мальчишка в дырявой рубахе. Он сидел у небольшого костра. Временами поглядывал на красивую, чуть искрящуюся оранжевыми бликами, светлую волну, по которой бабка Нюра водила деревянным редкозубым гребешком.
- Ольга?.. – послушалась бабка и позвала по-другому.
И опять никакой реакции. Не дёрнулась спина. Мальчик разочарованно отвернулся.
- А тогда, кажется, откликнулась… - но теперь в его голосе не было уверенности.
- Ну пусть будет Ольга, - вздохнула бабка. – Надо же её как-то звать. Ну-ка, милая, обернись.
Девушка послушно повернулась лицом к Нюре. Митька вновь поднял глаза и тут же смущённо отвёл их. Красота девушки словно ударяла в сердце невидимым мягким кулаком. На мгновение становилось и очень приятно, и немного больно.
Приятно оттого, что редко увидишь такое лицо. Светлое, чистое, нежное.
А неприятно… Сразу и не разберёшься в причинах. Митька в них особо и не разбирался. Просто чувствовал, что не должна быть такая девица в их компании, и всё тут.
Их компания – это он и бабка. Ходят по белому свету никому не нужные.
Бабку помещик отпустил на волю, когда она постарела, а потом заболела. А невестка выгнала из дома, когда сын был на отходничестве в далёкой Московской губернии.
Правда, бабка не сильно налегала с обидой на невестку, рассказывала потом Митьке, что почти сама ушла.
У невестки и так характер был нелёгкий, а как настало время ещё и за больной свекровью ухаживать, так и вовсе озлилась. Дошло до того, что горшком швырнула, когда щи бабке несла. Хотела покормить, да злоба под руку толкнула, так бабку и окатила горячей капустой.
Бабка тогда ничего не сказала. А ночью, когда затихли в сонной избе внуки, да перестала вертеться на лежанке невестка, встала тихо со своего сундука, открыла скрипучую дверь и шагнула за порог.
Раз шагнула, второй… А потом и пошла куда глаза глядят.
То ли сама пошла, то ли болезнь погнала.
Думала – недолго осталось на этом свете мыкаться. А болезнь и морок рассыпались по дороге, и жизнь вернулась в старое тело. Теперь вот живёт.
Когда опомнилась, ужаснулась от того, что натворила. За внучку Агапку переживала. Та, наверное, наревелась, когда с утра бабку на сундуке не обнаружила. У Агапки жалостливое сердечко. А что сын подумал, когда вернулся? Ещё поссорятся из-за неё.
Но не повернула к дому. Кто знает, когда силы закончатся, а болезнь снова одолевать начнёт? А так… Попереживали, погоревали и забыли. Зачем же теперь докучать?
У Митьки другая история. Он, конечно, сам виноват. Недоглядел за щенком, тот и подавился косточкой. Нет, со щенком ничего не случилось, обошлось всё. Но своего уха Митька за это чуть не лишился. Барин так его крутнул, рванул и приподнял, что внутри потекла горячая волна, и что-то страшно затрещало. Тогда Митька вырвался, рискуя совсем оставить ухо в руках у хозяина, и умчался в лес.
Вернуться в поместье не рискнул. Ухо-то и впрямь надорвалось и оглохло. Крови вытекло – у человека и не бывает столько крови – так казалось перепуганному пацану. Бродил несколько дней от одного стога к другому, пока не смог вылезти из последнего – мир крутился, пульсировал и обливал горячим теперь уже не только ухо, но и всего Митьку, с головы до ног.
Там бы и остался навсегда, если бы не бабка Нюра. Её в тот стог тоже неведомая дорожка привела. В нём и углядела Митьку. Не пошла искать помощь, и добрых людей не стала звать, поняла, что от них же и зарылся в соломе Митька с рваным ухом, сама ухаживала, решив, что, как его судьба дальше распорядится, так тому и быть.
Судьба на этот раз была благосклонна, и когда через пару недель Митька открыл глаза, в них светился хмурый интерес.
- Вернулся, значит… - горестно покачала головой Нюра. Первая радость схлынула, на её место пришла тревога – что дальше?
- Куда вернулся?
- Сюда… С того света в этот, - пояснила бабка.
Так и пошли дальше по этому свету уже вдвоём.
А потом встретили девицу. Привычное – «девка» к ней совсем не подходило и не держалось. Так и стали звать – девица, попутно пытаясь угадать имя. Сама она была неговорящая.
Она не только молчала. Видели бабка с Митей и немых, и всяких – кого только по пыльным дорогам не носило и рядом с ними, и навстречу, и наперерез. Девица была… как не от мира сего.
Дурочка? Как не страшились назвать такую красоту таким недобрым словом, но страшись – не страшись, а назвать надо. Потому что оно самое подходящее.
Моргала своими прекрасными глазами. Чуть-чуть улыбалась пухлым ртом и всё.
Нет, ещё была послушной, выполняла всё, что говорила ей бабка. Потом и Митьку стала слушаться. Всё понимала. Только к этому свету была слишком уж равнодушная.
Не напомнишь ей, что надо поесть, и не сунешь сухарь в руку, она так и будет весь день улыбаться голодная. А захочет пить, или ещё по какой нужде, заплачет тихо и так беспомощно, что Митька не раз отворачивался, скрывая заблестевшие глаза. Нехорошо, когда так плачут.
Нашли её Митька и бабка на опушке леса. Сидела девица на пеньке. В чистом сарафане. Спокойная. Словно поджидала кого-то.
Митька и бабка прошли мимо, поглядели мельком на неё, завернули в деревню. Там пробыли до вечера - случай подвернул работу для обоих. Не скоро пошли обратной дорогой через ту же опушку. А на том самом пеньке всё ещё сидела девица и чуть наклонив голову набок, всё так же улыбалась.
Митька уже и прошёл мимо, бросив хмурый взгляд на красавицу. Странно, конечно, но не его ума дело. А бабка остановилась.
Глава 3
- Молчи, курва. Молчи лучше!
У Дарьи Васильевны смешалось множество чувств – и ненависть к собственной дочери за то, что она подвергла и себя, и её огромному риску, и жалость к ней же, как ни крути – дочь, хоть и безмерно виноватая, а всё же своя кровинка, и страх, что не удастся справиться тайно, а тут ещё она кричит. Но разбираться в этих чувствах Дарье Васильевне было недосуг, поэтому она дала волю самому сильному из них - раздражению.
Повернулась к повитухе:
- Сделай что-нибудь, чтобы она заткнулась.
- Сейчас, матушка.
Повитуха засуетилась и проворно завернула в тряпку какую-то палку. Затем ловко поймала момент, пока голова Анны металась из стороны в сторону, и вставила ей своё приспособление между зубов.
- Вот так, милая. Жми её. Кусай, тебе легче будет.
Но Анне легче, кажется, не становилось. Зато хоть кричать перестала.
Дарья Васильевна вгляделась в лицо дочери. Бледное, покрытое мелкими каплями пота. Нос заострился, под глазами тёмные круги. И впервые страх за её жизнь нашёл лазейку в сердце, подвинул в нём другие чувства и занял главное место. Но ненадолго.
В дверь бани постучали.
- Агафья, ты? – наклонилась Дарья Васильевна к деревянному косяку.
О том, что она здесь, знала лишь горничная. Остальных графиня позаботилась отправить куда подальше.
- Я, матушка, - послушался с другой стороны двери женский голос. – Вернулся Георгий Лукич. Вас спрашивают.
- Ах, чтоб тебя…
Дарья Васильевна закусила губу. В растерянности бросила взгляды по сторонам, как будто где-то может быть хоть какая-то соломинка, за которую ей можно ухватиться, чтобы не потонуть. Заодно и дочь не потопить.
Тряпки… Вода… Камни… Жар раскалённой печи… Деревянные лавки. Много свечей, от которых уже заболела голова. Она, повитуха и дочь. И если повезёт, а может, не повезёт, то в скором времени должен появиться ещё один человечек. Собственно, из-за него они здесь собрались.
Но главное, чтобы Георгий Лукич здесь не появился, спохватилась Дарья Васильевна и поспешила к выходу.
- Фёкла, закрой за мной.
- Барыня, не беспокойтесь. Идите. Мы тут управимся.
Графиня бросила быстрый взгляд на дочь. Анна на самой широкой лавке крутилась от боли. Одеяло и простыни уже сбились на пол, и она металась на голых досках.
«Всё не так!» - ужаснулась Дарья Васильевна. И самым неправильным было то, что Георгий Лукич неожиданно вернулся домой.
Глава 4
- Девка! – повитуха ловко подхватила малышку и повернулась к столу. Окунула локоть в кадку с водой – нормально, склонилась над ребёнком.
Анна закрыла глаза. Всё? О-о-о.
Не заметила, как провалилась в блаженное небытие. Ненадолго.
- Отметина, барышня, - голос повитухи вырвал Анну из сонного плена. Открыла глаза, не понимая, о чём та.
- Говорю, цветок родимый на груди.
- Цветок? – Анна с трудом прошептала вопрос.
Какой цветок? Разве бывают цветы среди зимы? В царской оранжерее есть, у графа Шереметева тоже... А в бане откуда им взяться?
- А вот, поглядите, - повитуха поднесла к Анне маленькое розовой тельце. Девочка была уже вымыта. Её животик часто поднимался и опускался от дыхания. А чуть выше, в том месте груди, где по мнению Анны, находилась всякая душа, красовалось золотистое пятнышко.
- Что это?
- А это на счастье. Счастливая, значит, будет, - повитуха прекрасно знала, как один и тот же факт можно повернуть по-разному. – Это раньше считалось плохим знаком, а теперь каждая дама рисует у себя на личике «мушку». А здесь уже всё нарисовано. Прямо, цветок.
Анна несколько мгновений послушно рассматривала отметину на теле ребёнка. Чуть отстранённо заметила сходство. И вправду, как цветок. С тремя лепестками. Один чуть длиннее и загибается в сторону.
А когда Фёкла унесла девочку, снова закрыла глаза. И снова провалилась в уютную темноту.
- Ну-ка, милая, возьми, - голос повитухи снова не дал надолго расслабиться, раздался, кажется, сразу же. Но это кажется. На самом деле малышка была уже укутана в лённую светлую ткань.
Анна испугалась. Её надо взять? Ей?
Фёкла терпеливо ждала, пока молодая родительница собиралась с духом.
Анна осторожно протянула руки, взяла живой тёплый свёрток, вгляделась в лицо.
Глазки опухшие, словно тоже страдала, словно тоже плакала. Теперь закрыты. Носик… Такой чистый, вздёрнутый вверх… Губки. Маленькие, шлёпают.
Волна нежности, любви и счастья окутала Анну.
Это её? Этот чистый, новый, ясный человечек – её?
В дверь бани постучали. И тут же раздался голос Дарьи Васильевны:
- Фёкла, открой.
- Сейчас, барыня.
Но повитуха внезапно замерла. Острая догадка ужалила. Кажется, она совершила оплошность. Но разве в родовой суматохе подумаешь обо всём? Вот и она забыла, что неспроста барыня развела такую скрытность.
Она подошла к Анне.
- Дайте-ка я её возьму… А вы отдыхайте.
Анна с сожалением выпустила из рук дитя.
И когда девочка лежала одна около кадки с мутной водой, Фёкла открыла дверь.
- Живая? – Дарья Васильевна круглыми от ужаса глазами впилась в дочь. И тут же напряжение спало. Живая.
- А как же иначе? – встрепенулась виноватая повитуха. – Всё хорошо. К вечеру уже сможет помаленьку садиться.
- А вставать? Надо сейчас идти в дом.
Анна со страхом поглядела на мать. Сейчас? Она не сможет. Но та уже засуетилась по другому поводу.
- А этот? – обернулась к Фёкле.
- Девка. Тоже живая. Здоровая. Красивая.
Но Дарью Васильевну эта новость, похоже, не очень порадовала. На внучку её любовь не распространилась. А забота была. Она подошла к девочке и, не всматриваясь в неё, завернула в шубу, которая лежала для этого часа в углу. Молча повернулась к двери и вышла.
- Матушка, вы куда? – голос Анны был совсем без сил, но в нём явно звучал и страх, и боль неясной догадки, и тоскливая беспомощность.
Но Дарья Васильевна не расслышала. Дверь за ней с другой стороны кто-то закрыл.
Глава 5
- Ба, сейчас вот такая щука ушла, - Митька вывалил из старой рубахи улов прямо в траву, раскинул с размахом руки в стороны, потом немного вернул их ближе друг к другу.
- Экая неудача, - покачала головой Нюра, усаживаясь перед рыбой. – Но ничего, нам и этой хватит. Плотва, кажись.
- Ага, плотва. А вот два окуня.
- Ну, значит, точно хватит. Вода уже закипает. Митька, брось чуток соли. Во, в этом узелке возьми. Только немного. Эта последняя.
Бабка вынула из котомки нож с таким тонким, узким и неровным лезвием, что было понятно, оно стачивалось несколько десятилетий, если не больше. Бабка нашла его на лесной дороге, долго вертела в руках. То ли какой-то грибник потерял, то ли привередливый хозяин посчитал, что закончился его век и выбросил.
Но бабка решила, что не закончился. Теперь пусть им послужит.
- Что там делает… Ольга? Не видно отсюда, - бабка повертела головой. Но старческая шея, как тот нож, тоже служила своей хозяйке несколько десятилетий. Подрастеряла поворотливость.
Имя девицы произнеслось с трудом. Вот не Ольга она, бабка чувствовала, но пусть хоть так.
- Цветы какие-то рассматривает.
- Пускай рассматривает. Ты только гляди за ней, чтобы не ушла никуда.
- Да она недалеко. На поляне. Я вижу.
- Во беда, - вздохнула по привычке Нюра. Митька понял о чём. И бабка тут же подтвердила его догадку. - Как так? Одному человеку дадено столько несравненной красоты, а ума – кот наплакал?
- А разве коты плачут?
- Не видала до сих годов.
Митька вгляделся в бабку, оценивая её возраст.
- А сколько тебе лет?
- Да я, честно говоря, не знаю. Считаю, что семьдесят. А как на самом деле – не ведаю. А тебе?
Митька поднял плечи до ушей.
- Мне никто не говорил.
Нюра прищурила глаз.
- Может, восемь?
- Наверное.
- Ну тогда прибавляй каждое лето по годку, вот и будешь знать.
- Ладно… Ба…
- Что?
- Сегодня опять урядников видел.
- В деревне?
- Ага. Так и шныряют…
- А тебе-то что? Пускай шныряют.
- А если это меня ищут? От хозяина всё же сбежал…
- Будут из-за тебя урядники беспокоиться, - махнула плотвой бабка.
- Ты думаешь, я им не нужен?
- Ну конечно. Это они ещё за кем-то гоняются.
Митька задумался.
- Может, за Ольгой? Надо бы завтра разведать. Послушать, что люди говорят.
Бабка привстала, повернулась к девушке. Помрачнела.
- Разведай…
Мальчик заглянул в котелок.
- Закипела уже.
- Ну беги, сполосни в ручье плотву да бросай в воду. Почистила уже. А я пойду кой-чего постираю.
Ночью Митька долго смотрел в небо. Там душа его мамки. Может быть, сейчас смотрит на него одной из звёзд. Только попробуй угадай, которой. Вон их сколько.
В раздражении потёр глаза кулаками – совсем забыл её лицо. Только глаза мелькают на короткое время. Серые, добрые. Он и не успевает их как следует разглядеть.
Захотелось плакать. Если так и дальше пойдёт, он и глаза забудет. И что тогда останется? Только звёзды в небе. И непонятно, какая из них мамкина.
Митьке стало тревожно. А если бабка тоже помрёт? Семьдесят лет – это крепко много. Как он сам будет на свете? Да ещё и с Ольгой-дурочкой.
И слёзы побежали по щекам. И губы зашептали молитву-просьбу.
Глава 6
С утра Митька с бабкой недолго совещались. Решили пока остаться здесь, недалеко от села, в котором накануне Митька видел урядников. Надо всё-таки разведать, кого они ищут. После ночных раздумий мальчик тоже забеспокоился об Ольге.
Потому что, даже на Митькин неприхотливый взгляд, странностей вокруг девицы было слишком много.
Она не нищенка. Сидела тогда на пеньке в новом синем сарафане, с ленточкой в туго и аккуратно заплетённой косе, в новых лаптях.
Словно кто-то за ней смотрел, отошёл и не вернулся.
Они с бабкой долго ждали. Весь вечер, всю ночь и весь следующий день. Но за девицей так и не явились.
Пришлось её взять с собой. А что делать? Не на пеньке же оставлять? Хотя головы поломали изрядно, пытаясь понять откуда она. Походили по окрестным деревням. Но девку показали только в первой. Потому что на такую красоту сразу нашлись охотники. Бабка тогда еле отбилась от мужских охальных насмешек.
Потом уже в дорогу стали переодевать девицу в лохмотья, правда, чистые. Нюра не любила грязь. Лицо Ольге вымазывали углями из остывшего кострища. И до бровей укутывали в дырявый платок. И после таких манипуляций Ольга и впрямь становилась дурочкой. Зато теперь никто не обращал на неё внимания. Таких дурочек на дорогах хватало.
Когда Ольга увидела своё новое отражение в лесном озере, дёрнулась, потом заплакала. С тех пор и Митька, и бабка старались не подпускать её в таком виде к воде. А на ночь, когда отходили подальше от чужих деревень и останавливались около реки или озера, бабка вначале снимала платок, умывала девицу из котелка, а потом подводила к воде, показывала той, что она всё ещё есть.
С собой у Ольги был узелок. Стоял около пня. Бабка и Митька заглянули в него. Но содержимое ничем не помогло. Бумаг никаких не было. А была запасная одежда да платочек маленький, кружевной, барский, с красными буковками в углу. Но в буквах ни Митька, ни бабка не разбирались. А в том платочке были завёрнуты серьги с каменьями самоцветными да колечко.
И вот теперь урядники забеспокоили. Конечно, если девицу ищут добрые люди, то помочь отыскать надо. А если недобрые? А вдруг за серьги эти начнут с девицы спрашивать? А какой с неё спрос?
Митька побежал в деревню.
- Осторожней там, - напутствовала бабка в дорогу. – Близко никого не подпускай. Если что – ноги в руки, и чтоб тебя как ветром сдуло. Гляди, чтобы не окружили. Всегда оставляй место, куда отходит, если что.
Бабке страшно было Митьку отпускать одного. Всюду мерещились опасности.
В деревне Митька почти сразу увидел, как двое урядников вели по пыльной улице калику. Это был нищеброд Грызля. Приходилось встречаться на дорогах.
Митька, держась приличного расстояния, последовал за ними.
Грызлю ввели в избу.
«Колодничья», - догадался Митька и огляделся.
Изба была окружена высоким забором. У калитки сидел караульщик. Митька побежал вокруг забора, надеясь отыскать подходящую щель. Нашёл. Колик в углу болтался на верхнем гвозде, открывая узкую щель, как раз такую, в которую может протиснуться тощая Митькина фигура. Мальчик и нырнул в неё, замирая от страха.
В избе часть окон были заколочены. За ними держали заключённых, догадался Митька. Другие окна были распахнуты.
Мальчик глянул в сторону караульщика. Тот стоял спиной. Митька прошмыгнул к открытому окну. Из помещения доносился густой мужской голос. Митька уселся на завалинке, навострил уши.
- Ваше благородие, да какая девка? Никого не видел. Я же того… - последние слова прозвучали настолько неуверенно, что даже Митька криво усмехнулся.
Ну да. Грызля такой же слепой, как и он. Митька видел, как он со своими калунами, водку пил в овраге. Они с бабкой Нюрой как раз мимо проходили. Матюкались на всю округу. Митька даже дрогнул слегка. Да и бабка ускорила шаг. Все зрячие были. Вслед им ещё что-то буркнули. А по деревням ходили с поводырём да с косыми и закрытыми глазами.
- Ты эти басни оставь для дураков, какие тебе гроши подают, - не поверил Грызле и урядник, чем-то грюкнул в избе.
- Так я говорю, что этих девок пруд пруди. Не пойму, какая заинтересовала ваше благородие, - быстро сориентировался Грызля.
- Ты не хочешь пару месяцев в остроге посидеть? Подумать?
- Ну была девка. Прибилась.
- Опиши.
- Как это?
- Сколько лет?
- Так откуда мне знать?
- Михайлов, в острог его. Я ещё буду с ним…
- Лет семь… Может, восемь.
- Волос?
- Белый. Длинный, как у девок обыкновенно бывает.
- Зовут?
- Называлась Марусей.
- С собой что у неё было?
- Да, кажись, ничего…
- Где она теперь?
- Откуда мне знать? Отбилась.
- Михайлов…
- Дырявая к себе забрала.
- Продал, что ли?
- Скажете то же, ваше благородие! Прямо, продал! Рупь всего взял за хлеб-соль, что на девку потратил.
- Где Дырявая?
- Вчера здеся была. В селе. Собиралась в город.
- Михайлов, запри его.
- Да за что?
- На недельку.
В избе затихли разговоры.
«Не наша, - понял Митька. – Эта маленькая. Почти как я. Интересно, что она натворила?»
- Поедем, Михайлов, - голос урядника раздался неожиданно и почти над самым ухом.
«К окну подошёл!» - догадался Митька и вжался в стену.
- За Дырявой? Думаешь, эта наша девка?
- Всё сходится. Думаю, наша.
- Может, нас ещё наградят? Как считаешь? За то, что мы быстро справились? Раз сам генерал-фельдмаршал изволит беспокоиться.
- Губу закатай. Поехали.
- А может, сначала пообедаем? А то когда теперь придётся?
- Ну давай. Со вчерашнего дня в брюхе пусто, - голоса стали удаляться.
Митька оторвался от стены, оглянулся – никого и прошмыгнул в свою щель.
За забором остановился в раздумье. Что-то мешало бежать с новостями к бабке.
Может то, что Дырявая – это такая отвратительная баба, что Митьку от неё всегда воротило. А тут ещё и случай на днях был…