Нулевой контур

Глава 11. Голос матери

Мирон потом много раз пытался вспомнить первые секунды после раскрытия реактора. Память давала ему только куски.

Красный свет на полу.

Лада, пристёгнутая поперёк кресла, потому что аварийный поворот бросил её боком.

Тамир, который упёр древко копья в переборку и почему-то кричал имя Аглаи.

Аглая не кричала вообще.

Она держала обе руки на пилотской рамке. На правой дрожали два пальца.

— Нулевая инерция на кожух, — сказала она.

— Не сможешь, — ответил Мирон.

— Смогу.

— Он уже расходится.

Кожух действительно расходился. Не взрывался сразу. Толстый металл медленно раскрывал шов, и Мирон видел накопленное разрушение почти как цвет. За ним давило тепло, давление, вибрация и несколько лет микроскопических ошибок, каждая из которых до этого была слишком маленькой, чтобы стать аварией.

Теперь они собрались вместе.

— Снегирь, — сказала Аглая. — Сброс реактора.

Ответа не было.

— Сброс реактора.

Тишина.

Мирон понял почему раньше системы.

— Крепления не отпустят.

— Почему?

— Они боятся.

Аглая повернула к нему голову.

Он сам услышал, насколько безумно это прозвучало.

— Потом объясню.

Мирон спрыгнул с кресла и побежал вниз.

— Ермаков, назад!

— Если его выбросить сейчас, он разорвёт машинный отсек.

— И что ты сделаешь?

— Плохое решение.

— Конкретнее.

— Не успеваю.

В машинном отсеке воздух уже пах раскалённой изоляцией. Мирон сорвал перчатку. Белая линия на руке светлела под кожей.

Он положил ладонь на кожух.

Долг ударил сразу.

Обычно в повреждении можно было различить составляющие. Усталость металла. Трещину. Перегрев. Неправильный момент затяжки. Здесь их были тысячи. Мирон провалился в них как в шумный цех, где каждый станок требует внимания одновременно.

Он искал место, куда можно перенести разрушение.

Рама уже была нагружена.

Броня слишком близко к людям.

Полигон вокруг мог принять часть, но тогда взрыв просто случится снаружи.

Тело Мирона было слишком маленьким приёмником.

Оставалось то, чего нельзя было потрогать рукой.

Он вспомнил белую складку дороги. Повреждение пространства тогда вошло в кожу. Значит, долг не обязан быть только механическим.

Значит, платить можно чем-то ещё.

— Не смей, — сказал голос в наушнике.

Аглая.

Мирон не ответил.

Он подумал о памяти как о конструкции. Там тоже были связи. Слабые и сильные. То, что держится десятилетиями. То, что стирается за неделю.

Нельзя выбирать наугад.

Он попытался открыть воспоминания как ящики и почти рассмеялся от нелепости мысли.

Вместо ящиков пришли звуки.

Костя ругается в цехе.

Евдокия смеётся с набитым ртом.

Отец кашляет у окна.

Мать поёт что-то, пока режет яблоки.

Мирон отдёрнул руку.

Кожух треснул шире.

— Три секунды! — крикнула Аглая.

Он снова схватился за металл.

Не выбирать.

Если он выберет удобную память, это уже будет слишком похоже на торговлю собой.

Пусть долг возьмёт то, что сможет.

Мирон потянул.

На этот раз боль пришла в голову.

Она была не острой. Хуже. Будто кто-то вынимал из него тонкие провода, и он чувствовал каждое место, где провод был припаян.

Металл под ладонью перестал расходиться.

Красная полоса на кожухе потемнела.

Тревога сменилась жёлтым предупреждением.

Мирон упал на колени.

Кто-то выключил реактор.

Кто-то поднял его.

Он пришёл в себя в медицинском отсеке. Первым увидел потолок. Вторым Аглаю.

Она сидела рядом и держала стакан воды обеими руками. Не пила.

— Сколько? — спросил Мирон.

— Четыре часа.

— Реактор?

— Жив.

— Люди?

— Живы.

— Я?

— К сожалению.

Он улыбнулся.

Аглая не улыбнулась. «Что ты перенёс?»

— Не знаю.

— Врачи говорят, физического повреждения почти нет.

— Хорошие врачи.

— Мирон.

Он закрыл глаза и начал проверять себя.

Имя. Есть.

Пермь. Есть.

Евдокия. Есть.

Отец. Лицо помнил. Голос тоже.

Мать.

Лицо пришло сразу. Тёмные волосы, усталые глаза, привычка поправлять рукав перед тем, как браться за горячую кастрюлю.

Мирон попытался вспомнить, как она говорила его имя.

Ничего.

Он открыл глаза.

— Что? — спросила Аглая.

— Скажи "Мирон".

— Зачем?

— Скажи.

Она сказала.

Он услышал голос Аглаи.

Попытался подставить на его место другой.

Не получилось.

— Я не помню мамин голос.

Аглая поставила стакан.

— Совсем?

— Я знаю, что он был. Знаю, что она говорила тихо, когда злилась. Знаю, что пела ужасно. Но не слышу.

Несколько секунд они сидели молча.

— Может вернуться, — сказала Аглая.

Мирон посмотрел на неё.

— Не обещай.

Она кивнула.

Позже вошла Руднева с планшетом. Она объясняла про локальную амнезию, необычную активность коры, отсутствие структурного поражения. Мирон слушал половину.

Вторая половина его внимания была в машине.

Он всё ещё чувствовал «Снегиря» через пол.

Реактор болел.

Но жил.

Когда Руднева вышла, на стенном экране появилось одно слово.

БОЛЬНО.

Аглая встала.

— Кто это написал?

Экран очистился.

Потом появилось:

Я.

Глава 12. Пятый член экипажа

После слова «я» в «Снегире» собрали комиссию.

Комиссии Мирон не любил ещё до того, как одна из них решила, что разумная машина является «непредусмотренным режимом диагностического интерфейса».

В верхнем отсеке поставили дополнительный стол. За ним сидели полковник Клин, два инженера завода, представитель корпуса, Руднева и мужчина из Казани, который представился специалистом по самоорганизующимся контурам управления.

— То есть по разумным машинам? — спросил Мирон.

— Нет такого термина.

— Теперь есть.

— Не доказано.

— Он написал "я".

— Интерфейс мог воспроизвести речевой шаблон экипажа.

Лада подняла руку.

— Можно вопрос?

Специалист кивнул.

— Если я воспроизведу ваш речевой шаблон и скажу что-нибудь глупое, вы перестанете существовать?

Клин прикрыл глаза ладонью.

— Чернова.

— Я уточняю методологию.

— Уточнила.

Тамир всё это время стоял у стены. На стол не смотрел. Смотрел на переборку.

Мирон заметил.

— Что?

— Слушает.

— Кто?

— Машина.

Специалист раздражённо произнёс: «У ходока нет органов слуха внутри корпуса вне штатных датчиков».

Тамир повернулся.

— У вас тоже нет органа для обещаний. Но вы их нарушаете.

Мирон кашлянул, чтобы скрыть смешок.

Комиссия решила провести тест.

Все речевые каналы отключили от центрального ядра. На отдельном экране оставили только простой ввод: три команды и три ответа. Да. Нет. Ошибка.

Клин сел перед экраном.

— Ты понимаешь меня?

ДА.

Инженер завода наклонился вперёд.

— Система могла распознать вопрос по вибрации корпуса.

Мирон сказал: «Тогда спросите мысленно».

— Не смешно.

— Немного смешно.

Клин продолжил: «Тебе больно сейчас?»

НЕТ.

— Было больно во время аварии?

ДА.

— Что именно болело?

На экране ничего не менялось.

Потом загорелось ОШИБКА.

Лада тихо сказала: «У него нет слова».

Специалист посмотрел на неё.

— Что?

— Мы спрашиваем машину описать состояние человеческим словарём. Может, для неё "больно" это ближайшее совпадение.

— Вы филолог?

— Я исследую аномальные религии.

— Это не улучшает ситуацию.

— Обычно нет.

Мирон подошёл к экрану.

— Ты боялся, что реактор сломается?

ДА.

— Ты знал заранее?

ДА.

— Почему не сказал?

ОШИБКА.

Мирон подумал.

— Не умел?

ДА.

— Теперь умеешь?

Пауза.

ДА.

Он почувствовал, как у него холодеет белая трещина.

— Снегирь, когда ты впервые понял, что можешь думать о себе отдельно?

Система долго молчала.

Потом вместо трёх разрешённых ответов на экране появилось слово, которого не было в интерфейсе.

КОГДА ТЫ ПОЧИНИЛ.

Инженер вскочил.

— Отключить питание ядра.

Аглая впервые вмешалась.

— Нет.

— Капитан, это неизвестный процесс в боевой машине.

— В моей машине.

— Она принадлежит корпусу.

— Моему экипажу предстоит войти на ней в разлом через двадцать часов. До возвращения она моя в том смысле, который сейчас имеет значение.

— Это нарушение процедуры.

— Запишите.

Клин посмотрел на Аглаю, потом на экран.

— Питание не отключать. Ограничить доступ к оружию. Изолировать внешнюю связь. Все самостоятельные сообщения протоколировать.

Мирон спросил: «А поговорить с ним можно?»

— Нет.

На экране появилось:

ПОЧЕМУ.

Клин тяжело вздохнул. «Вот поэтому».

Вечером экипаж ел внутри машины. Не потому что нельзя было выйти. Просто никто не хотел оставлять «Снегиря» одного после комиссии.

Лада принесла лапшу. Тамир заварил чай настолько крепкий, что Мирон решил, что это оружие его школы. Аглая ела молча и перечитывала маршрут.

На маленьком экране у стола мигнул курсор.

Мирон положил вилку.

— Тебя отключили от внутренних терминалов.

Курсор мигнул ещё раз.

Лада спросила: «Он нас взломал?»

Аглая посмотрела на экран.

— Скорее, выяснил, что этот терминал никто не считал важным.

Появилась надпись:

ЧАЙ ПЛОХОЙ.

Тамир медленно повернул голову к экрану.

— Он не пьёт чай.

Мирон сказал: «Но у него есть датчики химического состава воздуха».

Лада прыснула.

Тамир встал.

— Машина оскорбила чай.

На экране возникло:

ДА.

Мирон впервые за сутки засмеялся по-настоящему.

Аглая тоже улыбнулась. Совсем немного.

Перед сном они составили свои правила общения с машиной. Не приказывать бессмысленно. Не задавать вопросы ради проверки. Не использовать её ответы как доказательство человеческих эмоций. Сообщать, если собираются менять корпус без предупреждения.

Последний пункт добавил «Снегирь» сам.

НЕ ЛОМАТЬ ВНЕЗАПНО.

— Мы постараемся, — сказал Мирон.

Экран мигнул.

ПОСТАРАЮСЬ ТОЖЕ.

Утром ходок вышел из Перми.

Глава 13. Город, которого нет

До точки К-317 «Снегирь» шёл семь часов.

Первые четыре Мирон ждал, что дорога снова начнёт спорить с расстоянием. Пятый час он ждал нападения. На шестом понял, что ожидание само по себе умеет выматывать лучше драки, и полез в машинный отсек менять фильтр, который прекрасно работал.

— Ты его вчера менял, — напомнила Лада по внутренней связи.

— Сегодня он выглядит подозрительно свежим.

— Это болезнь механиков?

— Профилактика.

— Мне нравится, как вы называете тревожность.

Мирон выкрутил крепёж, осмотрел чистую сетку и поставил обратно.

— А ты зачем следишь?

— Пишу полевой журнал.

— Запиши: механик героически победил исправный фильтр.

— Уже.

— Серьёзно?

— Нет. Но теперь запишу.

Внешние камеры показывали коридор. Узкая полоса дороги, лес, редкие сервисные башни. На дальних холмах торчали опоры старых стабилизаторов. Некоторые были построены ещё в первые десятилетия после Белого Звона, когда инженеры не знали, что именно стабилизируют, поэтому делали конструкции огромными и на всякий случай добавляли больше металла.

На центральной карте точка исчезновения каравана приближалась.

Аглая объявила:

— Пять километров. Переходим на внутренний канал. Поле сто восемьдесят метров. Никто не выходит.

Тамир спросил: «Если граница не войдёт в поле?»

— Обойдём.

— Мы едем к разлому, чтобы его обойти?

— Мы едем найти людей.

— Они внутри.

— Это предположение.

— Сестра прислала фотографию из исчезнувшего города.

— Это сильное предположение.

— Спасибо.

Лада вмешалась:

— Можно я официально зафиксирую, что капитан Морозова признала чужой аргумент?

— Нет.

— Исторический момент потерян.

На расстоянии двух километров навигатор начал ошибаться.

Сначала на двадцать метров.

Потом на сто.

Затем «Снегирь» сделал шаг, а карта сообщила, что машина переместилась назад на триста метров.

Аглая отключила автоматическую навигацию.

— Ручное управление.

Мирон поднялся в средний обзорный отсек.

— Я покажу место.

— Ты остаёшься внутри.

— Я и не собирался гулять.

Он приложил ладонь к внутренней броне.

Долг был рядом.

После тренировочной аварии ощущение изменилось. Раньше Мирон чувствовал напряжение как звон в зубах и пальцах. Теперь иногда приходили формы. Вес. Направление. Он не знал, развилась ли способность или просто мозг научился переводить невозможное в понятные образы.

Белая трещина на руке холодела.

— Правее.

Аглая повернула корпус.

— На сколько?

— Не знаю. Метров двадцать.

— Это ходок. У него нет „метров двадцать“ как у человека.

— Тогда на один очень аккуратный шаг.

— Ненавижу твою систему измерений.

— Она взаимна.

«Снегирь» шагнул.

Внешний мир моргнул.

Не экраны, а мир.

Лес справа исчез. На его месте на секунду возникло поле, покрытое снегом. Потом вернулся август.

Тамир тихо сказал: «Граница».

Мирон почувствовал её всей кожей.

— Ещё шаг.

Аглая не двигалась.

— Мирон, если поле разорвёт...

— Не разорвёт.

— Ты не можешь знать.

Он мог.

И это пугало.

Пространство перед ними было повреждено, но повреждение удерживалось. Оно ждало не давления, а правильного направления. Как дверь с перекошенной петлёй, которую нельзя толкать, но можно приподнять.

— Опусти левую опору на полметра.

— Зачем?

— Потому что здесь вниз немного левее.

Лада произнесла: «Очень научно».

Аглая выполнила.

— Теперь шаг.

«Снегирь» вошёл в белую линию.

На мгновение Мирон перестал слышать машину.

Это было страшнее шума.

Потом все звуки вернулись одновременно.

Сигналы тревоги.

Скрежет.

Крик Лады.

Удар Тамира о фиксаторы.

— Нулевая инерция!

Аглая остановила корпус.

За окнами был день.

Серый, зимний.

На дороге лежал снег.

— Температура минус двенадцать, — сообщил штатный бортовой голос.

Мирон посмотрел на календарь.

Август.

— Поле стабильно?

— Пятьдесят два процента, — ответила Аглая. — Падает.

Лада проверяла камеры.

— Дорога та же.

Тамир сказал: «Нет».

На обочине стоял дорожный знак.

Километр 317.

Он был старым, ржавым, почти занесённым снегом.

На нём кто-то красной краской написал:

ДО ГОРОДА 12 КМ.

Мирон почувствовал знакомый канат долга.

— Туда.

— У нас поле нестабильно, — сказала Аглая.

— Если выйдем обратно, границу можем не найти.

— Если останемся, можем не найти себя.

На панели перед ней загорелась строка.

НЕ БОЙСЯ.

Аглая посмотрела на экран.

— Снегирь, это ты?

Ответ:

ДА.

Лада наклонилась к камере.

— Ты понимаешь, где мы?

ДА.

— Где?

ДОМА.

— Это уже было, — сказал Мирон. — Спроси, чей дом.

Лада набрала:

ЧЕЙ?

Экран долго молчал.

Потом появился ответ:

НАШ.

Поле стабилизации поднялось с пятидесяти двух до семидесяти процентов.

Само.

Аглая сжала рычаги.

— Я не давала команду на перераспределение мощности.

Мирон почувствовал, как ходок меняет напряжение в кольцах.

Не хаотично, а осмысленно.

— Он знает дорогу.

— Не называй машину „он“.

На панели появилась строка:

ОН НОРМАЛЬНО.

Лада засмеялась.

Даже Тамир фыркнул.

Аглая несколько секунд смотрела на экран.

— Хорошо. Он. Но если он поведёт нас в пропасть, я его лично выключу.

Я СЛЫШУ.

— Прекрасно.

Они двинулись.

Снег был глубоким, но под ногами ходока почти не проминался. В одном месте они прошли рядом с грузовиком, стоявшим в сугробе. Машина выглядела свежей. В кабине лежала чашка, на стекле отпечаталась ладонь.

Людей не было.

— Дата на регистраторе? — спросила Лада.

Мирон подключился к внешнему каналу.

— Двадцать второго января 2237 года.

— Двенадцать лет назад.

Именно тогда исчез Нижний Тагил.

Через час снег закончился мгновенно.

Они пересекли невидимую границу и оказались в тёплом летнем дожде.

Ещё через два километра дождь остановился в воздухе.

Капли висели неподвижно, пока «Снегирь» не входил в них полем. Внутри стабильной области вода начинала падать на броню.

— Красиво, — сказала Лада.

— Опасно, — ответила Аглая.

— Одно другому не мешает.

Мирон не слушал.

Впереди проступал город.

Сначала трубы.

Потом серые многоэтажки.

Заводские корпуса.

Высокие краны.

Дым над доменными печами.

Город, которого двенадцать лет не было на карте, стоял перед ними и работал.

На въездной стеле сохранились буквы:

НИЖНИЙ ТАГИЛ.

Под ними электронное табло показывало дату.

14 августа 2289 года.

На сорок лет позже их времени.

А рядом, прямо под знаком, стояла Евдокия.

Взрослая женщина в рабочей куртке.

Она подняла руку.

И улыбнулась Мирону так, будто видела его вчера.

Глава 14. Сестра старше

Мирон не дождался полной остановки шлюза.

Аглая успела сказать «Ермаков», Тамир успел сказать что-то на монгольском, а Лада только открыла рот. Мирон уже тянул аварийный рычаг внешней двери.

— Ты никуда не...

— Она там.

— Поле нестабильно.

— Она там.

— Мирон.

Он повернулся.

Аглая стояла в проходе.

Лицо спокойное. Рука на блокираторе двери.

— Пять минут, — сказала она. — Страховочный трос. Датчик времени. Если связь пропадает, возвращаешься по тросу. Если видишь что-то невозможное, не трогаешь.

— Я вижу сестру старше себя.

— Начни с неё.

Евдокия ждала у границы поля.

Когда Мирон спустился по внешней лестнице, она не бросилась навстречу. Просто стояла, засунув руки в карманы, и рассматривала его.

Он тоже смотрел.

У неё осталось то же лицо.

И одновременно не осталось.

Скулы стали резче. Под глазами тонкие морщины. Волосы короче, чем он помнил, у правого виска полоска седины. На шее шрам, которого не было. Движения спокойные, экономные.

Самое страшное было не это.

Она смотрела на него как взрослый человек на младшего.

— Привет, Мир.

Только Евдокия называла его так.

Мирон подошёл.

Хотел обнять.

Остановился.

— Можно?

Она улыбнулась. «Наконец-то спрашиваешь».

Он обнял её.

Евдокия была настоящей. Тёплой. От куртки пахло машинным маслом и дымом.

Она хлопнула его по спине.

— Ты всё такой же костлявый.

— А ты...

— Старая?

— Я хотел сказать взрослая.

— Врёшь плохо.

Мирон отступил.

— Сколько?

Она поняла.

— Для тебя шесть дней.

— Для тебя?

— Семнадцать лет и три месяца.

Мирон сел прямо на бетонный бордюр.

Евдокия присела рядом.

В наушнике Аглая спросила: «Состояние?»

Мирон ответил не сразу: «Жива».

Евдокия подняла бровь.

— Очень информативно.

— Ты не понимаешь.

— Я семнадцать лет ждала, когда ты скажешь что-нибудь умнее.

— Для тебя я исчез?

— Нет. Ты просто не приходил.

— Это разные вещи?

— Здесь да.

Она встала.

— Пойдём. На улице долго стоять нельзя.

— Почему?

— Через восемь минут этому кварталу будет зима.

Мирон посмотрел на серое августовское небо.

— Конечно.

Евдокия кивнула на «Снегиря».

— Красивый.

— Он разговаривает.

— Знаю.

— Откуда?

Евдокия посмотрела на машину.

— Потому что часть его уже была здесь.

В наушнике стало тихо.

Лада спросила: «Она слышит нас?»

— Слышу, — ответила Евдокия. — И если ты Лада, не говори слово „дом“ рядом с восьмым цехом.

— Почему?

— Он воспринимает буквально.

— Что делает?

— Строит.

Лада помолчала. «Мне нравится этот город».

— Пройдёт.

Они вошли в старое административное здание у въезда. Внутри было тепло. На стенах висели планы эвакуации. Лампы работали, хотя половина потолка почернела от пожара.

В комнате диспетчеров сидели люди.

Мирон узнал двоих пассажиров каравана. Они исчезли шесть дней назад.

Оба выглядели старше лет на пятнадцать.

Один поднялся.

— Мирон?

— Савельев?

Мужчина рассмеялся.

— Господи. Ты вообще не изменился.

— Стараюсь.

На столе стоял чайник.

Рядом лежали инструменты, детали, самодельные часы. У каждого человека на запястье было по три разных циферблата.

Аглая, Лада и Тамир вошли через минуту. Аглая первой делом проверила стены и окна. Тамир посмотрел на людей, потом на выходы. Лада сразу увидела часы.