Манон, или Жизнь

Де Грие

Поднимаюсь

На лифте на самую вершину

На самую вершину огромного здания

Корпорации RHQ, я выхожу из лифта на двадцатом

Этаже и вижу, как в окне, справа от моста, строится бизнес-центр,

А к нему прикреплен гигантский арбузно-полосатый рекламный щит:

«Аренда офисов», и башенный кран навис над бизнес-центром,

И машины грохочут по широкому проспекту, где размазано

Ветром яичное солнце, желтое, как одуванчики

На зеленых газонах, и паруса неба косо

Поднимаются над пивоварней

Над башнями и трубами

Промзоны

Прохожу по длинному коридору и попадаю в отдел кадров. Обычно я не спрашиваю у Эми, почему она сказала «да» или «нет». Но тут особый случай.

– Эми, почему вы выбрали Манон?

– Сами увидите.

– Я хочу быть подготовленным.

Фрау Эми сегодня в алой помаде и белых кудряшках. Пятьсот лучших причесок; красота ваших волос вовсе не зависит от их длины и густоты.

– Вундеркинд она, что ли?

– Ох, нет. Манон не вундеркинд. Но, знаете, она будет хорошим работником. Во-первых, она старательная, любопытная, во-вторых, от нее прямо веет… свежестью, живостью, – Эми улыбается при воспоминании о Манон. – Она совсем не стесняется, удивительно свободно себя чувствует.

– Да кого тут стесняться-то, – говорю.

Когда я сюда пришел, еще живы были ветераны восьмидесятых в пиджаках от Armani. А теперь кого бояться? Не меня же, старину Рэна де Грие, который хоть и ходит в пиджаке от Armani, но, в сущности, добрый малый. Если не хуже.

На собеседованиях я обычно занимаюсь своими делами, а вопросы задают Вике и Кнабе. После собеседований, независимо от их исхода, мы спускаемся на первый этаж и покупаем мороженое. Такая у нас сложилась смешная традиция. Мы заседаем тройкой, в которой роли распределены раз навсегда. Вике (персиковое) – злой следователь, Кнабе (сливочное) – добрый, я (карамельное с орешками) – главный.

Ну вот. Значит, справа Вике, вооруженная брекетами и ручкой с золотым пером; слева Кнабе, подпирающий щеку ладонью; по центру – медитирующий де Грие.

К окнам липнут солнечные зайчики и тени тополиных листьев. В углу под потолком висит на железном кронштейне телевизор.

– Манон Рико, не так ли? – проницательно говорит Вике, постукивая золотым пером по брекетам.

– Совершенно верно, – говорит Манон.

Тут я поднимаю голову и смотрю на Манон.

В этот миг мое сердце наносит грудной клетке первый чувствительный удар. Из тех ударов, после которых хочется приложить к груди клетчатый платочек или хотя бы ладонь.

Однако эта Манон – очень красивая девушка, – вот такое я делаю очевидное открытие.

Беру пульт телевизора, убираю звук.

– Так-так, Манон, – говорит Кнабе добродушно. – Расскажите мне о ваших успехах. Смелее. Не стесняйтесь.

В комнате очень прохладно, почти холодно. Кондиционер явно перестарался.

Кнабе спрашивает:

– Скажите, почему вы хотите у нас работать?

– Я хочу денег, – отвечает Манон.

– Денег. Отлично. Сколько?

– Я хочу зарабатывать пятьдесят тысяч евро в год сейчас и не менее миллиона евро в год – потом, – излагает Манон.

– Вы любите перемены или предпочитаете воспоминания?

– Какими предметами в школе вы интересовались больше всего?

– Ну, вас ведь обучили читать балансы, – подразумевает Кнабе.

– Вы ведь знаете, как оценивать компанию по ее имущественному положению, – предупреждает Вике.

– Ну конечно, – говорит Манон.

Утро медленно перетекает в день. Солнце входит в верхнюю треть. Манон берут, и теперь мы с ней на «ты».

– Герр де Грие будет твоим непосредственным начальником, – говорит Вике.

Я говорю:

– Можешь называть меня просто Рэн.

– А можно я буду называть вас просто Рэнди?

– Разумеется.

– Вы сидите с западной стороны нашего building?

– Да, с западной. Вечером солнце светит прямо в окна.

– Сколько лет вы работаете в этой компании?

– Двенадцать лет, из которых девять – в Нью-Йорке.

– Вы из Америки?

– Да, прямиком с Уолл-стрит.

– А вы партнер?

– О, нет.

– Ему остался один шаг до партнерства.

Манон поднимает брови. Как, только один шаг? Да, всего один шаг. Ловко придумано, герр де Грие. Вот-вот – и я партнер. Алле – гоп!

– И что же, вы собираетесь сделать этот шаг?

– Конечно, он собирается. Он уже, можно сказать, его делает, – поправляет Вике.

– А мне до этого надо сделать еще очень много шагов, так?

– Верно, тебе предстоит шагать и шагать, – подтверждает Вике.

Вике ошибается. Не стану я никаким партнером. Манон говорит:

– Я писала вам письма, но ваша почта идентифицировала меня как спам.

– Теперь де Грие – твой начальник, и ты сможешь связаться с ним в любое время дня и ночи, – говорит Вике.

– Связь в любое время, даже ночью! Это воодушевляет!

Я искоса озираю Манон, сказавшую это, – от прически до туфелек, в резком белом свете ламп.

Сижу перед компьютером. Кладу скрюченные пальцы на клавиатуру, быстро-быстро печатаю какой-то бред. Потом стираю все одним ударом.

Телевизор раз в пятнадцать минут поет: Blue skies… nothing but blue skies…

Будет гроза.

– Прикинь, этот придурочный автомат у меня деньги зажрал.

– Ну, я тебя типа поздравляю.

– Пять евро зажрал и говорит «кофе нет».

– А какого хрена ты туда пять евро засунул?

– Дак он же берет пятеры.

– Иди засунь тысячу, вот увидишь, он тоже возьмет. Засунь тыщу, нажми на молоко. Ведро выдоишь.

– Шит. Я пить хочу.

Blue skies… nothing but blue skies… Жгучая печать телевизора на виске. Солнце нагрело стены, высушило землю в горшке с кактусом. Blue skies… nothing but blue skies…

– Манон, – говорю я, – мы идем обедать.

– О, да, – говорит Манон. – Обедать, да, Рэнди! Пойдем…

В эфире шумы и потрескивания, пересыпь песка. Цветы на подоконнике угрожающе воспрянули.

Мы входим в лифт. Теплый серый алюминий лоснится и сияет радугой. Зеркала подрагивают и отсвечивают.

Я расстегиваю на ней блузу и принимаюсь целовать, лизать, нежно перебирать и стискивать.

– Я не ангел, – говорю я, когда мы выходим из лифта. – Внутри руки у меня железяка. В аэропорту она всегда гремит.

Фонтан журчит рахат-лукумовой сладкой водицей. У стены растут припудренные пылью крапивы в тошнотворных солнечных пятнах. Дует свежий жаркий ветерок. В городе все остекленело от жары. Желтое небо начинает темнеть и выгибаться, тени текут вспять.

Blue skies… nothing but blue skies…

– Рэн, ты нам нужен не убегай, надо посовещаться насчет Viveeeeedii!

Ненавижу совещания. Компания Vivedii пятнадцатый год беспрерывно кого-нибудь поглощает, давится, поперхивается, но поглощает. Как чайка на морском берегу жрет огромный кусок какой-нибудь дохлятины.

– Зачем связываться сейчас с Vivedii? Что мы получаем? Транзакционные издержки и высокие риски. А что отдаем? Много денег отдаем.

– А давайте вообще не будем ни с кем связываться, и весь отдел облигаций на фиг уволим.

Ненавижу совещания.

– Рэн, что с тобой, ты сегодня какой-то весь дерганый.

На заседаниях каждый то и дело что-нибудь говорит.

– Харт имеет в виду, что сейчас можно передохнуть и заняться другими вещами. Например, есть розничные пенсионные программы.

Примерно раз в семь минут наступает моя очередь открывать рот, поэтому все время приходится следить за разговором.

– И что мы рознице предложим? Государственные облигации?

Ненавижу розницу. Ненавижу государственные облигации.

Ненавижу читать балансы.

Люблю читать Сенеку.

– Они такие ликвидные.

Облигации Vivedii – это как старинная игра в «огонек», когда поджигают палочку и передают друг другу – у кого последняя протухнет. Третий директор подряд попадает в тюрьму за подделку балансов.

– Давайте попробуем.

– Мы уже пробовали.

– Давайте попробуем еще раз.

Я говорил, что будет дождь. Местный варварский климат мне, легионеру империи, хорошо известен. И вот пожалуйста: гроза идет с Висбадена. Новости: Trenitalia сменила поставщика. Bank Leu отказывается выдать имена клиентов, затребованных американской Комиссией по ценным бумагам и биржам.

– Рынок недвижимости Франции во втором квартале…

Тут раздается первый удар грома.

– Ну вот, как новости, так какие-то проблемы на сервере.

– Глючит и тормозит.

– Ему давно пора в отставку.

Манон стоит в дверях, широко распахнув глаза.

– А еще слияние с Лондоном затеяли.

– Ненавижу, когда техника глючит.

– Фригидная тварь.

– Что происходит-то вообще?

– Да сервер опять, какие-то проблемы.

– Бури, шумы в эфире.

– Банановые чипсы на терминал рассыпали.

Манон подходит к окну и с восторгом смотрит на ливень, который вдруг хлынул стеной.

– Не темни, Рэн, там что-то происходит, мы хотим знать, что там происходит.

– Там ничего не происходит, там просто какая-то опять техническая проблема, вы что, забыли, что ли, так уже было.

– Я обожаю тебя, маленькая сволочь, обожаю, только сделай побыстрее и погромче.

– Не так убыточно, как обидно.

За окном моросит дождь, но уже не темно. Странный желтый свет разливается по небу и по домам. Течет в оливковые сладковатые лужи.

– Привет, народ, у вас тоже?

– Мне уже клиенты звонят.

– Да расслабьтесь вы, – говорю. – Вике, где папка по Vivedii, по прошлогоднему выпуску?

– Сервер просрался?

– Сервер в порядке. А вот я – в жопе.

Захожу в туалет и плещу на лицо водой из-под крана.

Холодная вода заливает мне уши, ломит лоб. Я начинаю опасную жизнь.

Вике и Кнабе вытаскивают меня из туалета и добиваются моего внимания.

Кнабе говорит:

– Короче, Рэн, мы о подарке Эрику.

– Ты знаешь, что Эрик любит эти штуки. Троглодитов.

– Трилобитов.

– Да, да, вот этих вот тараканов. Рэн, будет лучше, если ты сам поедешь сегодня и купишь… Мы тебя прикроем.

– Прямо сейчас?

– Можно позже. Просто сегодня ты мне их должен отдать, чтобы завтра получился сюрприз.

– Открывает Эрик Харт коробочку, а там окаменелый таракан, – ухмыляется Кнабе. – Как у Гая Риччи в «Револьвере»: «Будет радость».

Вике:

– Рэн?

– Хорошо. Но за это я потребую от вас массу мелких услуг.

На дворе мокро. Солнце уже пробивается сквозь тучи. Плоское поле стоянки залито водой. Беру дворник в руку и сгоняю воду с лобового стекла машины.

Когда я вижу Манон, уже поздно что-либо предпринимать. Она распахивает дверцу и садится рядом.

– Клевая тачка, – говорит Манон. – Можно я поеду с тобой?

– Со мной? Хорошо, поехали. Только ни звука Эрику.

– А кто такой Эрик?

– Я имею в виду нашего генерального директора. У него день рождения, я еду покупать ему трилобитов в подарок.

Мы выруливаем со стоянки. Июньский вечер, на лавочке сидят подростки, солнце и небо, парк и трава, когда мы выруливаем со стоянки и едем по улице.

– Рэнди, – говорит Манон. – Слушай меня внимательно, Рэнди: мы с тобой сейчас уедем из этого города и больше никогда сюда не вернемся.

– Что ты имеешь в виду?

Ярко-синее небо блестит, будто грозы и не было. Мокрые улицы блестят. Солнце заходит. Закат разгорается на золотых медных тарелках, на трубах, в окнах Трианона. Белым огнем текут воды реки. Пробкой это, пожалуй, не назовешь, но и простором тоже. Мельтешение, гуща. Питательная среда.

– Что ты имеешь в виду?

Все, дальше ехать некуда. Впереди автострада.

– Ну, вперед, – подбадривает Манон.

Три, четыре:

Ты не застегнул ширинку,

не зашнуровал ботинки,

Ты не допил свой кофе, ты не

вышел из пары десятков сделок

ты не проверил почту и аську

там сообщение от твоей герлфройндин

оно мяукает

оно прыгает

оно хохочет и говорит:

«о-оу!»

Ты забыл на столе свою сумку

из нее

сыплется

всякаярунда

Ты вообще

ничего не

выключил

Ты вообще ни

скемнепопро

щался

Ты поехал покупать

шефу трилобитов

Ты поехал покупать

шефу трилобитов

а уехал навсегда

Не дождется шеф трилобитов твоих!

и пусть твоя аська мигает и хохочет,

и почта плывет черно-зеленой лентой,

и кофе остынет, прокиснет, засохнет,

и пусть зарастает все то, что было,

плавленым сырком!

плавленым сырком

пусть заволакивает —

уже никто его

не оплакивает,

а паттамушшта,

а паттамушшта

тебя не будет здесь

больше никогда!

никогда, никогда

никогда

больше!

Никогда, никогда,

никогда

Боль-

ше!

ты поехал покупать

шефу трилобитов,

а уехал навсегда!

а уехал навсегда!

Давид Блумберг

Давид Блумберг, начальник управления по надзору за законностью Европейской финансовой комиссии, сидит в кабинете своего психоаналитика и говорит:

– Я очень устал. Давно не видел мир в ярких красках. Мне цветные сны не снились уже бог весть сколько.

– Правой рукой пробовали?

Дело в том, что Блумберг – левша. Психоаналитик в прошлый раз посоветовал ему иногда применять правую руку, например, когда он чистит зубы, ест и пишет. Это раскрепощает мозг.

– Ай, – машет рукой Блумберг. – Какая правая рука, о чем вы. Мне работать надо.

– Ну, вы же сами понимаете, – говорит психоаналитик. – На что времени не хватает, то вам, значит, и не нужно.

– Это верно, – кивает Блумберг и задумывается. Смотрит за окно. Ему лет сорок пять-сорок шесть; невысокий, жилистый, лицо темное, решительное и злое, вокруг глаз круги. – Понимаете как. Мы четвертый год ходим вокруг да около. Вообще-то, даже шестой. Бумаг уже написали… Как «Замок» Кафки. Очень похоже иногда. Сатанею уже от нашей бюрократии. Такое развели… Главное, что это, похоже, ни к чему не приведет.

– Что вам удалось выяснить?

– Нам удалось выяснить, что имеет место шайка, которая влияет на европейский рынок облигаций. Факты налицо. Он есть, этот сговор. Все происходит у нас на глазах.

– Но вы не можете поймать их за руку?

– Мы не имеем права ловить никого за руку. Нам нужен хоть какой-то повод, чтобы начать следствие. Но мы можем до бесконечности собирать информацию. Меня это ужасно угнетает, – констатирует Блум-берг. – Появляются всякие дурацкие мысли.

– Какие?

– Понимаете, это ведь, возможно, важнейшее дело моей жизни. То есть, я абсолютно уверен, что мы их поймаем, но… вы прочувствуйте: шесть лет напряженной работы без единого намека на результат. Это достаточно тяжело. Психологически, – признается Блумберг и замолкает.

– Так, так, так, – говорит психоаналитик, встает и мимо Блумберга проходит к окну. – А может быть, дело как раз именно в том, что вы слишком концентрируетесь на своем успехе? Успех не любит, когда его так зажимают. Нельзя все время, не сводя глаз, смотреть на конечную цель. Жизнь – намного шире, чем поимка шайки воров.

– Шайки крупных, наглых воров, которые думают, что им все позволено, – уточняет Блумберг.

– Ну да, ну да, – кивает психоаналитик. – И все же. Допустим, вы их не поймали. Допустим, стало ясно, что вы никогда их не поймаете. Что они взяли верх. Что? Жизнь кончена?

– Да, – говорит Блумберг, пожимая плечами.

– Вы – фанатик, – сообщает психоаналитик.

– Это верно, – соглашается Блумберг.

Психоаналитик думает.

– Вы их поймаете, – говорит он наконец. – И очень скоро. Знаете, почему я так решил?

– Почему? – напрягается Блумберг.

– По косвенным признакам. Вы ловите их уже шесть лет, а силы у вас начали кончаться только сейчас. Это значит, что понемногу наступает некий критический период, который требует больше энергии, чем раньше. Я прав?

Блумберг медлит с ответом.

– Ну, можете не отвечать. Я все понимаю, – говорит психоаналитик.

– Спасибо вам, – говорит Блумберг.

Давид Блумберг выходит из дома. Садится в машину.

Правой рукой поворачивает ключ зажигания и улыбается жене сквозь два стекла – лобовое и оконное. Оба стекла в радугах и каплях: прошла гроза.

Давид Блумберг выезжает слева от клумбы. А на клумбе растут синеглазки – так сын Блумберга, Рафаэль, называет незабудки.

Вороньи черные гнезда на развилке тополя.

Ближе к вершине – голубое небо.

В теплом влажном воздухе пахнет цветами и водой. Дорога, листья, ведерко – все блестит после дождя.

Проезжая по знакомой улице, с одинаковыми кронами тополей по обочинам, Блумберг вдруг чувствует непонятное радостное возбуждение. Через семь-десять секунд мобильник разражается звоном.

– Алло? – говорит Блумберг, поворачивая на другую улицу и тормозя у светофора.

Все столпились у стола Блумберга и смотрят в распечатку. Лента свисает на пол.

– Вот это, – показывает пальцем один из сотрудников Блумберга, которого зовут Райнер. – Вот, – и подчеркивает оранжевым маркером.

Теперь всем, даже издали, ясно, что он имеет в виду.

– Я у нее спрашиваю: «Скажите, как такое могло случиться?» – продолжает Райнер. – Все сделки фиксирует процессинговый центр. Каждая операция – это две команды: упрощенно говоря, «деньги ушли» и «деньги пришли». Если деньги не пришли, по причине ли сбоя на сервере биржи, или по другой какой-нибудь, – вторая команда не проходит, и сделка даже не открывается.

– Но она открылась, – говорит Блумберг. – И даже закрылась. С прибылью.

– А вот и неизвестно! – возражает Райнер. – Вы посмотрите, какая была в тот момент цена!

Молодец Райнер, думает Блумберг.

– Если он закрыл сделку в шестнадцать часов пятьдесят пять минут двадцать секунд, то там должен был быть никакая не прибыль, а триста двадцать пунктов убытка! – говорит Райнер и выпрямляется.

И все остальные тоже выпрямляются. Лица такие: след взят.

– То есть, во время грозы кто-то брал и вручную подделывал историю депозита, – переспрашивает Блумберг. – И, закрыв сделку с прибылью, каким-то способом так переписывал ее историю, как будто сделка была закрыта несколько раньше – с убытком?

– Вике Рольф говорит, что это невозможно. Ведь все это парням из дилингового центра нужно было бы делать за считанные секунды. Угадать, когда закончится следующий сбой, потом, кроме того, на самом деле закрыть сделку с прибылью, да еще и успеть подкорректировать историю депозита в самой программе, что тоже практически нереально. К тому же никто из работников не имеет возможности вручную снимать или переводить деньги с клиентского счета.

– А как же они тогда это объясняют?

– Фрау Рольф сказала буквально следующее: «Они их потеряли. Никто не застрахован от убытков».

– Действительно, – соглашается Блумберг, – никто не застрахован…

Блумберг и Райнер подходят к окну. Блумберг пальцем отодвигает вниз полоску жалюзи и смотрит на улицу.

– А не рано мы влезаем туда? – говорит Райнер. – Напугаем без толку, труднее потом не будет? Ведь это, скорее всего, действительно просто случайность. И убыток они всем клиентам возместили.

– Посмотрим! – говорит Блумберг и поворачивается к Райнеру. – Главное, влезть туда, просто влезть для начала, понимаешь? По любому ерундовому поводу, даже если это ни к чему не приведет. Мы должны использовать любую возможность.

Ночью Давиду Блумбергу снится сон.

Ему снится, что Б-г наконец явился на Землю. Папа Римский выпустил буллу, в которой объявил второе пришествие; евреи же считают, что пришествие хоть и имеет место, но не второе, а первое.

В остальном никакого ажиотажа не наблюдается.

Он ходит по Земле, изредка творит чудеса. Пользуется общим уважением, хотя и без критики дело не обходится; есть и такие, кто объявляет на Него охоту – но Его охраняют, и до покушений дело не доходит.

Он высказывает свои мнения по разным насущным проблемам. Когда Его цитируют в прессе, текст печатается перечеркнутым, чтобы не оскорблять земным языком абсолютную истину.

Единственная загвоздка заключается в том, что Ему уже значительно больше тридцати трех лет. Конкретно – вдвое больше. Но, в конце концов, разве в цифрах дело?

В общем, жизнь продолжается. Все идет по-прежнему.

Эрик Хартконнер, глава корпорации RHQ, финансовый гений, вкладывающий в научные разработки, и высокие технологии, и университеты всей Европы, и премия Эрика Хартконнера (стоящая на ребре золотая пластина, которую в правом верхнем углу прошивает пунктирная игла – золото-серебро-золото-серебро)

Эрик Хартконнер, размещающий облигации даже самых захудалых должников, только платите —

Эрик Харт, физик по образованию, прилежный инвестор, законопослушный налогоплательщик, не удерживающийся, однако от смелых заявлений насчет роли государства в экономике, которая, конечно же, всегда слишком велика —

Эрик Харт, не предоставляющий почти никаких социальных гарантий, но дающий сотрудникам возможность заработать столько, сколько они хотят; и это правда, это не враки —

Эрик Харт и его отдел финансовой архитектуры, который многие называют отделом финансовой акробатики или финансовой акупунктуры, и который занимается сложением – умножением – делением – отъемом целых корпораций, и все законно, все никоим образом, все вне подозрения, спокойно, в ваших интересах —

Эрик Харт и глава отдела финансовой архитектуры, он же – по совместительству – куратор того самого дилингового центра, который куда-то дел вчера во время грозы деньги четырех клиентов (сбои на сервере биржи, и мы уже все возместили) – этот человек, полное имя которого Рэндл-Патрик де Грие.

Рэн де Грие, каким его знает бизнес-сообщество Европы, американец в костюме от Armani, преданный трудяга, предельно работоспособный, с Хартом уже двенадцать лет, слегка небритый, всегда корректный, сощурив глаза, сделает вид, что не заметил —

Рэн де Грие, интуиция, тонкий анализ —

Рэн де Грие, который, как говорят о нем, почти ничего не ест, и никто никогда не видел, чтобы он проявил, – чтобы он хоть бы что-нибудь проявил.

– Так вот, Давид, Рэн де Грие, оказывается, сбежал вчера с девицей, – докладывает Райнер радостно. – Представляешь?

– Нет, – честно признается Давид Блумберг, глядя на дорогу, и добавляет газку. – Не могу себе представить. С кем? Когда? Куда?

– Стажерка его же отдела, в тот же вечер, по направлению к Италии, – говорит Райнер. – Вот так!

– Ясно, – говорит Давид Блумберг. – Надо будет понять, каким образом мы можем законно вызвать его. Возможно, он понадобится нам раньше, чем через две недели.

Напротив, через улицу, на зеленой траве, турки жарят окорочка. Кое-что бесследно испаряется в атмосферу. Кое-что оседает на землю.

Блумберг-младший, Рафаэль Блумберг, сидит за столом, потупив глаза в тарелку.

– И все равно, ты не должен был так поступать, – говорит мать.

– Он к ней приставал, – угрюмо возражает Рафаэль. – Он ее грязно лапал. Это следовало прекратить.

– Он младше тебя на два года, – говорит Давид Блумберг. – Младших бить нельзя.

Рафаэль смотрит на отца с иронией.

– Эти чурки взрослеют гораздо быстрее, – говорит он.

– Прекрати! – говорит мать. – Это тут ни при чем.

– Да, как же, ни при чем. Живут на наши деньги. На пособия.

, – говорит Давид Блумберг, – я вынужден тебе сообщить, что ты порешь полную чушь. Во-первых, отец Али не живет на пособие, он отличный зубной врач. Во-вторых… национальность и вера тут вообще ни при чем, понимаешь?

– А что они чуть бабушку не взорвали, это тут тоже ни при чем?

– Рафаэль! Это не турки, это палестинцы! И там ведь, в сущности, война, а здесь, у нас, мир. Ты хочешь, чтобы у нас тоже была война? Этого ты добиваешься?

Рафаэль выдыхает через нос. Он крупный парень, похож на отца: резкие черты, глубоко посаженные темные глаза.

– Хорошо, – Рафаэль возвращается на исходные позиции. – Он лапал ее, я ему врезал. Вот и все.

Стаут

Стою в супермаркете и выбираю кусок говядины. Тут у меня звонит мобильник.

– Алло! – говорит в трубке мой старый приятель, Рэн де Грие. – Привет! Я тут у вас в М., проездом! Встретимся, выпьем пива вместе, давно не виделись?

– О! – радуюсь я. – Рэн, чувак, клево! Жду тебя с нетерпением!

– Только я буду с девушкой, – предуп-реждает Рэн.

– Вике, что ли?

– Да нет, не Вике.

– Тогда приходи прямо ко мне домой, я завтра, короче, отдыхаю, можно будет пойти потусоваться куда-нибудь.