Нулевой контур

Глава 7. «Снегирь»

Шесть дней Мирон провёл в учреждении, которое официально называлось Центром медицинской оценки Контурных рисков, а неофициально имело три названия, ни одно из которых не нравилось сотрудникам.

Его кололи, сканировали, охлаждали, нагревали, просили трогать сломанные часы, целые часы, сломанный стул, исправный стул и один раз живую крысу.

Крыса укусила его.

— Результат? — спросил Мирон, зажимая палец.

Руднева сделала пометку.

— У крысы отличный Отклик.

— Я польщён.

На шестое утро его выпустили.

Не на свободу, а в ангар номер девять.

«Снегирь» стоял в монтажной шахте, подвешенный на четырёх удерживающих фермах.

Мирон остановился у входа.

Первое впечатление было простым.

Он маленький.

По меркам боевых ходоков, конечно.

Двадцать два метра от пят до верхней кромки сенсорной башни. Узкий корпус. Две основные ноги и пара складывающихся опор на спине. Длинные руки с универсальными монтажными захватами. Вместо тяжёлой брони на груди стояли кольца полевого стабилизатора.

Машина была выкрашена в тёмно-серый. Только на левой груди кто-то нарисовал маленькую красную птицу.

— Не трогать.

Мирон убрал руку, которую ещё не успел поднять.

Снизу к нему подошла женщина в пилотном костюме.

Невысокая. Светлые волосы собраны в тугой узел. Лицо спокойное до неприятного.

— Я ничего не трогаю.

— Вы смотрите как механик.

— Это преступление?

— Смотря что после этого ломается.

Мирон оглядел её форму.

На плече значилось: А. МОРОЗОВА.

— Аглая?

— Капитан Морозова.

— Мирон Ермаков.

— Я читала дело.

— Сочувствую.

Она посмотрела на белую шину на его руке.

— Это не Контур.

— Вы уже вторая, кто говорит мне это как обвинение.

— Контуры подчиняются правилам.

— Моя рука тоже. Например, если по ней ударить, я ругаюсь.

Аглая прошла мимо.

— В экспедиции вы механик. Не носитель. Не боец. Не исследователь. Любое применение вашей аномалии без моего приказа запрещено.

— Как запретить то, чего не существует?

Она остановилась.

— Очень легко. Вы просто ничего не делаете.

— Теперь ясно.

— Мне сказали, вы иронизируете, когда нервничаете.

— Врут. Я иронизирую постоянно.

С верхней галереи донёсся женский голос:

— Морозова, ты опять знакомишься с людьми так, будто выдаёшь им приговор?

По лестнице спускалась девушка в длинной серой куртке поверх полевой формы. Чёрные волосы были собраны кое-как, за ухом торчал бумажный карандаш, на шее висело шесть дешёвых диктофонов.

Она протянула Мирону руку.

— Лада Чернова. Исследовательница религий, суеверий, ритуальных ошибок и плохо сформулированных молитв.

— Есть хорошо сформулированные?

— Конечно. Их просто никто не читает.

Аглая вздохнула. «Лада».

— Молчу.

— Ты никогда не молчишь.

— Это медицинское.

Мирон пожал руку Ладе.

В тот же момент почувствовал странность.

Не долг, а пустоту вокруг нескольких слов.

Будто в её голосе были места, которых уже не существовало.

Лада заметила его взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Отлично. Значит, заметил.

Со стороны тренировочного сектора раздался удар.

Пол дрогнул.

Мирон повернулся.

На татами в дальнем углу стоял высокий мужчина в лёгкой защитной броне. В руке он держал тренировочное копьё. Напротив него лежал автоматический манекен, пробитый насквозь.

Проблема была в том, что копьё его не касалось.

Острие остановилось в полуметре от корпуса.

Манекен всё равно треснул.

Мужчина выдернул копьё из воздуха.

Трещина в пластике закрылась не полностью, но движение разрушения прекратилось.

— Тамир Бат-Эрдэнэ, — сказала Аглая. — Охрана экипажа.

— Он всегда так здоровается?

— Только если человек раздражает его.

— Я ещё ничего не сделал.

Лада усмехнулась. «Тогда у вас впереди прекрасное знакомство».

Тамир подошёл.

Лицо у него было широкое, спокойное. Волосы коротко стрижены. На правой ладони проходил старый шрам.

Он посмотрел на Мирона.

— Механик.

— Боец.

— Ты вошёл в разлом один.

— Недалеко.

— И вернулся.

— Частично.

Тамир посмотрел на руку.

— Цена?

— Пока неизвестна.

— Тогда цена выше, чем ты думаешь.

Он развернулся.

Мирон проводил его взглядом.

— Он всегда разговаривает пословицами?

— Нет, — сказала Лада. — Иногда молчит угрожающе.

Аглая поднялась на нижнюю платформу «Снегиря».

— Через двадцать минут синхронизация экипажа. Ермаков, в машинный отсек. Чернова, на связку речи. Бат-Эрдэнэ, внешняя страховка.

— А кто четвёртый носитель? — спросил Мирон.

Аглая посмотрела вниз.

«Я».

Она положила ладонь на боковой поручень.

На секунду всё вокруг неё остановилось.

Не замерло в переносном смысле.

Пыль в воздухе перестала падать.

Свободный ремень, качавшийся на ферме, застыл под углом.

Капля воды у дренажной трубы повисла шариком.

Потом мир продолжил движение.

Аглая поднялась выше.

— Нулевая инерция.

Лада тихо сказала: «Она очень не любит объяснять эффектно. Приходится делать это за неё».

Мирон смотрел на машину.

Под обычным шумом ангара он чувствовал её.

«Снегирь» был исправен.

Почти.

В глубине корпуса что-то ждало поломки.

И почему-то боялось её заранее.

* * *

Перед синхронизацией Аглая заставила Мирона пройти «Снегиря» снизу вверх.

— Зачем?

— Механик должен знать машину.

— Наконец-то разумный приказ.

Они начали с ног.

Магнитные опоры, гидравлика, аварийные демпферы. Мирон задавал вопросы быстрее, чем Аглая отвечала. На третьем узле он нашёл нестандартную сварку.

— Кто делал?

— Опытный цех.

— Какой?

— Пермский восьмой.

— Плохой шов.

— Он прошёл контроль.

— Контроль видел поверхность.

Мирон подсветил край. Под наплавкой металл был перегрет.

Аглая вызвала техника.

Через десять минут скан подтвердил скрытую хрупкость.

— Ты почувствовал? — спросила она, когда техник ушёл.

— Увидел.

— Врёшь.

— Уже лучше меня читаешь.

— Это не сложно.

Выше они встретили Тамира. Он проводил собственный осмотр, но вместо приборов прикладывал к сочленениям древко копья.

Мирон остановился.

— Это что?

— Слушаю.

— Копьём?

— Ты ладонью.

— Справедливо.

Тамир объяснил: дерево древка было выращено в разломе, где материал запоминал направление нагрузки. Через вибрацию он чувствовал, как движение хочет продолжиться.

— Получается, ты тоже механик.

— Нет.

— Отрицание первая стадия.

Тамир ушёл.

Аглая сказала: «Не раздражай его перед экспедицией».

— Почему?

— Он будет спать через стену.

— Угроза бытовая, понял.

В связном отсеке Лада раскладывала бумажные карточки. На каждой одно слово.

— Зачем бумага?

— Цифровой текст слишком легко исправить. Мне важно помнить, что я написала раньше.

Она показала карточку:

ДРУГ.

Под словом было: человек, которому можно показать неприятную версию себя и не ждать немедленного наказания.

— Сложно.

— У тебя проще?

— Человек, который поможет спрятать угнанный тягач.

Лада записала ниже:

Вариант Мирона: соучастник.

Аглая попыталась забрать карточку. Лада не дала.

К концу обхода Мирон знал, где у «Снегиря» каждый аварийный люк, где хранится ручной инструмент и почему в машинном отсеке есть чайная полка.

— Кто придумал?

Аглая ответила: «Я».

Мирон посмотрел с уважением.

— Капитан, возможно, мы поладим.

— Не торопись.

Глава 8. Люди в одной машине

Синхронизация экипажа оказалась хуже медицинского обследования.

Там хотя бы крыса была честной.

Мирона уложили в техническое кресло между двумя блоками распределения, подключили к запястьям датчики и надели на голову полевой обруч.

— Я механик, — напомнил он.

— Мы слышали, — сказала Аглая по внутренней связи.

— Зачем механику нейрообруч?

— Чтобы машина знала, где у неё механик.

— Она обычно теряет?

— Пока нет.

Лада подключалась рядом. У неё на панели висела полоска бумаги с надписью от руки:

НЕ ГОВОРИТЬ «АВАРИЯ» БЕЗ НЕОБХОДИМОСТИ.

Мирон кивнул на неё. «Почему?»

— Моё слово иногда становится слишком буквальным.

— Это шутка?

— К сожалению, нет.

— А какие ещё слова нельзя?

— Падать. Гореть. Ломаться. Взрыв. Стоп.

Мирон посмотрел на список.

— У вас работа довольно ограниченная.

— Зато можно ругаться. Большинство ругательств я уже истратила.

Аглая включила общий канал.

— Экипаж. Первый тест. Связка без движения.

Свет в кабине изменился.

Мирон почувствовал остальных.

Не мысли, а Контуры.

Аглая была холодной линией, проходившей через машину от головы до ног. Тамир ощущался как натянутая струна, уже направленная в цель. Лада была страннее. Её присутствие состояло из множества коротких толчков, будто слова били по корпусу изнутри.

А потом «Снегирь» включился полностью.

Внутренний шум стал голосом.

Не человеческим. Совокупностью насосов, приводов, полевых колец, цифровых шин и миллиона мелких напряжений.

Мирон зажмурился.

Он никогда не чувствовал машину такого размера изнутри.

Каждая деталь несла долг.

Нормальный, рабочий, неизбежный. Подшипники однажды сотрутся. Кабели нагреются. Сочленения получат микротрещины. Ни одна машина не вечна.

Но в центре корпуса была ещё одна вещь.

Чужая.

Она не принадлежала «Снегирю».

Мирон коснулся панели.

Перед глазами вспыхнуло изображение.

Тёмный заводской цех.

Сотни людей стоят в ряд.

У каждого вместо лица металлическая пластина.

Все одновременно поворачиваются к нему.

— Ермаков.

Аглая трясла его за плечо.

Мирон открыл глаза.

Синхронизация была отключена.

— Что произошло?

— Ничего.

— У тебя пульс сто восемьдесят.

— Я впечатлительный.

Тамир снял обруч.

— Он вошёл глубже.

— Куда?

— В Хор.

— У нас нет Хора. Только тестовая связка.

— Теперь был.

Лада сидела очень тихо.

Для неё это выглядело тревожнее крика.

— Я тоже почувствовала, — сказала она.

— Что?

— Кого-то пятого.

Мирон посмотрел на корпус машины.

— Сколько человек управляли „Снегирём“ раньше?

— Никто, — ответила Аглая. — Это опытный корпус. Первый боевой экипаж мы.

— Тогда у вас кто-то поселился до сдачи квартиры.

Аглая отключила его кресло.

— До выяснения ты не подключаешься к нейросети.

— Отлично.

— И не трогаешь центральный распределитель.

— Ещё лучше.

— И перестань называть машину „квартирой“.

— Это сложнее.

После теста Мирона отправили в нижний машинный отсек.

Там он наконец почувствовал себя дома.

Трубы.

Кабели.

Запах охлаждающей жидкости.

Пятна технического масла, которые никто не смог победить даже на экспериментальной машине стоимостью как небольшой город.

Он открыл панель второго привода и нашёл ошибку за двенадцать минут.

Не мистическую, а обычную.

Техник перепутал два почти одинаковых разъёма датчиков нагрузки.

Мирон почувствовал облегчение.

Мир ещё не полностью сошёл с ума.

— Нашёл?

Аглая спустилась по лестнице.

— Да, человека.

— Конкретнее.

— Человека, который маркирует кабели серым по серому.

Она присела рядом.

Мирон показал разъёмы.

— Перепутано. На малой нагрузке незаметно. При резком торможении автоматика увидит ложный перекос и начнёт компенсировать его реальным.

— Насколько опасно?

— Если быстро остановишься, правая нога попытается выбить левую.

— И это приборы не нашли.

— Приборы нашли бы на тесте.

— Ты нашёл раньше.

— Я прочитал схему.

Это была правда.

Почти.

Мирон заранее знал, к какой панели идти.

Но не собирался объяснять почему.

Аглая взяла отвёртку.

— Держи свет.

— Капитан сама меняет разъёмы?

— Капитан сама хочет жить.

Они работали молча.

Через несколько минут Мирон спросил: «Почему „Снегирь“?»

— Название проекта.

— Нет. Птица на груди нарисована вручную.

Аглая замерла на секунду. «Моя мать рисовала снегирей».

— Та, что пропала?

— Та, про которую ты читал в деле.

— Я не читал.

— Почему?

— Не люблю, когда обо мне читают. Решил отвечать взаимностью.

Уголок её рта едва заметно дрогнул.

— Она участвовала в ранних исследованиях Уральского разлома.

— Нижнего Тагила?

— Да.

— И исчезла?

— За два года до города.

Мирон хотел спросить ещё.

Не успел.

По корпусу прошёл тихий стук.

Три раза.

Изнутри центральной переборки.

Мирон и Аглая одновременно подняли головы.

Стук повторился.

Три коротких.

Два длинных.

Три коротких.

— Это насос? — спросила Аглая.

— Нет.

— Что тогда?

Мирон подошёл к переборке.

Положил ладонь.

Из металла пришло одно ощущение.

Страх.

Не его, а машины.

* * *

После первой связки экипаж отправили на обязательное совместное питание.

Мирон сначала решил, что это шутка психологов. Оказалось, нет.

В столовой им выделили отдельный стол и анкету из двадцати вопросов.

Первый звучал так: «Кто из членов экипажа вызывает наибольшее доверие?»

Лада написала: «Повар. Пока никого не отравил».

Аглая посмотрела на неё.

— Нужно отвечать серьёзно.

— Я серьёзно отношусь к еде.

Тамир поставил имя Аглаи. Аглая написала Тамир.

Мирон написал: «Никто».

Аглая подняла глаза.

— Очень конструктивно.

— Мы знакомы меньше недели. Если я сейчас напишу красивый ответ, психолог решит, что мы слаженный экипаж. Потом мы войдём в разлом и выясним правду в неудобном месте.

Лада посмотрела на его лист.

— Ненавижу, когда ты случайно говоришь разумные вещи.

Следующий вопрос был хуже: «Как вы реагируете на страх?»

Аглая написала: «Проверяю процедуру».

Тамир: «Двигаюсь медленнее».

Лада: «Говорю быстрее».

Мирон долго держал ручку над бумагой.

— Шучу, — сказал он наконец.

Лада перестала улыбаться.

— Ты же постоянно шутишь.

— Значит, экономлю время.

Он хотел перевести всё обратно в балаган, но Аглая не дала.

— А когда страшно по-настоящему?

Мирон посмотрел на белую трещину под повязкой.

— Начинаю чинить что-нибудь.

Тамир сказал: «Даже если чинить нельзя».

— Особенно тогда.

Психолог в конце потребовал десять минут посидеть молча. Лада выдержала сорок секунд.

— Это насилие.

— Тихо, — сказала Аглая.

Через минуту Тамир достал термос. Мирон открыл его, понюхал и поморщился.

— Это чай или средство для снятия ржавчины?

— Чай.

— Тогда ржавчина обречена.

Аглая неожиданно улыбнулась. Совсем немного, но Мирон заметил.

Психолог поставил им неудовлетворительную оценку за молчание.

Мирон впервые подумал, что, возможно, это хороший знак.

Глава 9. Правила перед выходом

За два дня до экспедиции Тамир вызвал Мирона на тренировочную площадку.

Не попросил.

Просто пришёл в машинный отсек и сказал: «В двенадцать. Зал три».

— У меня диагностика.

— В двенадцать.

— Я понял время. Не понял причину.

— Ты идёшь в разлом с экипажем.

— Механиком.

— Разлом не различает профессии.

В двенадцать Мирон пришёл.

Из любопытства.

И потому что Аглая, услышав разговор, сказала: «Иди».

Зал три был пуст, кроме Тамира и стойки с тренировочным оружием.

— Умеешь драться?

— В школе один раз подрался с двумя.

— Победил?

— Нет. Но один потом неделю не разговаривал со мной.

— Почему?

— Это был мой друг.

Тамир выдал ему короткую палку.

— Ударь меня.

Мирон посмотрел на палку.

Потом на Тамира.

— В этом месте обычно выясняется, что ты можешь убить меня одним пальцем.

— Не могу.

— Успокоил.

— Нужно два.

Мирон усмехнулся и ударил.

Тамир сместился.

Палка прошла мимо.

Мирон хотел остановить движение, но внезапно почувствовал сопротивление.

Будто удар зацепился за воздух и продолжил тянуть руку вперёд.

Он сделал лишний шаг.

Тамир подставил ладонь под палку.

Движение закончилось.

— Что это было?

— Мой Контур.

— Ты повесил на меня свой удар?

— Нет. Ты начал свой.

— И?

— Любое начатое движение хочет завершиться. Я умею напоминать ему об этом.

Мирон потёр плечо.

— Полезная философия для человека с копьём.

— Опасная философия для человека, который привык вмешиваться.

Теперь Мирон понял.

— Ты не тренировать меня позвал.

— Тренировать тоже.

— Но сначала прочитать лекцию.

Тамир взял копьё.

— Ты переносишь повреждения.

— Предположительно.

— Ты перенёс повреждение разлома в руку.

— Да.

— Значит, ты можешь перенести его в другого человека.

Мирон не ответил.

Эта мысль приходила ему.

Он её не любил.

Тамир продолжил:

— В бою ты увидишь много мест, куда можно положить чужую цену. В машину. В землю. В себя. В союзника. Во врага.

— Я не собираюсь...

— Неважно, что ты собираешься. Важно, что однажды это покажется правильным.

Он сделал выпад.

Мирон отшатнулся.

Острие остановилось в десяти сантиметрах от груди.

Воздух между ними сжался.

Удар продолжал искать цель.

Мирон чувствовал это кожей.

— Прими, — сказал Тамир.

— Что?

— Удар.

— Спасибо, не надо.

— Пока он не завершён, он останется.

Тамир отпустил копьё.

Оно повисло в воздухе.

Мирон обошёл его.

Острие медленно повернулось вслед.

— Неприятная штука.

— Очень.

— И как остановить?

— Завершить. Или кто-то другой добровольно принимает удар.

— Добровольно?

— Это важно.

Мирон посмотрел на него.

Тамир впервые улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

— Ты понял.

— Ненавижу, когда меня воспитывают копьём.

— Запоминается лучше.

Мирон коснулся древка.

— Принимаю.

Удар закончился.

Палка упала на пол.

Тамир поднял её.

— Ещё раз.

Через час Мирон лежал на мате и пересматривал жизненные решения.

Лада сидела у стены и делала записи.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— Достаточно, чтобы поставить на Тамира.

— Предательница.

— Исследовательница.

Тамир ушёл за водой.

Лада подошла ближе.

— Он прав.

— Сговор?

— Нет. Я тоже хотела тебя предупредить, только без синяков.

Она села на пол.

— Контур всегда предлагает удобный способ решить проблему. В этом ловушка.

— У тебя слова.

— Были.

Мирон повернул голову.

— Что значит были?

Лада достала маленькую записную книжку.

Открыла.

На первой странице было написано:

ДОМ. Это место, где тебя ждут и где ты можешь не объяснять, почему вернулся поздно.

На второй:

МАТЬ. Человек, чей голос делает тебя снова маленькой, даже если ты злишься.

На третьей:

СТРАХ. Не слабость. Сигнал о том, что тебе есть что терять.

— Каждый раз, когда я придаю слову физическую силу, оно немного пустеет, — сказала Лада. — Сначала теряется оттенок. Потом воспоминания, связанные с ним. Потом я понимаю значение как словарную статью, но ничего не чувствую.

— Можно перестать пользоваться Контуром.

— Можно.

— Почему не перестала?

— Потому что однажды слово „держись“ удержало потолок над двадцатью людьми.

Она закрыла книжку.

— После такого трудно решить, что язык важнее.

Мирон подумал о белой трещине на руке.

— Вы все знали цену заранее?

— Не всю.

— Аглая?

— Спроси её.

— Не отвечает.

— Значит, спросил плохо.

Вечером Мирон нашёл Аглаю в кабине «Снегиря».

Она сидела в пилотном кресле и медленно сгибала пальцы левой руки.

Раз.

Два.

Три.

На четвёртый безымянный остановился.

Аглая взяла его другой рукой и заставила согнуться.

Мирон тихо отступил.

— Стой.

Она не обернулась.

— Я не подслушивал.

— Ты стоишь в дверях.

— Очень пассивно.

Аглая продолжила упражнение: «Моя цена. Чем чаще я обнуляю инерцию, тем хуже тело помнит движение».

— Можно лечить?

— Пока да.

— А потом?

— Потом специальная терапия. Импульсные каркасы. Нейростимуляция.

— А потом?

— Потом я однажды не встану.

Мирон сел в соседнее кресло.

— Зачем тогда пилотировать?

— Потому что пока я встаю.

Это прозвучало так просто, что спорить было невозможно.

Аглая вывела на экран маршрут.

— Завтра тренировочный выход. Послезавтра разлом.

На карте светилась точка К-317.

Мирон увидел рядом ещё одну отметку.

Старую.

Нижний Тагил.

Её перечёркивала красная надпись:

ТЕРРИТОРИЯ ОТСУТСТВУЕТ.

* * *

Перед учебным выходом Тамир устроил Мирону второй урок.

На этот раз без копья.

Он положил на пол три камня.

— Выбери один.

— Зачем?

— Выбери.

Мирон ткнул в средний.

Тамир убрал два остальных.

— Теперь представь, что левый спас бы одного человека, правый десятерых, средний никого.

— Очень полезная информация после выбора.

— Именно.

— К чему это?

— Ты привык думать, что если видишь долг, видишь правильное решение.

Мирон присел.

— Я вижу поломку.

— Не причину жить.

— Опять философия.

— Да.

Тамир вернул камни.

— Мой Контур прост. Удар должен завершиться. Но я выбираю, начинать его или нет. Самая важная часть силы происходит до движения.

— А моя?

— Ты пока не знаешь.

Мирон смотрел на камни.

— Если вижу, что человек сломает ногу, и могу перенести травму на стену?

— Спроси стену.

— Очень смешно.

— Тогда спроси себя, почему стена кажется дешевле.

Мирон хотел ответить, что стена неживая.

Но вспомнил собственную руку. Белая трещина тоже когда-то была просто следствием, которое он решил считать дешёвым.

— Ты всегда такой неприятный?

— Только с людьми, которые могут стать опасными.

— Я тронут.

После тренировки Мирон зашёл в медицинский отсек за новой повязкой. Там была Аглая. Врач ставил ей нейростимуляторы на предплечье.

Она не успела спрятать руку.

Мирон остановился.

— Я могу выйти.

— Уже увидел.

— Да.

Врач проверял скорость отклика пальцев после недавнего использования Нулевой инерции. Показатели были хуже прошлой недели.

— На шесть процентов, — сказала Аглая, заметив его взгляд.

— Это много?

— Достаточно, чтобы врач был недоволен.

— Я всегда считал врачей профессионально недовольными.

Она улыбнулась. «Не жалей».

— Не собирался.

— И не предлагай перенести.

Мирон посмотрел на белую трещину.

— Я ещё не умею.

— Но подумал.

— Да.

Аглая надела перчатку.

— Вот поэтому Тамир тебя тренирует.

Глава 10. Учебная авария

До первого выхода на «Ровное место» Аглая заставила экипаж пройти аварийную эвакуацию без света.

Мирону выдали мягкую маску, перчатки и приказ добраться из машинного отсека до верхнего шлюза за девяносто секунд. Он спросил, почему механик должен уметь бегать по тёмному ходоку, если его работа как раз состоит в том, чтобы свет не гас.

— Потому что однажды ты не успеешь, — ответила Аглая.

— Убедительно. Неприятно, но убедительно.

Свет погас.

Внутри «Снегиря» сразу исчезло ощущение огромной машины. Остались узкие трубы, горячий металл под ладонью и чужое дыхание где-то сверху. Мирон знал план корпуса почти наизусть, но без зрения размеры менялись. Лестница казалась длиннее. Проход между накопителями, наоборот, закончился раньше, и он ударился плечом о переборку.

— Семьдесят секунд, — сообщил голос Аглаи.

— Спасибо за поддержку.

— Это время.

— Тем хуже.

На втором уровне он встретился с Тамиром. Тот шёл вниз, хотя по заданию должен был подниматься.

— Ты куда?

— Третий шлюз заблокирован.