Не обожгись цветком папоротника

Лёгкое, нежно-оранжевое солнце поднималось над горизонтом, неся в мир свет и краски. Первым делом оно щедро брызнуло на разоспавшиеся облака, и они, с обожжёнными розовыми боками нехотя поползли в сторону, открывая зелёные просторы.

Не счесть, сколько раз вставало оранжевое светило над этим местом и наблюдало, чаще, медленные, иногда стремительные, его изменения.

Оно помнило, как рождалась эта, сейчас уже многоводная, река. И теперь бросило в её прозрачную рябь щедрые горсти золотых искр. А этот бескрайний лес. Казалось, что он тут обосновался испокон веков, но было время, когда здесь всё выглядело по-другому. На этом месте, как и на любом другом, земной наряд менялся много раз. А сколько загадочных существ бродили по едва заметным тропам. Где они сейчас? Растаяли, как дым.

Пройдут тысячи и тысячи лет, и время вновь преобразит это место. Но сила нашего воображения, пусть ненадолго, отнесёт нас в те края, почти на тысячелетие в прошлое, и познакомит нас с местными обитателями – нашими прапрапрародственниками…

ЧАСТЬ 1 Глава 1 Несколько лет назад

– Ай, надоели, идите уже отсюда.

Дети притихли, молча вышли из-за стола, выскользнули на улицу. Когда мать не в духе, лучше держаться от неё подальше. Старший Тихомир оглянулся в дверях, посмотрел долгим взглядом, но и он смолчал. Хотя Кисеиха успела заметить гневные сполохи в глазах сына.

– Чего разогнала всех? – нахмурился муж.

– Ничего, – Кисеиха загремела горшками, потом бросила их, схватила подойник, побежала к корове.

Подальше от мужа. Потому что именно на него и хотелось наорать от души. Даже в волосы вцепиться. Да нельзя.

Уселась хмурая под корову. Замерла неподвижно. Ну вот и одна. Теперь можно подумать. А что тут думать? Опять «тяжёлая». Одиннадцатый раз! Сколько можно?

Захотелось от ненависти к чужой жизни в своём теле ударить кулаком в живот. Ударила. Легче не стало.

«Хорошо хоть «эти» не все выжили» – мелькнула злорадная мысль.

Потом опомнилась, потяжелело на сердце. Но быстро нашла оправдания: «А как тут по-другому думать? Их же растить надо. Есть-пить, небось, каждый день хотят. Где тут терпения набраться?»

Оглядела задумчиво сарай… «Ладно, может, ещё обойдётся».

Не обошлось.

Но в следующие месяцы никому не признавалась. И живот стягивала тряпками так, что дышать было трудно. Терпела. Терпела, когда голова кружилась от усталости и тяжёлой работы. Терпела, когда муж приставал с ласками.

– Подобрела ты… – сказал он однажды и посмотрел вопросительно.

– Прям тут… Подобрела. Погляди-ка лучше на Асипиху, во кто подобрел. Скоро в дверь не пролезет. А я чуть… всё ж не девица, – Кисеиха сделала вид, что не разгадала сомнения мужа.

А когда пришло время, прогнала детвору в лес за ягодами, старшие сами разошлись кто куда – работы хватало, пошла в сарай.

«Никто не узнает, и сама забуду…»

Не получилось и тут.

Не успела управиться, дверь заскрипела. Муж. Стал молча в проёме, освещённый со спины солнечным светом. Кисеиха заюлила:

– Во… И сама не знала. А ты говорил – подобрела. А тут вон что.

Кисей отвёл тяжёлый взгляд от жены, скинул рубаху, завернул младенца, взял на руки.

– Девочка…

Пошёл с ребёнком в дом, с каждым шагом всё острее чувствуя, как безграничная жалость и любовь захлестнули сердце до боли, осветили жизнь новым смыслом.

– Как же нам с тобой выжить? Как мне уберечь тебя?

С того дня Кисей к жене больше не прикасался.

Вот и исполнилось ещё одно хотение. Только радости оно не принесло.

Глава 2

Петух разорался как раз под окнами дочерей. Домна отодвинула одну за другой заслонки волоковых окон, стараясь делать это без лишнего шума, но с каждым открывшемся отверстием в горницу врывались вопли куриного предводителя. Дочкам, конечно, пора просыпаться, но не под такие же пронзительные крики. Женщина выглянула в самый широкий проём и шикнула на петуха. Тот с неохотой отошёл. Замолчал. Домна тут же пожалела, что его прогнала. Всё-таки, он кричал не просто так, разгонял нечистую силу, что подступила за ночь со всех сторон. А окна – самоё уязвимое место в доме. Женщина поспешно стала шептать нужные слова.

Домна была уже в том возрасте, когда лицо отражало её внутреннюю сущность: мать и хозяйка, добрая, заботливая и серьёзная, а выражение глаз говорило о мягком, снисходительном нраве.

Яркие краски заоконной весны задержали взгляд женщины лишь на несколько мгновений. Вид из окна был потрясающий. Но Домна привыкла видеть широкую полноводную Русу и зелёные дали на другом её берегу. «Вот и Живин день подходит, – вспомнила она, – кажется совсем недавно завывали вьюги, а теперь лето на носу. Сегодня народ всю ночь будет прославлять дочь Лады. Вот только разрешит ли Ивар погулять с соседями? Птиц держит в клетке, наверное, для нынешнего праздника. Разрешит, небось. Что ж тут такого?» Она поискала глазами мужа и сына. Нашла. Каждый занимался во дворе своим делом, как и положено.

Женщина отошла от оконного проёма, давая возможность солнцу заглянуть в их жилище, и вновь губы её прошептали заветные слова.

Муж в последнее время стал с неодобрением относиться к её заговорам, которые сложились издревле и которым, как водится, научила её матушка и бабушка. Но прямого запрета не было. К тому же Домна и сама замечала, что муж не вовсе отказался от верований предков. Привычно вздохнула. Где ей, женщине во всём разобраться. Её удел – дети и хозяйство.

Взглянула на дочерей. Спят ещё, девичий сон крепок. Старшая Василиса хмурит тёмные брови. И во сне, видать, чем-то недовольна. И в кого такая уродилась? Ей вдоль, она – поперёк. Уж замуж давно пора, но после Еремея ни на кого не хочет смотреть. От таких пригожих парней нос воротит. А ведь уже в том возрасте, когда пора задуматься, как бы не пришлось слёзы лить и жаловаться на недолю.

Подошла к пряслицам дочерей. Вот и работа Василисы не очень аккуратная. Такие нити годятся лишь для грубой ткани. Ох, по всему видно, что не лежит душа девки к женским заботам. С детства такая. Дедова забава. Сыночки старшие не выжили, вот и прикипел дед к Василисе. Сызмальства к охоте приспособил. Годочков пять ей было, как принесла из леса первого зайца.

А как дед погиб, с медведем не совладал, так девка и неласковая стала. Тогда многое переменилось. Свекровь на погребальном костре смерть добровольную приняла. Да не добровольной она оказалась. Кричала долго и протяжно, сына Ивара молила о помощи. Слышала её Домна, несмотря на громкие погребальные пения и веселье, слышал и муж. Не смогли заглушить их удары палицами по щитам, которыми мужчины словно пытались скрыть бесчестие их рода.

Тяжело переживал тогда Ивар, посидела головушка за ночь. А на утро пошёл к батюшке Прокопию, долго не возвращался. А когда вернулся, собрал всю семью и пошли они веру новую принимать. Был Ивар, стал – Иван. Хотя, все его продолжили звать прежним именем.

Робкий солнечный лучик всё же добрался до средней дочери – Ярины и сейчас щекотал её длинные тёмные ресницы. Ладная девка получилась. Брови тёмные как у сестры, а лицом тоньше, нежнее. Годочков восемь ей, кажется, было, как посватался первый жених. С тех пор нет покою ни отцу, ни матери, боятся одну за водой отпускать, как бы насильно какой жених не умыкнул. Рановато ей ещё. Да и батюшка Прокопий против ранних браков. А Ивар к нему крепко прислушивается. Видать забыл, что сама же Домна на годок всего постарше была, когда её выдали замуж. А Ивару ещё меньше. Но ничего, не хуже других живут.

– Вставайте, донюшки, утро приспело.

На одном из сундуков шуба зашевелилась, и из неё выглянула белёсая головка меньшой дочери Тиши.

– Здравствуй, матушка!

– Здравствуй, милая. А ты никак опять здесь спала?

– Матушка, упроси батюшку, чтобы я здесь жила с сестрицами. Я уже большая.

Сонная Тиша подошла к Домне и по-детски прижалась, обняла тёплой рукой за шею.

– Ладно, поговорю.

Горница, которая раньше часто пустовала из-за ненадобности, полюбилась подрастающим дочерям, сюда перенесли они свои работы, здесь стали и ночевать. Ивар позаботился о том, чтобы в ней было тепло, Домна с дочерьми побелили стены, выскоблили пол. Три волоковых окна давали достаточно света, и горница стала самым уютным жилым помещением.

– Ну, будет, – Домна отстранила младшую дочь, – буди сестриц, солнце уж высоко.

И вышла за дверь.

Глава 3 Девятнадцать вёсен назад

Через дебри и буреломы глухого леса пробиралась женщина. Возраст её трудно было определить, так как седые лохмы свисли неряшливо на лицо и частично скрывали его. Время от времени она одной рукой пыталась убрать непослушные пряди под видавший лучшие времена дырявый плат, но и тогда лицо не спешило сообщить о возрасте, так измазалось оно и потемнело от загара.

Многослойная одежда её была из грубой шерстяной ткани, войлока и кожи. Подолы рубахи и запоны изодрались и лоскуты волочились по земле, иногда вовсе отрывались и повисали на колючих кустах. На ногах рваные поршни готовились вот-вот развалиться.

Женщина очень устала. Она едва держалась на ногах и часто спотыкалась о стволы поваленных деревьев.

Одной рукой она прижимала к груди свёрнутую шкуру какого-то животного. Похоже, волка или собаки. Вдруг из свёртка послышался громкий плач младенца. Недовольный и требовательный. Женщина замедлила шаг. Время подумать о пропитании. И своём, и ребёнка. Она пошла дальше уже медленнее, внимательно выискивая в траве нужные ей приметы. Нашла заячью тропку, осмотрела изгрызенную кору деревьев, свежим помёт, выбрала подходящий участок, положила свёрток с младенцем на муравчатый пригорок неподалёку, и быстро соорудила из тонких прутиков несколько силков для животных.

Стало смеркаться. Женщина пошла далее, теперь уже выбирая подходящее место для ночлега. Вот старый коренастый дуб с дуплистый стволом. Она накидала еловых веток между его торчащих корней, легла на бок, головой у изъеденного временем и насекомыми ствола, прижала к себе ребёнка. Малыш вновь заплакал. Женщина стала что-то нашёптывать и напевать. Ребёнок постепенно затих.

Наступила ночь, тихая и не слишком тёплая, но это не очень беспокоило уставшую путницу. Её худощавое, но крепкое тело не было избаловано комфортом и почти не реагировало на лесную сырость и прохладу.

Полная луна залила округу жёлто-голубым светом, создавая причудливые тени от веток и стволов деревьев. Лес наполнился особыми звуками. Но и они женщину не тревожили. Вскоре она уснула.

Ветер шумел в кронах деревьев, ночные птицы оглашали окрестности своим пением, некрупные животные старались добыть себе пропитание – все эти еженочные хлопоты лесных обитателей не прерывали сна. Но время от времени она резко открывала глаза и внимательно вглядывалась в темноту. Вот спрыгнула совсем рядом на землю рысь. На секунду пересеклись взгляды – человеческий и кошачий. Рысь отвела свой, осторожно обошла лесных гостей и скрылась в кустах. Незадолго до полуночи пробегала волчица, остановилась в нескольких саженях от людей, понюхала тревожно воздух и прошмыгнула дальше. Женщина вновь закрыла глаза.

На рассвете стало ясно, что путница больна. Её глаза лихорадочно блестели, а без того загорелые и обветренные щеки пылали багровым румянцем. Она с видимым усилием встала, взяла ребёнка на руки. Малыш вяло захныкал. Женщина нахмурилась. Без сомнения, ребёнок погибал от голода и жажды. Она почистила тело малыша широкими листьями лопуха, затем направилась к вчерашним ловушкам. Одна из них сделала своё дело. Тушку зайца женщина почти равнодушно заткнула за пояс. Очевидно, не заяц был целью охоты.

Внезапно она остановилась, вытянулась, подняла голову, набрала полные лёгкие воздуха и завыла протяжным волчьим воем. Затем долго стояла, прислушиваясь. Через какое-то время до неё донёсся такой же протяжно-тоскливый, но далёкий ответ. Женщина больше не выла. Ей нужно было знать местоположение логова ночной волчицы, и она его узнала. А теперь надо ждать. Ждать, когда взрослые волки уйдут на охоту. А детёнышей она постарается добыть для своих целей. Во всяком случае, один волчонок ей точно бы пригодился.

Когда солнце поднялось над лесом, путница отправилась на поиски логова. И довольно быстро нашла. Взрослых волков не было видно, а волчата, как водится, попрятались. Но ничего, свежая тушка зайца их быстро выманит из всех укрытий. Она знает, как всё надо сделать.

Действительно, вскоре двухмесячный щенок, визжа и кусаясь, норовил вырваться из её крепких рук, ну да она его быстро усмирила. Потом быстро пошла прочь.

Вскоре наткнулась на неширокий лесной ручей. Женщина жадно попила воды, умылась. Поколебалась немного, дать или нет этой же воды малышу. Сдержалась. Теперь есть лучший вариант для подкрепления его сил.

Женщина понимала, что волки возьмут её след, поэтому сняла разулась и долго шла по щиколотку в холодной воде. Так на некоторое время можно сбить волков со следа.

Всё. Теперь пора ей исполнить свой долг. Женщина постаралась всё положенное сделать быстро. Вместо материнского сосца – мизинец, вместо молока – кровь волчонка. Малыш жадно сосал её палец, а она пускала тонкую струйку по своему мизинцу ему в рот. Получилось! Женщина почти ликовала. Малыш жадно пил, кровь пузырилась у него на губах, а глазки блестели оживлённо и с интересом.

Наелся.

Женщина быстро соорудила из подручных материалов столбик, на него уложила голый череп волчонка по направлению к восточной стороне, завязала ему глазные впадины длинным куском его же шкуры, положила лапу под череп, при этом непрерывно что-то нашёптывая – это должно угасить желание волков мстить за своего детёныша.

Когда всё было сделано, она услышала рвотные звуки. Перепугано обернулась к ребёнку. Его лицо было залито кровью. Она схватила его на руки, пытаясь остановить рвоту. Но оказалось бесполезно. Маленького сотрясала одна судорога за другой, до тех пор, пока последняя капля чужой крови не вышла из его организма. Потом он заплакал тихо и обижено.

Женщина впервые испугалась. Она поняла, что времени у неё почти не осталось. И побежала.

Глава 4

Вскоре вся семья из рода Видборичей собралась в избе за завтраком. Девушки спустились из своей горницы под неодобрительные взгляды отца.

– Спите долго, – буркнул он.

Ярина и Тиша виновато опустили головы, смирно прошли на свои места. Василиса, казалось, не расслышала.

После краткой молитвы все приступили к трапезе.

– Да они опять жгли лучины до поздней ночи, – чуть насмешливо продолжил прерванную было тему брат Лан.

– Мы пряли, – робко возразила Тиша, за что и получила несильный щелчок по лбу от матери.

– Ягода калина сама себя хвалила: я-де с мёдом хороша. Видела я вашу пряжу. У Ярины хоть что-то получается, а тебе, Василиса, должно быть совестно! – Домна возмущённо обернулась к старшей дочери. – Какова пряха, такова и рубаха. Ладно, что мать одевает, а если бы свои наряды носила, стыдно людям в глаза смотреть было бы.

– А пускай на свои рубахи смотрят!

Домна от таких дерзостей застыла с крынкой в руках. Девочки ещё ниже склонили свои повинные головушки, и даже Лан опешил от нахальства сестры. И только старая баушка сосредоточенно катала в своём беззубом рту какой-то особо вкусный кусочек и никак не отреагировала на выходку Василисы.

– Цыц! – Ивар нахмурил брови. – Не доросла ещё, чтобы людям глаза завязывать.

Далее ели молча.

На широком деревянном столе, покрытом белой льняной скатертью с красными узорами по краям, стояла нехитрая, но вкусная и сытная еда: хлеб, как водится, в центре стола, поломанный на крупные куски – резать нельзя, лежал на хлебном полотенце, котелки с дымящимся вкусным паром, один с кашей и мясом, другой – с пареной репой, яйца варёные, да молоко топлёное – варенец.

Вокруг на лавках восседала немногочисленная семья: на хозяйском месте Ивар, рядом с ним его старший сын Лан, напротив отца старенькая баушка и три старшие дочери, а далее мал мала меньше – восьмилетний Малой, пятилетняя Забава и совсем маленький Айка.

Все усердно работали ложками. Малыши смачно кусали большие куски хлеба, с громким чмоканьем запивали молоком и тут же заедали ложкой каши. Мужчины, в лице отца и сына, ели медленно, основательно. С утра уже наработались. И впереди столько всего ещё надо переделать, некогда будет отвлекаться на перекусы. Так что надо набираться сил. А что силушки даст, как не родимый хлебушек?

Тиша ковырялась. Домна сидела на приставной лавке, ела кашу из общего котла, не замечая вкуса, её главной задачей было не себя потешить едой, а проследить, чтобы все встали из-за стола сытыми. А вот Тиша ей всё настроение и портила. Мать еле сдерживалась, чтобы ещё раз не щёлкнуть по её бестолковому лбу, чтобы хоть какое-то усиление придать её аппетиту.

А баушка как залезла первой ложкой в кашу, да будто невзначай, подхватила крупный кусок мяса, так теперь не знала, что с ним и делать. Жёсткий оказался, так и катала во рту, глядя как другие едят. Хотела его проглотить, да чуть не подавилась, большой оказался, не лезет в глотку. Вот беда. Баушка чуть не плакала. Так и встанешь из-за стола голодная. Но ничо-о. Она выкрутится. Не первый раз.

Глава 5

– Нынче видел яблоня собирается цвесть, – после завтрака обратился Ивар к жене, – пора сеять просо. Завтра начнём.

– А как же Живин день? Завтра вроде как не полагается работать?

– А что Живин день? Христиане мы теперь.

Домна промолчала. Непривычно и боязно. С детства впитала обычаи и традиции предков, а теперь вона. Но Ивар – муж. Он хозяин и всему голова. Пусть будет так, как он скажет.

– Ну и хорошо. Погода стоит добрая. А я с огородом почти управилась. Там осталось немного, сегодня как раз и закончим.

– Заканчивайте. Я там грабли подправил, а то что-то расшатались, у сарая стоят.

– А я как раз хотела тебе сказать, а ты сам доглядел, – обрадовалась Домна.

– Ну что, сын, отдохнул немного? – обратился Ивар к Лану.

– А я и не заморился.

– Тогда пойдём дальше управляться, – с этими словами Ивар пошёл во двор. Следом разошлись все.

В избе осталась одна Василиса. Она неспеша вымыла ложки и чугунки, насухо протёрла их и поставила на полку. Поправила скатерть, а потом, словно силы враз оставили её, опустилась на лавку, закрыла глаза и медленно склонила голову на руки.

Наконец она одна. Наконец можно отпустить огромное напряжение, которое помогало ей держаться среди родных. Наконец она может не притворяться спокойной и не скрывать своё горе.

«Еремей! Ох, сокол мой ясный! Где ты сейчас? Где склонилась твоя головушка? Где приют нашла? Ещё недавно так хорошо всё было, и не ведали, что беда рядом, что всё рухнет в одночасье. Жили-были лебедь и лебёдушка, да налетела туча чёрная, да закрыла от лебёдушки свет-зарю. А как ушла туча чёрная, обернулась белая лебёдушка, а где лебедь мой, друг подсолнечный. А нет лебедя, осталась лебёдушка одна».

Слёзы льются на скатерть белую. Плачет Василиса, не может утешиться. Долго вздрагивают от рыданий плечи девичьи. Но и слёзы заканчиваются. Подняла голову Василиса, задумалась. Смотрит в окно, но не небушко лазоревое видится, а серые глаза Еремея, в которых светится нежность бесконечная, и вся до капельки ей предназначенная, видится его улыбка ясная, милее которой нет ничего на этом свете, его руки сильные, на которых он клялся всю жизнь её носить.

«Где ты, Еремей? Помнишь ты меня? Любишь по-прежнему?»

Глава 6

Тиша еле дождалась окончания утренней трапезы и босиком выскочила во двор. Столько дел кругом, только успевай поворачиваться. А замешкаешься, всё самое интересное сёстры разберут или матушка.

На ступеньках замерла, наслаждаясь встречей с новым днём. Почти лето. За высоким забором виднелись соседские крыши, там живут люди, её соседи, такие хорошие все и интересные. Огляделась – деревья надели новый зелёный наряд, нежный и блестящий на солнце. Жаль, что скоро он запылится. Но пока хочется прижаться губами к листикам и вдыхать их запах. Отовсюду доносятся привычные летние звуки: мужики что-то колотят, петухи перекликаются, ветер шумит в листве. Птицы…

Вот Домна мимо прошла. Направилась в сенник. Тиша кинулась к ней:

– Матушка, ты Ночку уже подоила?

Домна насмешливо посмотрела на дочь:

– Не, тебя ждала.

Ну да, глупый вопрос. Опять она проспала всё на свете. Тише стало досадно на себя ленивицу. Конечно, и подоила, и в стадо прогнала и Ночку, и Черныша, и овечек, и белого барашка с чёрненьким пятнышком, который ходил за Тишей, как за мамкой.

– А Хрюню? – спросила ревниво.

– Нет, с Хрюней сама справляйся.

– Ладно, – обрадовалась Тиша, – и Хрюню, и курочек ты, матушка, не трогай. Ты иди, иди, я сама.

Как только Домна скрылась за углом сарая, Тиша почувствовала себя взрослой хозяйкой, занятой женщиной. Походка её стала более плавной, без подпрыгивания на каждом втором шаге, голос понизился, приобрёл властные и чуть напевные нотки. Такие Тиша подслушала у матери. Войдя в сарай, она всплеснула руками:

– Вот разлеглась, раскрылестилась, барыня – боярыня, голубь сизокрылая.

В загородке лежала большая розовая свинья. На приветливые речи меньшой хозяйки она, не поднимая головы, ответила мирным «хрю» и скосила в Тишину сторону глаз. Около её брюха копошились маленькие, такие же розовые, поросята.

Тиша не удержалась и, на некоторое время оставив свою взрослость стала ласкать малышей. Те недовольно завизжали и стали отбрыкиваться.

– Дай, – послышался Айкин голосок.

Тиша оглянулась. У входа в свиной закуток стоял младший братишка. Ветер поднимал вверх его светлые волосы. Большие чистые глаза смотрели на сестру спокойно и внимательно.

– Айка… Ты один? А где баушка?

– Ба… ба…, – Айка оживлённо стал показывать пальцем куда-то в сторону и вверх, туда, где, по его мнению, находилась в данный момент или в недалёком прошлом баушка. Короткая рубашонка едва прикрывала пупок, далее всё было голо, а ниже – босо. Где находилась баушка, было непонятно, но Тишу это особо не интересовало. Найдётся рано или поздно.

– Ой, Айка, гляди, порося. Иди погладь, – отвлекла внимание братца на более занимательный предмет.

Айка схватил поросёнка за ухо, и тот, истерично завизжал и кинулся прочь. Айка проводил его вниматеьным взглядом и больше уже к поросятам не лез.

Тиша, наконец, принялась за работу: схватила старую плетёную корзину, накидала на дно соломы, стала сгребать поросячьи кучи и кидать их в плетушку.

– Ты не смотри, что это противно, – поясняла братишке, – это нужно на огород отнести. А ты знаешь, что, где лишняя навоза колышка, там потом лишняя хлеба коврижка. Так бабушка говорила. Я, правда, не помню, маленькая ещё была. Но матушка рассказывала.

– Ба… ба, – Айка вновь стал указывать пальцем куда-то в неопределённом направлении.

– Нет, то другая бабушка, старенькая. А я про бабушку Репку. Она почти молодая была. Ну, не совсем, конечно, молодая. А умерла, когда тебя на свете не было. Ты её поэтому и не помнишь. Когда деда медведь убил, тогда и бабушка вместе с ним сожглась. Потому что так полагается.

Тиша задумалась. Смутно представилось морщинистое доброе лицо бабушки. Где она теперь?

– Матушка ещё сказывала, что бабушка сейчас живёт в Нави, что она снова может родиться или у меня, или у Лана. Может у Василисы или Ярины. А баушка рассказывала, – тут Тиша понизила голос и стала почти шептать брату, – что тятенька не помог бабушке Репке Калинов мост перейти, и что она свалилась в речку Смородину, это такая речка, где вместо воды огонь. И душа её теперь неприкаянная.

Тиша тут перепугано оглянулась и замолчала. И чего вдруг она вспомнила? Неспроста всё это.

Мир в её воображении вдруг стал особенным, глухим и словно закрытым от всего. Люди, хоть и находились неподалёку, но где-то во внешней стороне, а внутри осталась Тиша и нечто потустороннее. Ветер потрепал рубаху на спине девочки, и она еле сдержалась от крика, ей показалось, что неприкаянная бабушка своими холодными неприкаянными пальцами её трогает, моля о помощи. И лишь на границе миров стоял маленький Айка, наблюдая за сестрой. И её страхи оказались заразными. Губы мальца скривились, и он готов был вот-вот разразиться мощным рёвом.

– Дочка, ты тут не заснула? – вдруг раздался удивлённый голос Домны, и Тиша подпрыгнула от неожиданности.

Наваждение рассеялось. Тиша виновато ойкнула, подхватила плетушку с навозом и побежала удобрять огород. Домна взяла на руки Айку, поглядела в его глаза, наполненные до краёв прозрачной влагой и готовой вот-вот двумя ручейками выплеснуться на щёки.