Не плачь, моя белая птица

Предисловие

События крепостного права давно в прошлом. Все факты унижения крестьян я узнавала из интернета, старалась проверить каждый в разных источниках. Имена, фамилии вымышлены, все совпадения случайны.

1

- Иди-ка сюда, я тебе волосики заплету.

Девочка послушно подошла к старухе и повернулась спиной.

Гапка скрюченными пальцами развязала обрывок верёвки.

- Во как растрепалась. Нехорошо так-то девке. Девка, она должна быть аккуратной.

Редкозубый гребешок прошёлся по голове. Девочка болезненно охнула.

- Что ты?.. Я ж, вроде, не деру.

- Это я так…

Гапка продолжила, но вот он ответ - на гребешке. Клочья длинных волос сползали вслед за расчёской.

Теперь уже Гапка охнула. Про себя. Она перепуганно провела старческими пальцами по нежным волоскам, чуть-чуть потягивая их. Светлые пряди оставались в коричневых руках.

«Сколько же?.. Она, либо, всё выдрала?»

Раз, другой... Гапка всё тянула и тянула, потом бросала к себе на колени. Волосы не держались на голове. Но с каждым разом в пальцах их становилось всё же меньше.

«Останутся…», – отлегло немного.

Старуха раздвинула пряди, прищуренными глазами попыталась рассмотреть воспалённую кожу. А что смотреть? Лысина, размером с некрупное яблоко, ярко выделялась даже при тусклом свете лучины.

- Это барыня тебя за волосся оттаскала?

- Да…

Гапка не выдержала, воскликнула горько в сторону:

- Во и как девке дуркой не стать? Сколько уже тумаков и щелчков терпела эта голова? Давеча в стенку её зашвырнула, так опять затылком треснулась…

Девочка задрожала. Гапка перестала кричать, добавила совсем тихо:

- Вас бы так, окаянных… За что она тебя?

- Не знаю…

- Девки, за что она её? – обернулась Гапка к сенным девушкам.

Те укладывались на свои лежанки. Ночь... Скоро спать.

- Я видела, - отозвалась Дунька. – Барин велел кружку вина принесть. Она её и разлила. На кровать.

- На кровать?

- Ну да. Он уже лёг. А потом пить захотел. Вот и приказал. Хотела я принести, а он не разрешил, сказал пусть эта приучается. Большая, мол… Только чудно как-то.

- Что чудно?

- Он, барин-то, как будто нарочно её под руку толкнул.

- Да, толкнул, - подтвердила девочка. – Вот так, - стала показывать.

Но на неё особо не смотрели.

Гапка засомневалась:

- Зачем барину обливать свою постель?

- Не знаю, - пожала плечами Дунька, - может, мне и показалось. Только он не свою сторону облил, а другую. На которой барыня спит.

Задумались...

- Что-то у них недоброе происходит.

- Может, он шутит над барыней так-то?

- Может, и шутит… Кто их знает?

- Не-а. Он как будто на неё злится. В глаза ей «дорогая», да «как вам спалось?», а у самого взгляд недобрый.

- Ага, всё колупнуть старается.

- А барыня беситься стала. Тоже, небось, нелюбо, когда то постель облита, то ещё что. А давеча на платье наступил грязным башмаком…

- Ладно, девки, тихо, - проворчала старая Гапка. – Не шумите, услышит кто. Не нашего это ума, что там у хозяев делается.

Девки замолчали, улеглись на свои лежанки, укрылись тряпками.

Старуха тоже легла. Девочка прижалась к её костлявому боку, притихла.

- Ну, чаво тебе рассказать? - погладила старуха её щёчку, по-детски прохладную и нежную.

- Расскажи сказку. Про золотое пёрышко, - попросила Дунька из дальнего угла.

- Во! Я у тебя спрашивала? Ну да ладно, слушайте. … Пошёл Иван – крестьянский сын…

- Бабушка, - перебил вдруг тихий голосок девочки.

- Что, милая?

- А мамка за мной когда придёт?

Гапка долго не отвечала.

- Не придёт она…

- А тятька?

- И тятька не придёт.

- А Сенька?

Сенька – старший брат. И он не придёт. Но в третий раз повторить это Гапкин язык не повернулся.

- Кому ж их продали? – донёсся с невидимой лежанки девичий голос.

В ответ молчание. Никто не знал.

- В город кому-то, - вздохнула Дунька.

- Они совсем-совсем никогда не придут? – девочка приподняла свою побитую голову со старого тулупа.

- Спи, Марфушка…

2 Несколько лет спустя

– Дорогая, вы, кажется, искали себе новую девку на кухню? – попыхивая сигарой и уставясь в газету произнёс Владимир Осипович.

– Не знаю, я ещё не решила, – Ольга Павловна задумчиво смотрела в окно.

Весна уже заглянула в помещичью усадьбу Дымово, подсушила дорожки, брызнула первыми цветами, развесила зелёную вуаль на деревья.

– Объявление. Продаётся вдова – 33 года, всю чёрную работу умеющая, и девки 16 и 11 лет, к учению понятные, хорошего поведения…

– И кого же из троих вы видите на нашей кухне?

Но Владимиру Осиповичу уже надоело заниматься хозяйскими вопросами, поэтому он ничего не ответил и перевернул страницу.

Молодая супружеская чета Ночаевых сидела на веранде своего дома. Не дождавшись ответа, Ольга Павловна вновь обратилась к своему утреннему кофию, протянула тонкую бледно-розовую руку с длинными пальцами к пирожному, долго выбирала, откусила кусочек без аппетита, положила на тарелку. Скучно.

Перевела взгляд на мужа. Тот всё ещё что-то читал, теребя щегольские усики.

Ольге Павловне стало неприятно, она отвернулась.

Что с ней происходит? Почему вид собственного мужа всё чаще вызывает такие чувства? Думать об этом не хочется. Поэтому сказала первое, что пришло в голову, лишь бы уйти от неприятных мыслей.

– Сонечка окончила пансион, я уговорила маменьку и папашу позволить ей у нас летом погостить.

– Конечно, дорогая. О, послушай, на Гаити восстали рабы под руководством Туссен-Лувертюр, – Владимир Осипович по слогам прочитал трудное имя, – против французов. Испанцы пообещали им помощь. Подумать только! Ну, думаю французы их быстро усмирят. Этого… как его… – Владимир Осипович нашёл нужное место и вновь с трудом прочитал, – Туссен-Лувертюра – казнить принародно, чтобы неповадно было.

Вопрос, кажется, был решён, и Владимир Осипович вновь перевернул лист.

Дверь на веранду чуть скрипнула и к супружеской чете молча приблизилась нянька с младенцем на руках.

– О, мой дорогой, здравствуй! – Ольга Павловна нежно провела пальчиком по бархатистой щёчке ребёнка.

Малыш скривился, поморщился, зачмокал губами и чихнул.

– Как ему спалось?

– Хорошо, барыня, спали.

Владимир Осипович лишь мельком взглянул на сына.

– Ну, ступай, – Ольга Павловна чуть задержала взгляд на белой пене кружевного мягкого белья, в которой уютно лежал малыш.

Нянька ушла.

– А вот ещё: «Продаются три девушки видные четырнадцати и пятнадцати лет и всякому рукоделию знающие…», – Владимир Осипович зевнул и отбросил газету.

– Дорогая, нынче Ливасов звал меня к себе отобедать, обещал щенков показать. Отменные у него гончие. Ну, да не удивительно, говорят, крепостные бабы особо откармливают…

Владимир Осипович осёкся, взглянув на жену, и замолчал.

На секунду Ольга Павловна почувствовала крайнее отвращение к недосказанному. Она нахмурилась, пытаясь понять, что же всё-таки имел в виду муж, но переспрашивать и уточнять не стала.

Владимир Осипович ушёл одеваться к Ливасову.

Молодая женщина осталась одна. Она замерла, уставясь в далёкую точку за окном, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие доброго настроения. Не получалось. Встала. Пора заняться делами.

Пошла к себе в комнату, села за секретер. Ну и с чего начать? Хозяйственная книга, в которой статьи доходов и расходов она хоть немного пыталась привести в порядок, лежала раскрытая, вчерашняя запись в ней всё ещё была незакончена. Но есть другое срочное дело – ежедневный отчёт о ведении хозяйства тётушке мужа, Глафире Никитичне. «Помещица Салтычиха…», – так про себя называла Ольга Павловна эту властную женщину, от которой они с мужем очень и очень зависели.

Их поместье и все двести душ крепостных, за исключением приданого Ольги Павловны, это бывшая собственность Глафиры Никитичны. Выделила она эту небольшую часть своего имущества единственному племяннику, когда он решил оставить службу, жениться и заняться сельским хозяйством.

Основная же часть огромного состояния Глафиры Никитичны со временем тоже перейдёт к ним. Пожилая пятидесятилетняя тётушка не скрывала своих намерений. Но перейдёт и перешла – две большие разницы, и Ольга Павловна эту разницу прекрасно улавливала, в отличии от мужа. Тот был уверен в неотвратимости своего будущего богатства и над нынешним своим состоянием не очень-то и хлопотал, не желая, по-видимому, разменивать себя на пустяки.

Эту уверенность внушало особое расположение бездетной вдовы к единственному сыну погибшей сестры.

Более двадцати лет назад родители Владимира Осиповича погибли, переправляясь в повозке через замёрзшую реку, возница не заметил в сумерках полынью. Случилось это, когда они ехали гостить как раз к Глафире Никитичне, недалеко от её усадьбы. Маленького Володю чудом спасла Акулина Грамкова, крепостная…

– Барыня, Сергей Никифорович пришли-с, – горничная отвлекла Ольгу Павловну от раздумья за что же взяться вначале, и вопрос решился в пользу третьего, и снова неприятного для молодой женщины дела, ежедневные решения различных вопросов с управляющим.

– Проси…

3

Матрёна и Силантий уж устали удивляться, что такая дочка у них получилась. У них, простых крестьян, чьи руки, вскоре после стремительной юности, опускались чуть ли не до колен и становились квадратно-огромными и коричневыми. Чьи спины закруглялись и ссутуливались, покорно подстраиваясь под тяжёлые ноши. Чьи лица заморщинивались красно-коричневым от попеременно меняющих друг друга зноя, мороза и ветра, которые бьют в эти лица, радуясь тому, что они всегда беззащитные.

Удивляться удивлялись, но и память ещё не совсем отшибло. Помнил Силантий васильковые огоньки в глазах молоденькой Матрёнушки. Жаль, что они скоро погасли.

Помнила и Матрёна стройный стан своего Силантия ещё до того, как жизнь пригнула его к земле.

Так что, удивлялись больше из скромности. Ведь язык не повернётся сказать, что такая вот снегурочка вся в мать. Или в отца. Легче плечами пожать, мол, сами не понимаем, что за девка такая выросла.

Назвали Гликерией, но простое имя Лукерья к ней никак не закреплялось, а стар и млад звал её ласково Лушей.

Единственная доченька – ягодка, у отца с матерью. Остальные детки не выжили, умерли ещё во младенчестве. А эта, махонькая, ухватилась за жизнь тонкими пальчиками, и никакие хвори не смогли эти пальчики разогнуть.

Но и берегли Матрёна и Силантий свою девку, как зеницу ока.

В помещичью деревню Дымово они прибыли сравнительно недавно, как часть приданого Ольги Павловны. Им выделили крайнюю халупу, за которую теперь приходилось отрабатывать барщину на один день в неделю больше положенного. Бурёнку и старого Лысика пригнали с прежнего места. Как без коровы и лошадки? Завели поросёнка, кур. Вот и всё хозяйство.

С соседями познакомились быстро, люди они были добрые, а те, в свою очередь, рассказали о нравах бывшей хозяйки. По всему выходило, лютая баба.

Облегчённо вздохнули, что не к ней попали и стали жить.

А как жить? С утра до позднего вечера на барщине, а Луша всё одна дома. И такая разумная: и приберёт, и похлёбку сварит, и на огороде покопается. Очень уж родителей жалела, старалась, чтобы им легче было, чтобы хоть дома отдохнули.

А Матрёна и Силантий не знали, радоваться или печалиться, глядя, как подрастает их родная кровиночка. Крепко красивая выходила. Глаза, что небушко в ясную погоду, бровки тёмные, личиком бела, а коль летом загорит, то и это ладно получалось. Опасаться стали недобрых глаз, боялись девку на улицу лишний раз выпустить. Но, опасайся – не опасайся, а годы идут. Того и гляди, придёт пора на барщину и её снаряжать. Эх, жизнь…

4

- Неужели сам научился? - удивлённо посмотрела на пастушка Луша.

- Да как сам? Присматривался, как покойный Макарыч играет. И стал пробовать.

- Нет, я не слыхала, как покойный Макарыч играет. Нас тут тогда не было.

Бурёнка последнее время стала показывать строптивый нрав, могла удрать из стада, повернуть и прибежать домой, вот Луша и приноровилась каждое утро гонять её на луг.

Пастушок Стёпка идёт, на самодельной дудочке играет, свирелька называется. И Луша рядом идёт, Бурёнку хворостиной подгоняет, свирельку слушает. Так ласково звучит, что душа поднимается к небу и там, раскинув крылья, летит вместе с облаками. Коровы идут, то ли слушают свирельку, то ли им до неё дела нет - неясно.

Стёпка сирота. Одежда вся латаная-перелатанная, даже непонятно, какой кусок от первоначальной ткани остался. Сквозь дыры выглядывают худые плечи, располосованные старыми шрамами.

- А ты где живёшь? - поинтересовалась Луша.

Дымово - село большое, Луша ещё только на своём краю немногих людей знает.

- Так с коровами я.

- С коровами живёшь? - девочке захотелось прыснуть смехом, но сдержалась. Поняла, что фраза смешной только кажется.

- На барском скотном дворе. Сначала я у Макарыча жил, а как его не стало, перебираюсь как-нибудь. А ночевать разрешают в коровнике. Зимой, правда, холодновато бывает, но как только скотницы уходят на ночь по домам, я бросаю солому в угол, и там сплю. Возле коров не так холодно, а если в солому зарыться, так и вовсе тепло.

- Ну да... - неуверенно протянула Луша и посмотрела на пастушонка.

Худая шея торчала из рубахи. Как-то уж очень она голая. Где такой зимой согреться?

Но лицо светлое, чистое. Глаза большие и серьёзные.

- Ну, а теперь - почти лето. Теперь не замёрзну.

- Теперь не замёрзнешь, - засмеялась довольная Луша.

Познакомились Луша и Стёпка этой весной.

Пошла Луша на речку бельё полоскать. Хоть матушка строго-настрого запретила ей это. Ледок стал ненадёжный. Но Луше показалось, что с утра мороз покрепчал, подумала, что теперь можно, раз мороз. Оказалось, нельзя.

Она, может, и не провалилась бы, да на самый край проруби стала. Лёд и треснул, отломился кусок, на котором девчушка стояла. Ахнуть не успела, как по пояс в ледяной воде оказалась. Схватилась за край проруби, хотела вылезти, а край снова обломился. Она опять в воде. Испугалась, а народу - никого. Ей бы кричать, может, кто-нибудь и услышал, а она постеснялась. Так, тихонько пробормотала «Помогите!», но это больше для порядка и себе под нос.

Но тут сани на берегу показались. Обрадовалась сначала Луша, но потом увидела незнакомого паренька, которой соскочил на ходу с саней, схватил вилы и с вилами к ней.

Глаза огромные, лицо мрачное, и вилы ещё зубьями угрожают. Подумала, что сумасшедший какой-то собирается её вилами в проруби окончательно погубить.

Но паренёк бросился животом на лёд, вилы положил поперёк:

- Хватайся за палку, - приказал.

Она и схватилась. Он с одной стороны держит, она с другой подтягивается. Но сил не было окончательно вылезти, мокрая одежда тянула вниз.

Тогда парень сам чуть ли не в полынью залез, Лушу за шиворот стал тянуть. Как лёд выдержал и вилы, и Лушу, и парня? Все легли своим весом, но как-то выдержал.

Уже потом парень Лушу, как мешок с горохом, стал по льду тянуть, не давая встать. И сам ползком. Так и выбрались на берег.

Лошадка смирно стояла всё это время, равнодушно наблюдая за барахтающимися маленькими людьми. Зато потом честно и скоро поспешила туда, куда правил паренёк.

- На накройся, а свою шубу скидай, - парень снял с себя рваный тулуп и кинул Луше. Вот тогда-то девочка впервые и заметила его худую шею, потому что под тулупом у него была только простая рубаха.

- Не-е-е м-могу, - тряслась Луша.

- Можешь, быстро, - приказал он.

Луша непослушными руками кое-как скинула с себя мокрый тяжёлый овчинный полушубок и укуталась сухим тулупом.

- А ты к-как?

- Ничего, я привыкший.

- А ты з-з-знаешь, г-где мы живём?

- Возле Матвеевых?

- Угу.

Парень проводил Лушу до самой двери и только тут разрешил вернуть тулуп.

- М-матери моей не г-говори, если ув-в-видишь, - попросила Луша, но парень ничего не ответил, отвёл глаза.

Луша полезла на печь. Вскоре и перепуганная мать прибежала. Сказал, всё-таки.

Мать повытаскивала из печи томившиеся в тепле чугунки, и дочку туда, на место чугунков. Луше сначала и хорошо было, согрелась наконец, но потом чуть душа не вышла вон, до того тяжко стало от жара. Просто почувствовала, как душенька её молодая уже и расставалась с телом, но зацепилась за самую макушку. Терпела Луша, терпела, а потом заснула. А когда проснулась, мать с отцом её из печки вытащили, да в баню понесли, окончательно уморить решили, думалось слабой Луше.

Но нет, выжила, не чихнула даже на следующий день.

Представлялось тогда, что и паренька кто-нибудь обогрел. Ведь не сухой тулуп надевал на себя. После мокрой Луши и тулуп вымок. Но долго его не видела, спросить не могла.

А потом, когда коров стали гонять в поле, узнала в пастушке своего спасителя, здороваться стали.

Мать и рассказала, что того Стёпкой кличут. И сирота он.

А Бурёнка молодец, вовремя характер показывать стала. Так думалось Луше. Уж очень приятно свирельку слушать. Вот и стали по утрам ходить вместе.

На лугу сели, как в последнее время всё чаще случалось, рядом на пригорке. Коровы привычно занялись своими коровьими делами. Сзади осталось село Дымово, неподалёку и чуть в стороне зеленел лес, а прямо перед глазами раскинулись цветущие родные просторы. Хорошо!

Луша передала узелок с тремя картофелинами и краюшкой хлеба.

- На, мать наказала тебе отдать.

Стёпка взглянул равнодушно.

- Вечером приходи пораньше, я спеку, вместе съедим.

- Ладно, - обрадовалась Луша приглашению.

Стёпка вновь заиграл…

Ночью лёжа на печке, Луша думала о прошедшем дне. Мысли перескакивали с предмета на предмет, а потом и вспомнилось… А как же Стёпка тогда, весной?

В мокром тулупе, в холодном коровнике, один. Представила его в соломе, замёрзшего, никому не нужного. Сердце потяжелело от острой жалости. Страшно быть одному. Страшно быть сиротой.

5

- Голубчик, Афанасий Петрович, откушайте ещё и грибочков, - потчевала своего давнего приятеля Глафира Никитична.

- Не изволь, матушка, беспокоиться, всего отведаю, - немолодой помещик был частым гостем и уже давно чувствовал себя в Дубравном свободно.

- Ещё рюмочку, - не отставала помещица.

- С удовольствием, только ежели с Вами.

Глафира Никитична согласилась составить компанию.

Какое-то время слышался лишь звон посуды и хруст пережёвываемой пищи.

На дальней конце стола сидела поникшая девушка в тёмном платье, волосы её были спрятаны под старомодный чепец. Она едва притрагивалась к пище и совсем не участвовала в разговоре.

- Ох уж эти свободные нравы, - через некоторое время продолжила помещица прерванный разговор. — Это ещё ангельское терпение и милосердие у нашей матушки милостивой государыни.

- Что верно, то верно, - согласился изрядно покрасневший от крепкой наливочки Афанасий Петрович.

- Подумать только, саму царскую власть надумал критиковать! Это же до чего докатиться можно!

- Это вы про вольнодумца Радищева? Ну и докатился. Теперь в остроге десять лет пусть посидит, подумает.

- И пусть благодарствует, что милосердная наша государыня отменила его казнь. Крепостные, видите ли, страдают. А кто они такие, эти крепостные?

- Грязь, - привычно угодил словом Афанасий Петрович.

- Хуже грязи. Тьфу! - Глафира Никитична почувствовала привычное раздражение.

- Однако, мне пора. Нынче ещё на поля надо съездить.

- Ну что же, оно езжайте, ежели пора, но только завтра вечером непременно ко мне на ужин, - согласилась помещица и позвонила в колокольчик.

- Проводи господина Овчакова, - приказала горничной.

Когда гость вышел, Глафира Никитична вдруг проворно вскочила, приблизилась к двери, за которой только что скрылись помещик и горничная и, нимало не стесняясь сидящей девушки, стала откровенно прислушиваться, что происходит в прихожей.

Девушка ещё ниже опустила голову.

- Варя, иди сюда, - прошипела ей вполголоса Глафира Никитична.

Та покраснела, но послушно приблизилась.

- Глянь-ка, что там делают эти... - помещица почти вытолкнула девушку в дверь.

В прихожей разомлевший помещик прижал перепуганную горничную в самый угол. Увидев вошедшую девушку, Афанасий Петрович смущённо крякнул и поспешил на улицу.

Не успела закрыться за ним дверь, как показалась Глафира Никитична.

Цепким взглядом окинула присутствующих.

Бледная горничная стояла у вешалки, прижав руки к груди, рот её некрасиво кривился в каком-то немыслимом напряжении.

Варя боялась поднять взгляд на свою благодетельницу. Она уже присутствовала на похожих сценах, и от одного предвидения дальнейшего ей становилось дурно.

- Ну, я так и знала, змеища подколодная, - начала Глафира Никитична, медленно приближаясь к горничной.

- Барыня, миленькая, ничего не было, - девка бросилась ей в ноги.

- А раз ничего не было, чего тогда боишься? - помещица говорила почти ласково, но белые глаза выдавали её бешенство.

- Глафира Никитична, матушка родненькая, - Варя и сама не понимала, как бросилась к помещице, схватила её за руки и стала неистово целовать, не давая этих рукам вцепиться в девушку, - я всё видела. Афанасий Петрович поправлял у зеркала сюртук. Агаша держала шляпу. Ничего не было.

На секунду показалось, что помещица ударит свою крестницу. Но, похоже, опомнилась.

- Ступай, заступница, - с раздражением бросила той. - И без тебя разберёмся.

Варя ушла, беспомощно оглядываясь на Агашу. Но и у Глафиры Никитичны пыл поугас.

- Пошла прочь, паскуда.

Девушке дважды не пришлось повторять.

Глафира Никитична тяжело опустилась в кресло.

Столько лет уже смотрит она на своего соседа и не понимает, чего он ждёт.

Овдовела она много лет назад. И все эти годы Афанасий частый гость, преданный друг, интересный собеседник, советник во всех делах. И только-то? А она ведь не молодеет. И с каждым годом всё тяжелее смотреть на себя в зеркало. Столько лет потеряли, а могли бы жить и жить. Два поместья кабы объединить, вот сила была бы. Но он, похоже, не понимал своего счастья.

А эти девки бесстыжие так и вертятся, зубы скалят, завлекают. Молодые, свежие. Где тут мужику устоять?

Глафира Никитична в бессилии замычала сквозь сжатые губы.

Кажется, вот только что и она была прекрасной юной девушкой. Потом женой. И добрый приятель её мужа, молодой помещик Афанасий, оказывал ей знаки внимания. И она их со смехом принимала, насколько может принимать ухаживания молодого человека замужняя дама, не уронив себя в глазах общества.

И немного знаков внимания принимала втайне от глаз общества. И особенно от глаз собственного мужа.

А когда стала вдовой, отгоревала положенный срок и стала ждать предложения руки и сердца. Вот до сих пор и ждёт.