Не обожгись цветком папоротника
- -
- 100%
- +
Да разве только дней? И ночей тоже. Вот и теперь Ивар не спал. То ли жену поджидал, то ли крутил-вертел в голове хитрый крепёж. Эх, жаль, что темно, а то бы проверил. Пришла Домна. Качнула люльку, пощупала рукой, сухой ли Айка, легла к мужу.
— Ну, как там?
— Как и всегда. Добрыня постарел… Это сколько ему годков? Поди, век уж прожил.
— Не знаю. Я маленький ещё был, а он уже седой. Лет сто, должно быть, есть. Что дочки?
— Да пошли в горенку. Тиша тоже с ними пошла. Хочется ей с сестрицами. Ты уж не запрещай. А Забава одна нынче на полатях, баушка загулялась.
— А я-то думаю, что её не слышно? Ушла, как тать, я и не знал. Значит, празднует?
— Празднует.
— Ну… пусть празднует.
Повернулся Ивар на бок, захрапел почти сразу. Ну его, этот крепёж. Сделается, никуда не денется.
Домна ещё поворочалась с боку на бок. Думки и переживания за детей не дали сразу уснуть…
А в девичьей горенке звучали нежные тихие голоса.
— Ох, Василиса, напрасно ты с нами не пошла. Там так весело было! — посетовала Тиша.
— Верю, что было весело. Но мне лучше дома.
— Но ты должна перестать печалиться.
— Не получается, Тиша. Да ты не обращай на меня внимание. Расскажи, что было, а я послушаю.
— Мы через костёр прыгали. Страшно, аж дух захватывает. А Ярина так и не решилась. Я даже испугалась, что про неё подумают, что она ведьма, и отхлестают крапивой.
— Меня крапивой? — ужаснулась Ярина.
— Ну да. Так полагается. В прошлом году на купалу отхлестали же Бажену, а сегодня она, как птица перелетела — выше всех.
— Ужас. А я что-то не помню.
— А… ну ты же тогда обгорела, рубаху сожгла, или сарафан. Не помню… И ушла сразу домой. А Бажена уже после тебя прыгала.
Наступила тишина... Казалось, она не прервётся до рассвета, но Тише внезапно пришла в голову новая мысль.
— А ещё наша Ярина скоро замуж выйдет.
— Тиша! Не знаешь, что болтает твой язык, — возмутилась Ярина.
— Нет, правда. Василиса, послушай: весь вечер она сидела с Глебом рядышком, а до других им и дела не было.
— Тиша, я сейчас рассержусь. Глупости говоришь.
— Ладно, не нравится слушать — не буду больше говорить. Но это правда. Вот только Агния на вас всё время недобро посматривала.
— А Агния по-другому не может, — рассердилась Василиса. Агнию она недолюбливала. — Но, Ярина, тебе и правда нужно быть осторожней… Хотя какое Агнии дело до Глеба?
Сёстры задумались…
— Я слышала, что он её когда-то спас… её кобыла, кажется, понесла, — предположила Тиша.
— И что? — возмутилась Ярина. — Ну, может, и помог ей когда-то. Но ведь это ничего не значит! Или значит? — Ярина встревожено села на своей лежанке. Сон как рукой сняло.
На это никто из сестёр не знал ответа.
— Ох, и красивая же эта Агния, — вздохнула Тиша чуть завистливо. — Вот бы мне такой стать… Хотя, нет, не совсем такой... Ну её... Странная она какая-то. Хотя и красивая. Но уже старая. Ей же девятнадцать лет. Вот и ты, Василиса, скоро станешь старой. Тебе надо срочно подумать, как найти жениха. Я, если до семнадцати лет не выйду замуж, со стыда сгорю. Ещё не хватало, чтобы обзывались седой макушкой.
— Ну и пусть обзываются. Лучше быть одной, чем с кем попало, — Василиса в этом нисколько не сомневалась.
— Ты что? Одной быть — стыдобище страшное. Вон тётка Лябзя бегает к бабке Власе до сих пор, женихов привораживает.
— Тиша, — тут уж обе сестры возмутились, — да откуда ты всё это знаешь?
— Знаю, — промолвила она загадочно. Не сдержалась и добавила хвастливо, — я много чего знаю. Вы бы удивились.
— Ага, как сорока на хвосте таскаешь сплетни, а правда это или кривда — и сама не ведаешь.
…В горенке ещё долго продолжались девичьи разговоры.
А перед рассветом, когда тьма особенно властвует над миром, вдоль тына медленно пробиралась баушка, пытаясь нащупать ворота. Ага, кажись они! Баушка поискала щеколду — не разобрать, вроде, открылась. Раздался страшный, как ей показалось, предательский скрип. Баушка недовольно поморщилась. То не скрипели, а то удумали. Теперь весь двор разбудят. Но… вроде, всё тихо. Где-то лениво гавкнула собака и замолчала. Баушка двинулась дальше. Ничего не видать. Но ведь она здесь ходила-выхаживала вдоль и поперёк целыми днями. Почему ж сейчас всё кажется непонятным и незнакомым? Знать, дворовой сердится, вот и водит её какими-то закоулками, не даёт найти вход в дом.
Дворовой у них был со сложным характером, он шуток не любил. Баушка торопливо пообещала ему чуть свет принести гостинец.
Что дворовой любит? Ну, вкусное, само собой, кто ж от вкусного откажется? А ещё гребешок. У баушки есть один, жалко, что он от старости совсем стал беззубым. Но она у девок новый возьмёт. У тех много.
Ага, вот и дверь. Правда в сарай, похоже. Но ничо, в сарае спать ещё и лучше. Баушка нащупала ногой солому. А ктой-то храпит тут? Неужто Хрюня? Баушка улеглась на солому, рядом лежал чей-то тёплый бок. Хотела пощупать основательно, но потом решила, что и так сойдёт. А то ещё переполох получится. Мало ли какое животное можно спугнуть в ночи? Лучше и не знать… Уже засыпая, лениво подумала, что очень уж храп громкий, не разгадаешь чей…
Это хорошо, что на рассвете молоденький солнечный луч заглянул в щель сарая, увидел баушку и засветил ей прямо в глаз. Баушка недовольно открыла глаза, а потом долго моргала, пытаясь понять, где она проснулась... В сарае. Но эта информация её никак не могла успокоить. Сарай-то не ихний! Что она свой сарай от чужого не отличит? Рядом по-прежнему раздавался мощный храп, и ей на ногу закинулось что-то тяжёлое. Баушка замерла, но глазами закосила, разглядывая местность. Батюшки, дед Вихор! И эта его нога на ней. Да как же она так ошиблась? Не те ворота, не тот двор, и дед самый неподходящий.
Дед Вихор с молодости ей проходу не давал, нравилась она ему, а теперь люди засмеют, скажут, бабка на старости лет сама к мужику легла.
Баушка змеёй стала выбираться из-под дедовой ноги…
Немного времени спустя, перепуганная старушка торопливо входила в свои нескрипучие ворота.
Глава 24 Год назад
С тех пор, как угасли последние надежды, что Хыля когда-нибудь снова станет на ноги, в доме к ней отношение изменилось. Она стала ненужной обузой. Какое-то время все надеялись, что девочка умрёт, но она жила.
Не раз Хыля слышала восклицания многочисленной родни с недобрыми пожеланиями. Особенно тяжело ударяли проклятия матери. Хыля каждый раз сжималась от слов: «Чтоб тебя леший забрал». Но до поры до времени эти слова звучали невнятно. Нерешительность не давала им обрести страшную силу.
Хыля старалась как можно больше пользы приносить в работе по хозяйству. Она научилась прясть, ткать, шить одежду, ухаживать за скотом, но не всё получалось.
Однажды Кисеиха велела дочери поставить глиняный кувшин с молоком на стол. Стол был высок, а кувшин наполнен до краёв. Хыля сомневалась, что у неё получится это сделать, но возразить матери не смогла, боялась вновь услышать попрёки в дармоедстве.
Хыля подползла к столу с кувшином. Это у неё хорошо получалось. Надо только поочерёдно то самой передвигаться, то кувшин переносить. А вот дотянуться до высокой столешницы, держа кувшин обеими вытянутыми руками и опираясь на неработающие ноги, было почти невозможно. Хыля оглянулась на мать - не получится же.
Кисеиха в это время с раздражением орудовала ухватом у печи, искоса поглядывая на дочь. Хыля нерешительно замерла, может, попросить о помощи? Но нет, вон как у матери брови сошлись к переносице. Лучше самой попробовать.
Хыля изо всех сил вытянулась. Вот уже дно кувшина одной стороной зашло на стол, ещё бы немного. Но тут молоко выплеснулось прямо в глаза девочки, она резко дёрнулась, и кувшин полетел на пол.
С ужасом глядела Хыля на глиняные осколки и растекающуюся белую лужу. Она боялась поднять голову.
Подбежала кошка, стала лакать неожиданное угощение, а тягостная тишина всё длилась и длилась. Наконец Хыля посмотрела на мать. Глаза Кисеихи казались белыми, столько в них была ярости. Чётко и медленно она произнесла страшные слова. На мгновение дрогнуло сомнение во взгляде. Дрогнуло и пропало. Кисеиха проговорила фразу до конца и вышла во двор. Хыля похолодела. Теперь ничего нельзя было изменить. Мать только что отдала её лешему.
Глава 25 Пять лет назад
Еремей вернулся несколько дней назад. Василиса видела его пару раз, ей очень хотелось расспросить его о путешествии и о волке, но всегда что-то мешало.
Тогда, в лесу, ей понравилась его доброта и спокойствие. И после она думала о нём, даже немного волновалась.
Случай помог им поговорить в разгар сенокоса. Сено тогда косили на дальних лугах, выехали туда почти всем селением, на несколько недель и с ночёвками. Случилась нужда в хлебе и белье, отец и послал её, как добрую наездницу, домой. А по дороге её нагнал Еремей. Тоже в седле.
Оставшуюся часть пути ехали вместе.
Еремей рассказал, что увёл волка далеко от людей, в глухие места. То, что свободная волчица выбрала его четвероногого друга - хороший знак. Будет волчья семья. А рядом с селением его держать никак нельзя. Опасно и для людей, и для волка.
Еремей увлёкся, рассказывая о волчьих повадках, о том, какие они умные и отважные. Василисе оставалось только удивляться, даже дед столько о них не знал.
— Волки, если нашли друг друга, то это уже на всю их жизнь. И главным в стае бывает не только вожак, но и волчица. Когда волчица спит, волк её охраняет, — Еремей грустно усмехнулся и замолчал.
Василиса догадалась, что он скучает.
— Откуда ты столько знаешь?
— А ты разве не слышала мою историю?
— Я слышала про волчью лапу.
Еремей промолчал. Василиса смутилась, постаралась исправить положение.
— Но ведь это глупые разговоры. Я не хотела тебя обидеть. Но так говорят… И от кого пошли эти слухи — тоже неясно.
— Ты меня не обидела. Но слухи эти верные. Смотри.
Еремей слез с коня, сел на пригорок и стал разматывать онучу. Лошадка Василисы тоже остановилась, сама же девушка пребывала в нерешительности. Даже немного испугалась. Что она сейчас увидит? Волчью лапу?
Но нет, нога была обычной, только слишком белой. Незагоревшей. Еремей сам на мгновение заколебался, потом показал подошву. Василиса ахнула. На подошве ноги был чёткий рисунок волка. Голова зверя с оскаленной пастью.
— Что это?
— Не знаю, — Еремей стал обуваться. Василиса ждала. Через какое-то время они вновь продолжили путь.
— Что я про себя знаю? Да, почти ничего. Знаю, что четырнадцать лет назад меня, младенца, принесла сюда на руках неизвестная женщина. Кто она? Моя мать? Её никто не видел, не говорил с ней. Она ушла с волхвом. И пропала. Может быть, она умерла? Волхв молчит. Но я слышал, что в той стороне, между востоком и севером, — Еремей махнул рукой, показывая направление, — живёт племя людей, и они называют себя волками. Когда-нибудь я дойду до них.
Василиса и Еремей посмотрели в северо-восточную сторону. Леса, леса, леса тянулись к горизонту. Там, в неведомой дали, неведомые тайны. Может быть, одну из них им удастся узнать.
Глава 26
— Тять, а мы будем птичек выпускать? — первой не выдержала Тиша.
— Будем. Сейчас же и пойдём, зови всех, — Ивар взял клетки и пошёл во двор.
Птичек было немного, по количеству людей в доме, и ещё одна случайно попалась — оставили про запас. Во дворе собралась вся семья. Ивар доставал по одной и передавал сначала в жадные и нетерпеливые ручонки младших детей, потом в не менее жадные и нетерпеливые, но скрюченные от старости ручонки баушки, затем — старшим. Напоследок двух красавцев щеглов оставил себе и жене.
— Айка, смотри не прижми сильно, а то удушишь. Легонечко.
— Ти… ти, — лепетал Айка, и так сжимал жаворонка пальцами, что было ясно, если не поторопиться, птичке будет конец.
Василиса задумчиво смотрела на свою синичку. Маленькая головка с чёрной шапочкой и белыми щёчками нервно вертелась из стороны в сторону. Василиса поднесла её к губам, а потом подбросила вверх. Без слов.
Тиша звонко закричала:
— Жаворонушки, летите!
Нам зима-то надоела
Много хлебушка поела!
Вы летите и несите
Весну красную, лето жаркое!
Все подхватили весёлые слова и выпустили птиц. Миг, и унеслись они на вольную-волюшку, а люди с улыбками смотрели вслед.
— Тять, а ещё одна осталась. Кто её будет выпускать?
В маленькой клетке сидел чиж. Ивар озадаченно поглядел на него… Действительно, кому его отдать?
— Тятенька, а можно я Хыле птичку отнесу?
Ивар долго молчал, задумчиво глядя на Тишу. Дружба с несчастной девочкой оказалась для него неожиданностью. Ничего доброго от неё он не ожидал. Но и запретить — тоже не по-христиански.
— Можно, — наконец неуверенно произнёс он.
Тиша подпрыгнула от радости и всплеснула руками.
— Надо только дождаться, когда на плетне появится синяя ленточка. Это значит, что Хыля дома одна. Тогда и можно.
Ивар нахмурился. Оказалось, всё ещё хуже, чем он думал.
Глава 27 Год назад
Глухие удары била разносились над селением, порождая тревогу в сердцах. Только что все были заняты делом, начиналась страда, и, значит, каждая минута дорога. Но руки в один миг оставили занятия, и все, кто мог ходить, поспешили на площадь.
Впереди бежали ребятишки, за ними люди постарше, в конце еле плелись старики и старухи. Вскоре площадь была переполнена. Места едва хватало. Били тревогу. Ещё не зная, в чём дело, люди оглядывались, уж не пожар? Но дыма не было видно.
У била стояли Кисеиха и Кисей. Головы их были опущены.
— Что случилось? Откель беда? — раздались вопрошающие голоса со всех сторон.
— Лю-у-уди, помоги-и-ите, — вдруг заголосила Кисеиха.
Кисей молчал.
— Не оставьте, родненькие нас в беде, — судя по протяжным воплям и причитаниям, Кисеиха не собиралась так скоро разъяснять свою беду, но не то время, чтобы его тратить попусту.
— Говори, не тяни, что случилось?
— Хыля, донюшка моя, пропала.
На какое-то время наступила тишина, нарушаемая лишь шмыганьем носа Кисеихи.
— Когда пропала?
— С позавчера её не видно. Думала, мож, забилась где на чердаке или в огороде. А вечор Лоб встретился, сказал, мол, видел её, в лес ползла… Сама…
— Так, она позавчера в лес ушла? Или когда?
— Позавчера получается.
Народ помолчал немного, потом стали раздаваться первые отклики.
— Надо искать.
— Да где её найдёшь?
— И-и-и, ежели правду сказать, невелика потеря. Девка-то порченная. Может, оно и к лучшему.
— А время-то какое срочное, пока вёдро, надо сено заготавливать. Некогда по лесу бегать. Во, нагонит Перун туч и молний с великим дождём, тогда пропадём с сеном.
— Кисеиха сама же и прогнала девку. Лешему отдала. Слыхали люди, как она её кляла. Теперь сопли распустила.
— Девка-то махонькая, а смышлёная — жалко.
— Негоже девку одну оставить. Надо искать!
Такие настроения и разговоры сменили друг друга, и народ пошёл в лес.
До вечера аукались, ходили-бродили, но Хылю леший не отдал. День потеряли. Всё. Девка пропала, пора из леса возвращаться по домам, завтра сенокос, самая страда.
И только Пыря да Агния в тот вечер не дождались из леса Еремея. Не вернулся он. Беды не ждали, в лесу он человек бывалый, видно, всё же решил от лешего девку попробовать вызволить. Агния с досады кусала губы. Не любо ей было, когда брат о ком-то заботился.
Глава 28 Год назад
Сквозь лесные заросли пробирался человек. На руках он нёс ребёнка. Только нёсшим на этот раз был стройный красивый юноша, восемнадцати лет, а ребёнком — худенькая девочка. Этим юношей был Еремей. Нашёл всё-таки.
Когда он увидел Хылю, она была не в себе. Сидела на пне, смотрела в одну точку, на слова никак не отзывалась. Но леший, видать, отдал девчушку, и что будет дальше — неведомо. Бывали случаи, когда заполошные люди отходили, иногда они оставались такими навсегда, чаще же просто умирали через какое-то время.
Еремей взял Хылю на руки, постарался устроить её голову поудобней на плече, чтобы не болталась, как неживая, и пошёл. Девочка была такая невесомая, словно птичка, что сердце парня захлестнула жалость. И неожиданно для себя он заговорил:
— Знаешь, Хыля, когда в семье волков рождается слабый детёныш, мать-волчица сама отдаёт его на съедение братьям и сёстрам. И когда, по её знаку, маленькие волчата набрасываются на него, она спокойно наблюдает. И это правильно, всякий скажет. Все согласятся, что слабым не место среди здоровых, они своей слабостью всю стаю, или всё племя ослабят. Всякий скажет. А я не скажу. И если мне выпадет случай помочь слабому, вырвать его из чьей-нибудь зубастой пасти, я вырву. Потому что… зачем тогда сила? Для чего нужна сила, как не для того, чтобы помогать слабым? В этом мире и сила нужна, и слабость для чего-нибудь пригодиться. А ты не горюй. Вон колокольчик, слабый цветок, наступи на него, и нет. А без него земля станет пустой и скучной. Так и ты, Хыля. Не печалься. На что-нибудь и пригодишься, как тот колокольчик…
Зашёл Еремей в лес, когда сенокос только начинался, вышел, когда подходил к концу. Почти три недели прошло. За это время Перун дождей и грома с молниями не нагнал, и все запаслись вволюшку сеном. Будут коровушки, а также меньшие их собратья, сыты и счастливы. Будет и хозяевам приятно.
Лишь Пыря с Агнией отстали от соседей. А оно и не удивительно, работали ведь без мужика. И досада на неразумного Еремея, что вот бросил их в горячую пору, часто раздражала сердце Пыри. Но после сменилась страхом. Что-то долго не возвращается? Не случилось бы чего. Агния же была просто зла.
На вечерней зорьке, когда уже коров пригнали из стада, разнеслась молва, что нашлась дочка Кисея. Еремей вернул, считай, с того света. И у дома Кисея вскоре собралась толпа. Всяк хотел лично убедиться, что это и вправду Хыля, а не подменыш лешего. А заодно и послушать, может, чего скажет. Но Кисеева хата, хоть и не маленькая, только вместила далеко не всех желающих, пришлось новости передавать из уст в уста от лавки, где лежала слабая Хыля до самого колодца.
Хыля была в сознании, говорила тихим голосом, Кисеиха сидела рядом с дочерью, глотая слёзы, Кисей стоял молча, головы не поднимал. Слушал.
— Бабушка маленькая… ласковая… меня позвала… я и пошла. Ножками своими… Так ловко получилось. Ходили мы с бабушкой, долго. Плохо помню… Туман… Потом хотела возвернуться. Видела, как меня искали, аукались. Ходила вместе с вами, но меня не замечали. Видела, как ты, тятенька, стоял под кустом рябины. Один стоял. Ветер трепал твои волосы, очелье твое порвалось и потерялось, когда за ветку зацепилось… Ты вытирал рукавом мокрые глаза.
— А что ж ты ела всё это время?
— Бабушка меня кормила. Давала мне белых крупитчатых калачиков. Много давала. Я всё не съела, за пазуху положила.
Хыля слабой рукой полезла за пазуху, достала, протянула матери.
— На, скушай.
Мать отшатнулась в ужасе. На протянутой ладони лежала сосновая шишка.
— Как же ты из леса вышла?
— Волк меня вынес. Я у него на спине лежала. Хороший волк, добрый, только несчастный. Когда он был маленьким, мать — волчиха хотела отдать его загрызть другим своим волчатам, за то, что он не такой. Не слабый… А другой… — Хыля тут заплакала. — Спать хочу.
Спала Хыля так долго, что тоже всех удивила. Без малого — трое суток. А когда проснулась — ничего не помнила. Последнее что осталось в памяти — это разбитый кувшин с молоком.
А пока Хыля спала, у Кисея с Кисеихой был серьёзный разговор.
— Узнаю, что клянёшь девку, ай гонишь — сама уйдёшь из хаты откель пришла!
А очелье своё Кисей и впрямь тогда потерял…
Глава 29 Оглядываясь в прошлое
Дорогу в бабкину полуземлянку Агния протопала, ещё будучи маленькой. Мать заметила, ругала, даже побить пыталась, но Агния посмотрела на неё своим тяжёлым взглядом, сказала: «Стукнешь — бабка за меня отомстит». Для чего она бабку приплела, и сама не знала — само собой получилось. Мать тогда долго сердилась, но стукнуть не посмела. Агния поняла, что та испугалась.
Девушка давно научилась пугать людей, крутить-вертеть ими в своих интересах. Люди в большинстве своём трусливые создания. Трусливые и глупые. Они могут быть опасными только в толпе. Агния это поняла на примере брата. Да, Еремею тогда досталось, а на его месте должна была быть она. Еремей, как всегда, всю вину взял на себя. Дурак, конечно. Но она его за это и любила. По-своему.
Но ей надо быть осторожней.
Когда она впервые пробралась в бабкину хату, там было всё покрыто густым слоем пыли и заросло паутиной, но вещи остались нетронутыми. Мать за всё то время, что Агния помнит, не подошла и близко к покосившейся двери. Осталось всё так, как было, когда бабка в последний раз здесь спала, ела и колдовала. О том, что её бабка, а вернее, прапрабабка ведьма, она знала с детства.
А вскоре стала догадываться, что и её саму не просто так тянет в тёмную полуземлянку.
Произошло это не сразу. Вначале она долго думала, что у всех людей так: если кто-то обидит или разозлит, стоит лишь пожелать ему худого, да проводить вслед долгим взглядом, как обидчик заболеет или другая с ним беда случится. Но из разговоров с роднёй и сверстниками поняла, что другие даже не догадываются, что есть такой способ расквитаться с неугодными. И Агния стала держать язык за зубами, а неприятности на головы обидчиков обрушивала часто и с удовольствием.
Другое дело сны. В них была особая атмосфера. И два существа. Вроде как и люди, но что-то отличное в них было. И приходили они во сне довольно часто. Иногда они пугали Агнию, она просыпалась, плакала, не хотела их больше видеть. Потом привыкла, стала ждать ночи. Те двое, Агния их называла про себя — тени, потому что никак не могла рассмотреть подробнее, помогали девочке понять многие вещи. Правда, помогали не явно, а как-то тонко, намёками, и Агния не всегда разгадывала их.
А тогда, в детстве, она ходила по бабкиной хате, с острым любопытством рассматривала вещи, осторожно касалась тонкими пальчиками горшков, плошек и мисок, пыталась угадать назначение всех трав и порошков. А как тут угадаешь? Надо проверять.
И первое время немало соседских да своих собак и кошек нечаянно загубила. Но, не все бабкины снадобья действовали. Некоторые на животных никак не влияли.
На человеке попробовать Агния долго не решалась. Хотелось, конечно, испытать, но было боязно. Помогла злость. Мать прилюбила соседскую девчонку Хылю: ах, какие волосы; ох, какие глазки; ой, да до чего смышлёная. Вот и долюбилась. Агния решилась испытать Хылино счастье: повезёт ей или не повезёт? Как кошкам.
На одной из полок в самом углу стояла чарка, плотно прикрытая глиняной крышкой. В ней хранился порошок зеленовато-серого цвета. Агния долго задумчиво разглядывала его. Пока не проверишь на ком-нибудь, не поймёшь, на что он способен. Рискнула — понюхала. Ничем не пахнет. Вот только руки и ноги словно иголками закололо. Случайно? Через какое-то время перестало колоть, вдохнула ещё, опять закололо. Уже ясно, что не случайно. Порошок действует. Надо угостить Хылю. Любопытно посмотреть, что получится.
И когда Пыря в очередной раз вернулась от соседей с улыбкой на губах — до чего девчонка интересная эта Хыля, Агния и попотчевала девочку. Сделать это было нетрудно. Плетень между двумя хозяйствами — Пыриным и Кисея был общим, щели в нём не такие уж и маленькие, вот Агния и разглядела, как трёхлетняя Хыля копалась неподалёку, а уж позвать и дать водицы вкусной попить — было делом несложным.
Результат тяжёлым ударом был не только для Хыли, но и для тогда ещё четырнадцатилетней Агнии. То, что дитя не встаёт на ноги, а причина этого — в том напитке, который она собственноручно протянула девочке, Агния не сомневалась. И совесть впервые вонзила острые шипы в сердце девушки. И лежала она несколько дней не вставая, отговариваясь хворобой.