Всё и сразу

Римини и Клаудио Каццаниге

Я живу тем, чего другие во мне не видят.

Marco Missiroli

Avere tutto

This edition was published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International Literary Agency, Barcelona

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Avere tutto © 2022 by Marco Missiroli, all rights reserved.

Original edition: 2022 by Giulio Einaudi Editore SpA

© А. Манухин, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО «Издательство Аст», 2024

Издательство CORPUS®

Июнь

Его звонок застает меня в супермаркете. Говорю «привет», он откашливается, но в ответ ни слова. По слухам, гоняет ночами на своей «рено-пятерке».

Спрашиваю, как дела.

– Прости, что беспокою, – говорит.

– Да брось.

Он затягивается сигаретой.

– Заплатили тебе в итоге?

– Пока нет.

Мы молчим – я так в детстве смотрел, как он чинит розетку, дверцу буфета, водосток на заднем дворе. На его легкие пальцы.

Потом говорю, что собираюсь в гости.

– В самом деле приедешь?

– У тебя же день рождения.

– А с работой что?

– Разберусь.

Через пять дней я в Римини. Жалюзи в доме опущены, дверь гаража нараспашку. Он, в своей вечной панаме, копается в помидорах.

– Привет, – отрывается от грядки, лицо блестит от пота. – В пробке стоял?

– Не, обошлось.

Проходя мимо, пытается перехватить у меня сумку, я уклоняюсь. Следую за ним в нижние комнаты, но в коридоре останавливаюсь. Только тогда он понимает, что спать я собрался наверху.

Поднимаю жалюзи в спальне, и лучи солнца, взметнув мелкую пыль, заливают стеллаж с альбомами футбольных карточек «Панини». Вижу в окно «рено-пятерку», на которой он ездит уже двадцать семь лет. Диск погнут, на бампере потертости. Дон Паоло звонил мне в Милан предупредить, что отца опять до самого рассвета не было дома, пахнет неприятностями.

– Да какие там неприятности…

– В баре говорят, что он приходит туда уже затемно, лицо перекошено… Ну, ты своего отца знаешь…

– Поговори с ним.

– Сам говори, Сандро.

Потом отец приносит наволочки и прочее. Заправляем постель, основательно встряхнув простыню, как это всегда делала она. Наши движения неторопливы и точны, а когда заканчиваем, он тотчас выходит из комнаты и удаляется на кухню.

Шарит по ящикам, гремит посудой, чем-то шумно хрустит. Заглянув, вижу: стоит на цыпочках на стуле, в консервах роется. Пузо наел.

Бесшумно, стрекозой спорхнув на пол, идет к плите, включает газ. Невесть откуда достает спичку, чиркает, головка вспыхивает: Нандо, стрелок с Дикого Запада.

Чуть позже выхожу привычным маршрутом. Пешочком по виа Маджеллано, по Ина Каза – кварталу социального жилья с его узкими улочками, где, прильнув к окнам, ждут наступления июня. Желанный июнь приходит, а с ним и толпы понаехавших на открытие сезона, и радостное предвкушение, которым мы так томимся вдали от моря.

До парка, чтобы стряхнуть с себя последние остатки Милана, иду, как всегда, мимо начальной школы, а потом срезаю двором подковообразного здания. К финишной прямой у бара «Дзета» ботинки уже окончательно запылились, а Север выветрился из головы: меня ждут молодые артишоки под соусом из тунца. Кто-то здоровается, кто-то шепчет: это ж сынок Пальярани.

Когда я возвращаюсь, в доме вкусно пахнет, но на кухне никого нет. Он торчит в моей комнате, проверяет москитную сетку. Кивает: порядок, мол, – и уходит. Успел выгрести все из тумбочки, прибрался на письменном столе. Сумка так и валяется на полу, но молния на сей раз расстегнута где-то на треть.

Ужинать садимся ровно в половине восьмого, но сперва он интересуется, погасил ли я свет. Какой еще свет? Да в комнате, откуда вышел. Совсем помешался на экономии, он и на нее ворчал: мол, ты не за «Энель»[1] замуж выходила.

Он запек цыпленка с картошкой, сделал соус с баклажанами и цветками тыквы. Глядя, как я обсасываю румяную куриную кожицу, берет и себе:

– В Милане-то небось одна заморозка…

– Ну уж.

– А откуда тогда мешки под глазами?

– Сказал Кларк Гейбл.

Потом он снова заговаривает об оплате, которую я жду. Рвется помочь.

– Все нормально, рано или поздно придет.

– Те же десять восемьсот?

– Десять четыреста.

– Тебе сорок лет, сколько можно!

– Зря я тебе сказал.

Фыркает.

– Точно не впритык?

– Да нормально всё.

Он доскребает остатки, отрезает хвостик баклажана и бросает туда же, прямо в тарелку.

– Стоило с насиженного места уволиться, и вот те на. – Потом, вскочив, достает из буфета вино, одним движением скручивает пробку, вертит ее в руке. – Когда мы закрыли бар «Америка», помнишь, я еще орал все время?

– Помню, ты вечно злой был как черт.

– Я Роберти лет за пять до того четырнадцать миллионов одолжил, только он мне их не вернул, а они бы знаешь как в баре пригодились, – и кладет мне еще цветок тыквы.

– К моим деньгам это как относится?

– А так, что у меня все духу не хватало те миллионы потребовать. Думаешь, я ему звонил, Роберти этому? Да ни в жисть! – Он утирает губы. – Что ни вечер, все садился и прикидывал, как концы с концами свести. Ты-то хоть им звонил?

Киваю.

– Хватит нам и одного бара «Америка», Сандрин. – Он наливает мне, поднимает бокал. – Приятного аппетита.

Но я знаю, что дело не в баре «Америка». Дело в ящике персиков «кардинал». И в траектории, которая успевает измениться, пока они с дедом эти персики собирают: отцу пятнадцать, он собирается в Равенну учиться на геодезиста.

Это она мне рассказала, пока мы взбирались к замку Веруккьо: рука уперта в бедро, лодыжки изящные, как у балерины, и так не сочетаются с маминым телом. Вконец запыхавшись, она чуть замедлила шаг и выдохнула: «Ты, Котя, университет выбирай по душе, а не как твой отец в тот день, в саду Сан-Дзаккария».

Мы остановились взглянуть на долину Мареккья под стеной.

Огромный фруктовый сад в Сан-Дзаккарии, помнишь? Представь: дедушка Джулиано, рядом с ним твой папа – он как раз решил, на кого будет учиться. Счастлив: очень уж нравятся ему все эти стройплощадки, фундаменты, уровни и квадратные метры. Думает о них, даже укладывая персики в ящик.

Стоило обогнать маму, как она схватила меня за футболку. Я протянул руку, взял ее на буксир, а она рванула вперед и сама меня потащила.

В саду тем временем папа поднимает ящик, который ломится от персиков, и с помощью твоего деда грузит в стоящую у дренажной канавы тележку. За канавой дорога, и по ней в этот самый момент идет инженер Русси. Здоровается с дедом, здоровается с папой, спрашивает, как дела, и тут взгляд его падает на персики: хороши ли? Дедушка жестом предлагает попробовать, Русси подставляет руки, готовясь поймать персик на лету. Но кто, угадайте, бросает ему этот персик? Твой папа: отличный бросок. Ты ж его знаешь, в такую мишень да не попасть? Поинтересовавшись, не думает ли папа стать бейсболистом, инженер Русси откусывает «кардинал», а пока жует, ему сообщают, что папа собрался в геодезисты. Русси, откусив еще, ищет глазами деда: поздно уже в геодезисты, теперь надо поступать на электронщика. На электронщика? На специалиста по электронике и телекоммуникациям, в Чезену, а то в Италии нынче каждый первый геодезист. Бросив косточку в канаву, Русси прощается и уходит. Дедушка склоняется над ящиком, продолжая укладывать персики, хотя они и без того уложены.

А потом?

Мы как раз почти закончили взбираться к Веруккьо.

А что потом… Твой папа уже купил линейки, угольники и миллиметровку. Но после тех персиков «кардинал» все разом взял да выбросил.

Со стола убираем под новости. Он заваривает растворимый кофе, разбавляет молоком. Ставит чашку и мне, трет глаза. Плечи пловца, а бедра девчачьи. И усы. Косит под Волонте у Серджо Леоне, а выходит Д’Алема[2]. Выпив таблетки от сердца, вдруг тянется к колоде для брисколы[3], лежащей в плетеной корзинке.

– Давай сыграем.

Я пью кофе.

– Играем или нет? – он отхаркивается, прочищая горло.

– Мне поработать надо.

– Всего партеечку, – и начинает тасовать. Потом надевает очки, закуривает. Мне сдает три карты.

Брать не спешу. Гляжу на него, он – на меня.

– Партеечку – и хватит, Сандро.

Играем. На третьем ходе бубновая тройка бьет моего бубнового короля, и уголки его губ ползут в стороны, как у лягушонка. Ухмыляется:

– Вечер обещает быть нескучным!

– А обычно, значит, скука смертная?

Он давит окурок в пепельнице.

– Вчера давали Скорсезе – «Славных парней». Помнишь сцену, где официант с забинтованной ногой, а Пеши[4] в него стреляет, – взяв карту, он сует ее к тем, что держит в руке. – А ты, ты чем по вечерам занят?

Я тоже беру карту, кончики пальцев совсем сухие.

– Работаю, гуляю. Как-то так.

– Джулию еще вспоминаешь?

Бью его пикового коня тройкой.

Специалист по электронике и телекоммуникациям, кондуктор в туристических автобусах, курсирующих вдоль побережья, железнодорожник, бармен, программист на железной дороге. Одно только он не желал писать в удостоверении личности: танцор.

Закончив партию, выходим на террасу, я тоже закуриваю. И тут же предлагаю другую игру: где выберешь оказаться, имей ты на миллион евро больше и будь на пятьдесят лет моложе?

Он сует сигарету в горшок с геранью и принюхивается: по Ина Каза тянет рекой. Отвечает не раздумывая:

– Снова с папой в поле поработать. И на танцульки в Милано Мариттима с твоей мамой.

Но видно, что мысленно он уже мотыжит дерн вместе с отцом: надо успеть, пока тот жив.

– А ты?

– Мне пятьдесят так просто не сбросить.

– Ну, двадцать пять.

Понимаю, что в свои пятнадцать возвращаться не хочу. Рожа в веснушках, к тому же тюфякам вроде меня в Римини спуску не дают.

– Мне бы в Лондон, квартирку на последнем этаже да за прохожими на улице подглядывать.

– А миллион?

– Квартирку на последнем этаже.

Он прищуривается, взгляд задумчивый. Потом выкашливает дым и заявляет: мол, есть в этих правилах одна заковыка:

– Кой смысл спрашивать, что бы я полвека назад купил на миллион евро, а в тех деньгах – порядка двух миллиардов лир? Лучше так: где ты хотел бы оказаться, сбросив полсотни лет, и что прикупил бы на нынешний миллион.

– Ну и?

Он, не ответив, перегибается через перила, разглядывает копошащихся внизу дроздов. В Ина Каза уже лето, на балконах гам, по дворам вопит ребятня. А он все молчит, курит, стоя ко мне спиной. Всегда отворачивается, когда хочет побыть один.

– Лучше подумай о миллионе, который нужно потратить прямо сейчас. – Я хлопаю его промеж лопаток и ухожу в комнату.

Включаю компьютер, рядом на столе лампа на длинной ножке, пачка старых квитанций, коробка с авторучкой, подаренной еще на окончание университета. Вскрываю упаковку и, записав в ежедневник «позвонить в банк по поводу кредита», приступаю к работе.

Через сорок минут «пятерка», взревев, уезжает.

Он поснимал со стен ее картины. Но вечерние платья пока здесь. И туфли. И сейф за двумя последними томами энциклопедии Фаббри.

Разбираю сумку: четыре футболки, трикотажный джемпер, две рубашки, сандалии, три пары брюк. Застегиваю молнию, укладываю и развешиваю все в шкафу. Сдается мне, когда я был подростком, он тоже шарил по моим рюкзакам, по карманам. Искал улики, подтверждающие подозрения.

Работать кончаю за полночь. Его еще нет. Оставил на плите кастрюлю и в ней на донышке молока, на весах – спичечный коробок. Замочил нут с лаврушкой, приготовил бутыль – перелить масло. Съедаю кусок эмменталя: его сыр, который он нарезает, виртуозно лавируя между дырок. Колода для брисколы лежит, перетянутая резинкой, в плетеной корзинке, на горке грецких орехов. Рядом с французской[5]. За окном, на виа Менгони, черным-черно.

Беру французскую колоду. Взвесив в правой руке, перебрасываю в левую. Сажусь, стягиваю резинку. Рассыпаю, касаюсь пальцами лежащих в беспорядке карт.

Потом собираю. Тасую по-американски: вторая фаланга указательного пальца давит на рубашку. Теперь по-индийски: большой палец ходит туда-сюда, ладонь согнута раковиной. Снижаю темп, когда кончики пальцев начинает пощипывать. Выкладываю полумесяцем, собираю, повторяю еще разок. Скорость не так важна, как аккуратность: изгиб локтя, поворот запястья, слаженный ход трех основных пальцев. Хотя я с первого раза был безупречен.

Начинаю снова, собираю. Ладонью прижимаю карты к столу. Их шуршание – шорох листьев, трепет крыльев щегла.

Он возвращается в три двадцать. Хлопает дверь, приближаются шаги. Ворочаюсь в постели, в голове две мысли: бессонница у него или… Или что? Годами он, вместо того чтобы спать, нарезал круги по гостиной, насчет остального не знаю. Не считая танцев, в нем вообще было мало телесного.

Жду, когда уйдет в комнату, а он все не идет. Слышу фырчание машины на виа Маджеллано, скрип своей кровати, гулкую пустоту комнаты. Потом встаю и выхожу в кухню, к нему.

Он сидит за столом, из пепельницы к потолку тянется струйка дыма. Одет прилично.

– Привет.

– Привет.

Потом говорит, что думал о нашей игре: кого вообще волнуют эти «на миллион евро больше», «на пятьдесят лет моложе»? Он бы хотел вернуться в 2009-й, на Большой рождественский бал в Габичче, в «Байя Империале»[6].

Выпив стакан воды, желаю ему спокойной ночи.

Когда мне было шестнадцать, он застукал меня в сарае с сигаретой в зубах. Спросил, давно ли курю. Я ответил, что нет, но он уже был в курсе, что я записной врун.

– Что куришь?

– «Мальборо».

– Сколько?

– Одну, две. По субботам три.

– Не вздумай попасться матери. Прошу тебя.

Как же приятно прозвучало это «прошу» из его уст.

На обед он готовит пасту, помидоры с собственного огорода, и не вздумай спорить о порциях. Сто шестьдесят граммов на двоих… Подхожу сзади, бросаю на весы еще три макаронины.

– Вот балда, – но убрать не убирает.

Мешает помидоры на огне, то и дело подливая из медных аламбиков. Зажигает две спички, нагибается проверить конфорки, утирает лоб.

Он зовет это пенсионным рецептом, корни которого – в 1997-м, когда он однажды заявился под вечер домой и, как оказалось, навсегда распрощался с железной дорогой.

Я в тот день сидел в кухне, переводил с латыни, а он вошел, попил воды, держась за живот, и прилег в спальне. Тут же о нем забыв, я продолжил переводить, потом поднялся в спальню и нашел его лежащим на боку. Он спал и почему-то не храпел. Слетев вниз, я позвонил врачу. Тот явился минут через сорок, сунул ему под язык таблетку и набрал номер больницы. Она тоже примчалась из школы и, застав нас всех дома, с порога сразу: «Нандо, милый!» И стала его по голове гладить, как обычно меня.

Трансмуральный инфаркт миокарда в пятьдесят, к работе он уже не вернется.

Удар кролика: так крестьяне из глубинки, прежде чем освежевать, глушат зверька по темечку. Бывает подобное и в боксе: удары по затылку. И за карточным столом, когда ты загнан в угол, а потом вдруг срабатывает грандиозный блеф.

– Народу много было ночью? – Я подцепляю макаронину на вилку и начинаю жевать.

Он качает головой, к пасте едва притрагивается. Вдруг вспоминает, что нужно в огород, взглянуть, не пошел ли паутинный клещ.

– Это еще что за хрень?

– Помидорный вредитель.

– Ты уже все посадил?

– Остались капуста с тыквой. Но нет.

– Что «нет»?

– Неохота.

– Почему неохота?

– А неохота. И все.

Мы доедаем, потом я уползаю к себе и через некоторое время слышу, что он копается в земле. Скрюченный, на макушке панама: сгибает и снова распрямляет спину, как батрачка на рисовом поле. Величайший танцор, говорила она, да и все говорили.

К вечеру выхожу купить ему торт на день рождения. Кручу педали к морю, на пляже уже куча раскрытых зонтиков и обгоревших лиц. Римини даже в июне Римини: все со всеми знакомы, гомон стоит такой, что песок сдувает.

Качу велосипед в горку, к площади у «Гранд-отеля», где мы гоняли когда-то под соснами на трехколесных с мордами животных на руле. Я всегда выбирал слона, она смотрела из-за ограждения, держа в руке мороженое, а он, стоя позади, курил.

Он уже тогда предпочитал исключительно «Сент-Оноре». Я беру тот, что на шестерых, прячу в нижний холодильник. А, свечку забыл. Осматриваюсь: и точно, в ящике письменного стола лежит парочка розовых, маленьких. Приличный костюм, который он надевал вечером, висит на ручке шкафа. Свежевыглаженный.

Еще до темноты на электронную почту приходит письмо, подтверждающее собеседование по кредиту. Заодно они хотят разобраться с документами о доходах. Откладываю телефон и, спустившись к нему, объявляю, что теперь моя очередь готовить: омлет с луком и цукини.

– Спасибо, – бросает он.

– Но лук я кипятком не обдавал.

– Спасибо, что приехал.

– Здесь хорошо.

Мы оба не голодны и включаем Ментану[7], готового поделиться хорошими новостями о биржевых индексах. Спрашивает, нет ли известий насчет подвисшего платежа: у меня их нет, и он досадливо морщится, не вынимая изо рта зубочистки. Потом в новостях показывают репортаж с «Ролан Гаррос», и мы вспоминаем, как ездили в Рим на Открытый чемпионат Италии, как пристроились на трибуне над Центральным кортом, его Надаля, моего Федерера[8] и бутерброды с колбасой, которые доедали в поезде на обратном пути.

– А ведь тебе завтра семьдесят два, Нандо.

– Ишь ты. – И он принимается убирать со стола.

Около полуночи «рено-пятерка» выезжает со двора. Костюма в его кабинете нет, колода для брисколы раскинута веером на кухонном столе.

Как-то в воскресенье мы с Джулией были в парке Семпионе[9], и он позвонил мне узнать, как моя мать раскладывает карты, когда гадает, – пирамидой или веером.

– Вот только ты в это не лезь.

– Так интересно ж.

– А ее что не спросишь?

– Говорит, не надо, поверю еще.

– И так, и так. В зависимости от того, на любовь гадает или на что другое.

Джулия расхохоталась: мы тогда уже собирались переезжать в Лиссабон, завести собственный дом.

Но у меня оставались неосвоенные дома и столы в них. Входя, я искал успокоения в предмете мебели, в безделушке, в виде из окна. Мы называем это потребностью отрешиться. Как будто, отрешившись от торжественности момента, отпугиваем неудачу.

И сделать это лучше в первые же минуты. Глаза выбирают сами: картину на стене, штопор, пачку сигарет, люстру. Неживое. Живое – никогда. Живое изучают, чтобы понять ходы. Живое – только после того, как вскрыта колода.

Наутро он завтракает, не присев, чаем и сливовым пирогом. Макает его в чашку и ждет, пока стечет, прежде чем откусить. Поджав губы, обсасывает усы. Потом разводит в воде пакетик обезболивающего.

– Старость не радость…

– Нандо?

– А?

– Поздравляю. – Я хлопаю его по плечу, он прихлебывает лекарство. – Я тут для тебя вечеринку приготовил.

Он кривится:

– Я в Монтескудо еду.

– Так я с тобой.

– Точно?

Не помню, на какой ветке он сидел в тот день, когда схватил инфаркт. Скорее всего, на нижней, самой толстой. Упершись ногой, забираюсь повыше. Гляжу вниз: должно быть, упал он между стволом и ближайшими зарослями сорняков. Потом очнулся, сел за руль и поехал в Римини.

Отсюда домик в Монтескудо смахивает на каменный ящик: купленный за сто тридцать миллионов лир в 1993-м, его собственными руками восстановленный из руин. Тут бы мы его и похоронили, если б он тогда умер. И пропустил бы: мою защиту диплома, выставку ее картин, нас с Энрикой голых в спальне, когда он вошел, потому что мы забыли закрыть дверь, мою первую рекламу, Большой рождественский бал в «Байя Империале», день, когда он узнал о моей страсти, все эти помидоры…

Игра вызывает мутации: фаланги пальцев становятся более гибкими, оттачиваются их движения, усиливается хватка. Увеличивается подвижность зрачков. Контроль над сердечно-сосудистой системой в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Практически акт эволюции, начинающийся сразу, с первых же месяцев. И расслабленные позы, у каждого своя, – наш талисман.

Через семь месяцев после инфаркта они снова начали танцевать. Это она мне рассказала.

– Слушай, в больнице советовали не торопиться…

– По утрам папа в прекрасной форме.

– Так вы дома танцуете?

– Ага, в постели… – Она по-прежнему не красила свои светлые волосы, а еще завела привычку звонить мне по средам в университет.

– И слышать об этом не хочу!

– Папа боялся, что у него шунт порвется.

– Не хочу слышать!

– Ну, Котя!

– Клянусь, сейчас трубку брошу!

Она смеется.

– Смейся-смейся.

– А прикинь, какие будут некрологи, если что пойдет не так: Нандо Пальярани умер от любви.

Мы возимся у подножия холма в Монтескудо, стрижем траву. Основное я срезаю кусторезом, остатки он доводит до кондиции серпом: грудь обнажена, мыски ботинок тонут в земле, тело скручено в нечеловеческом напряжении. Орудует серпом – острые лопатки похожи на крылья, – склоняется к узловатым кустикам, сжимает их в кулаке, вырывает. Торчащий живот, позвонки на загривке. Потом роняет серп и, утерев лоб, глядит на меня.

– Что? – Я выключаю кусторез.

– Я тут себе кое-что присмотрел на день рождения.

– Ага, новую машину.

– Камень из разрушенной церкви. Вырежу из него зверя.

Покончив с травой, мы направляемся в сторону церкви. На полдороге он меня обгоняет, потом чуть сбавляет шаг, принюхиваясь.

Вдыхает поглубже, приседает на корточки перед одуванчиком, сдувает его, снова принюхивается – ни дать ни взять гончий пес, держащий нос по ветру.

Церковь от нас шагах в пятидесяти. Колокольня осыпалась, у основания груда камней. Мой гончий пес роется в ней, выискивает камень покрупнее: увидел в нем черепаху в облезлом панцире. Тужится, думая вскинуть на плечо, но тут пружина не выдерживает, и он оседает, схватившись за поясницу, вжав голову в плечи.

– Ой-ей, – склоняюсь над ним я.

– Порядок, порядок… – Он весь скособочился, рубашка наполовину вылезла из шортов-бермуд, ветер раздувает ее, как парус. Тощие икры похожи на соломинки в найковских носках.

Я решаю немедленно возвращаться. Он сперва возмущается, но, когда я взваливаю камень на спину, позволяет себя уговорить. Еще и помочь рвется, но я его прогоняю, и он уходит вперед.

Всегда ли его ноги были тонкими, словно проволока? Они топают вниз по склону, пружинисто притормаживают на выбоинах, мчатся в гору, обгоняя ветер. Он снова силен как бык. Поняв, что оторвался, оборачивается и обнаруживает, что я стою столбом, а камень лежит на земле.

– Сандро!

– Ты мне подкинул неплохую идею для рекламы.

– Я?

Рассказываю.

Он задумывается:

– Значит, садовник в найковских напульсниках. Почтальон в найковской куртке. Роженица в больнице, со спины…

– Нет, ноги.

– Роженица в больнице тужится, упираясь в подножку.

– И на ней найковские носки.

Он смотрит на ноги:

– И в чем смысл?

–Everything is sport.

– «Спорт повсюду». А, какая разница, тебе все равно не заплатят. – И он, разразившись хохотом, шагает дальше.

Камень мы прячем в зарослях плюща возле сарая с инструментами и накрываем перевернутой тачкой. Спрашиваю, как спина.

– Неплохо, неплохо. – Он потягивается и начинает закрывать дом. Управляется в два счета и тут же ныряет за руль моей машины. Вести хочет. Так спешит добраться до Римини, что добрую треть пути немилосердно давит на газ, пока не притормаживает в Трариви, где уходит на какой-то скотный двор и минут через пять возвращается с желтым бумажным пакетом: приятный сюрприз, говорит.

Мой сюрприз ждет в холодильнике. Достаю торт, пока он в дýше: «Сент-Оноре» слегка подмерз, и я прикидываю, что вручать стоит через полчаса, не раньше. А он, едва вернувшись, заявляет: мол, скоро уедет.

– Что, и сегодня?

Он смущается, совсем как я, когда был подростком:

– Но сперва съедим наш приятный сюрприз… – И прямо в халате идет вскрывать желтый бумажный пакет. Внутри голубь, которого он тут же сует в кастрюлю, а меня посылает за розмарином.

Кусты розмарина высажены в глубине участка, где почва выветрена и немилосердно палит солнце. Жар здесь исходит снизу, шпаря лодыжки. Чуть дальше, на асфальте, тенечек, а в нем «пятерка». Вся блестит, включая диски.