Жизнь и учение Конфуция
- -
- 100%
- +
Конфуцию шел теперь 69-й год. Мир к нему не был слишком любезен. В каждом государстве, которое он посещал, он встречал какое-нибудь разочарование или горе. Конфуцию оставалось еще пять лет жизни, но и они не были радостнее его прошлого. Действительно, он достиг того состояния, как он говорит нам, в котором он мог следовать влечениям своего сердца, не отступая от того, что он находил правильным[51]; но другие люди тем не менее не были склонны поступать по его советам. Герцог Гэ и Цзи Кан часто беседовали с ним, но он не имел веса в управлении государственными делами, и мудрец решил заняться окончанием своих литературных трудов. Он написал, говорят, предисловие к Шу-цзин, тщательно продумал все обряды и церемонии, установленные мудростью древних королей и мудрецов, собрал и привел в порядок древнюю поэзию и предпринял реформу музыки. Он сам говорит нам: «Я вернулся из Вэйв Луу, и тогда была реформирована музыка, и обрывки императорских песен и похвальных песен были приведены в должный порядок»[52]. Он посвятил много занятий И-цзину, и Сыма Цянь говорит, что кожаные ремешки, которыми таблички его книг были связаны между собою, трижды износились. «Если бы можно было прибавить еще несколько лет к моей жизни, – сказал он, – я мог бы отдать 50 лет на изучение. И только тогда, пожалуй, я мог бы сделать работу без больших ошибок»[53]. В продолжение этого времени, можно предполагать, он снабдил Цзэн Цзы материалами для классической книги о сыновнем благочестии. В том же году, как он вернулся, Цзи Кан послал Жань Ю спросить его мнения насчет дополнительных налогов, которые он хотел установить для народа, но Конфуций отказался дать какой-нибудь ответ, рассказав своему ученику причины своего неодобрения предполагаемой меры. Она, однако, была приведена в исполнение на следующий год при посредстве Ю, по случаю чего, должно быть, Конфуций и сказал своим ученикам: «Он не мой ученик. Бейте в барабан, мои милые дети, говорите против него»[54]. 482-й год был отмечен смертью сына его Ли.
Весной 480 года слуга Цзи Кана поймал цзилина (единорога) на герцогской охоте. Никто не мог сказать, какое это было животное. Вызвали Конфуция, чтобы он посмотрел на него. Он сразу узнал, что это лин, а сочинители легенд говорят, что он носил на одном из рогов кусок ленты, которую мать его привязала к нему тогда, когда он явился при рождении Конфуция. Согласно хроникам Кун Яна, он был глубоко тронут. Он воскликнул: «За кем ты явился?» По лицу его бежали слезы, и он прибавил: «Поток моего учения бежит».
Несмотря на появление лина, жизнь Конфуция еще продолжалась в течение двух лет, и он воспользовался этим, чтобы окончить свои историю Чунь-цю. Это сочинение, по словам Сыма Цяня, было произведение того года, но едва ли это было так. В нем он кратко намечает главные события, случившиеся в империи. Каждое выражение в ней чрезвычайно отчетливо, и все характеры действующих лиц и событий описаны весьма неточно. Сам Конфуций говорит: «Это весна и осень заставляют людей узнать меня, это весна и осень, которые заставляют людей судить меня»[55]. Менций говорит, что составление этой истории было таким великим делом, как дело Ю по регулированию вод после потопа. «Конфуций окончил весну и осень, и бунтовщики министры и разбойники, сыновья были поражены ужасом»[56].
К концу этого годав Лу пришло известие о том, что герцог Цзи был убит одним из его чиновников. Конфуций был преисполнен негодования. Такая обида, чувствовал он, требовала его торжественного вмешательства. Он выкупался, отправился ко двору и рассказал об этом деле герцогу, говоря: «Цзин-гун убил своего государя, и я прошу, чтобы вы предприняли что-нибудь в наказание ему». Герцог начал говорить о том, что он этого не может, выставляя на вид, чо Лу было слабо по сравнению с Ци. Конфуций отвечал: «Половина народа Ци не согласна с тем, что сделано. Если вы прибавите к нароу Лу половину народа Ци, то вы можете быть уверены, что победите их». Но он не мог вдохнуть своего духа в герцога, который сказал ему, чтобы он пошел и изложил дело перед начальниками трех родов. Против своего понимания приличий он и сделал так, но они не согласились с ним.
В 479 году Конфуций должен был оплакивать смерть другого своего ученика. Одного из тех, который был дольше всего с ним, известного уже нам Цы Луу. Это был человек импульса, быстрый на слова и решительный в действиях. Он часто получал упреки со стороны учителя, но, очевидно, между ними существовала сильная привязанность. Цы Лу пользовался по отношению Конфуция такой свободой, о которой не смел мечтать никто из учеников его, он самый талантливый и последовательный ученик Конфуция. Вот какая картина рисуется нам в одном из мест «Разговоров»: «Ученик Мин стоял около него, глядя ласково и с верой; Цы Луу, называемый Ю, глядел смело и мужественно; Жань Цю и Цзы Гун с свободными и непринужденными манерами. Учителю это нравилось, но он заметил: «Смотри на Ю, он не умрет естественной смертью»[57]. Предсказание это оправдалось. Когда Конфуций возвращался з Лу в Вэй, он оставил Цы Лу и Цзы Као занятыми на своих должностях. Начались волнения. В 479 годув Лу пришли известия, что в Вэй происходит революция, и, когда Конфуций услыхал об этом, он сказал: «Цзы Као придет сюда, а Цы Лу умрет». Так и случилось. Когда Цзы Као увидал, что дела приняли отчаянное положение, он убежал, но Цы Лу не покинул начальника, который обходился с ним хорошо. Он ринулся в толпу и был убит. Конфуций горько оплакивал его, но и его собственная кончина была недалека. Она случилась на одиннадцатый день четвертого месяца, в следующем году, то есть в 478 году до н. э.
Рано утром, говорит история, он поднялся и, заложив руки на спине, вызвал своих слуг, пошел к двери, напевая про себя: «Великая гора должна искрошиться, сильное бревно должно поломаться и мудрый человек – склониться, как былинка». Спустя немного он вошел в дом и сел напротив двери. Цзы Гун слышал его слова и сказал про себя: «Если великая гора искрошится, на что же я буду глядеть? Если крепкое бревно поломается и мудрый человек склонится, как былинка, к кому же я прислонюсь? Я боюсь, что учитель собирается заболеть». С этим он поспешил в дом. Конфуций сказал ему: «Цзы, отчего ты так поздно пришел? Согласно законам Ся, труп должен быть одет и положен в гроб на верхней восточной ступеньке и с умершим должно обходиться, как если бы он был духом. При Инь церемония эта исполнялась между двумя колонами, как если бы умерший был и гость, и дух. Правило Чжоу таково, чтобы церемонию эту выполнить на верхней западной ступеньке, обходясь с покойником, как если бы он был гостем. Я происхожу из Инь, и сегодня ночью мне снилось, что я сидел, а передо мною были приношения между двумя колонами. Не появляется разумный монарх. Нет никого в империи, кто пожелал бы сделать меня своим учителем. Приходит время мое умирать». Так и случилось. Он пошел на свою постель и через семь дней испустил дух[58].
Таков рассказ, который мы имеем о последних часах великого философа Китая. Неисполненные надежды заставили его глубоко страдать. Великие мира сего не принимали его учения. Не было у него ни жены, ни дитяти, которое дарило бы ему любовь. Не улыбалась ему также будущая жизнь. «Падающая гора обратилась в ничто, и скала была сдвинута со своего места. Так смерть победила его, и он отошел; лицо его изменилось, и он был послан прочь».
Заключение
Суха и скучна, как видит читатель, биография Конфуция. Но мы должны предупредить читателя, что вышеприведенная биография составлена по наиболее достоверным источникам и документам, ссылки на которые делались в примечаниях. Из нее исключено все чудесное, чем всегда склонен окружать своих великих людей народ. Перед нами человек, типичный китаец, настойчивый в проведении рекомендуемых им государственных реформ, заботящийся о благе народа и в то же время, как истинный мудрец, дорожащий своей свободой и уверенный в том, что вложенной в него высшей жизни никто от него отнять не может. Как нищий скитается он из государства в государство, смело говорит правителям правду, занят улучшением управления народом и в то же время неустанно вырабатывает в себе и окружающих его учениках «высшего человека». Жизнь его как бы распалась на две части: одна посвящена делам государственным, и он постоянно занят не только общими законами и порядками управления, но даже не прочь входить в подробности, давать практические советы и даже занимать должности, чтобы собою подать пример применения его принципов на деле. Другая часть жизни посвящена общим всему человечеству вопросам жизни и отношению человека к миру и Богу. И в этой своей части он, постоянно работая над своим совершенствованием, оставил людям учение, поставившее его наряду с прочими светочами человечества.
Изложение китайского учения Конфуция Львом Николаевичем Толстым
Изложение это почерпнуто нами из черновых бумаг гр. Л. Н. Толстого и является в совершенно необработанном виде (…) Статья Л. Н., помимо свой ценности, как слово великого нашего писателя, важна еще и тем, что она служит как бы предостережением для читателя не поддаваться первому впечатлению «скучности» учения китайцев, а терпеливо ознакомиться с ним и проникнуться его духом.
Великая наука
Сущность китайского учения такая: истинное (великое) учение научает людей высшему добру – обновлению людей и пребыванию в этом состоянии. Чтобы обладать высшим благом, нужно 1) чтобы было благоустройство во всем народе. Для того чтобы было благоустройство во всем народе, нужно 2) чтобы было благоустройство в семье. Для того чтобы было благоустройство в семье, нужно 3) чтобы было благоустройство в самом себе. Для того чтобы было благоустройство в самом себе, нужно 4) чтобы сердце было чисто, исправлено. (Ибо где будет сокровище ваше, там будет и сердце ваше.) Для того чтобы сердце было чисто, исправлено, нужно 5) правдивость, сознательность мысли. Для того чтобы была сознательность мысли, нужна 6) высшая степень знания. Для того чтобы была высшая степень знания, нужно 7) изучение самого себя (как объясняет один комментатор).
Все вещи имеют корень и его последствия; все дела имеют конец и начало. Знать, что самое важное, что должно быть первым и что последним, есть то, чему учит истинное учение. Усовершенствование человека есть начало всего. Если корень в пренебрежении, то не может быть хорошо то, что должно вырасти из него.
Когда ясно определена цель, к которой должно стремиться, можно, откинув другие ничтожные цели, достигнуть спокойствия и постоянства. Достигнув спокойствия и постоянства, можно ясно обдумать предмет. Ясно обдумав предмет, можно достигнуть цели.
Учение середины
Небо дало человеку свойственную ему природу. Следовать своей природе есть истинный путь человека. (Я есмь жизнь, путь и истина.) Указание этого пути и дает учение.
Путь следования своей природе таков, что всякое отступление лишает жизни, и потому мудрый человек старается узнать путь прежде, чем он видит вещи, и боится сбиться с пути прежде, чем слышит о них, потому что нет ничего важнее того, как то, что невидимо, и то, что незаметно. В то время, как человек находится вне влияния удовольствия, досады, горя, радости, он находится в состоянии равновесия и в этом состоянии может познать самого себя (свою природу и свой путь). Когда же чувства эти возбуждены в нем после того, как он познал самого себя, то чувства эти проявляются в должных пределах и наступает состояние согласия. Внутреннее равновесие есть тот корень, из которого вытекают все добрые человеческие деяния; согласие же есть всемирный закон всех человеческих деяний. Только бы состояния равновесия и согласия существовали в людях, и счастливый порядок тогда царствовал бы в мире, и все существа процветали бы. И потому мудрый человек внимателен к себе тогда, когда он один, и всегда держится равновесия и согласия. И хотя его не знает мир и не уважает, он не жалеет о том. То, что он делает, совершает тайно, но достигает самых далеких пределов.
Поступки его просты в отношениях с людьми, но в последствиях своих они неизмеримы. Знать же, как достигнуть этого совершенства, человек может всегда. Вытесывающий топорище имеет всегда образец перед собой. То же и с совершенствованием: образец совершенства человек находит всегда в себе и себя же творит по этому образцу. Если человек на основании своей природы понимает, что не должно делать другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали, то он близок к истине. Добродетельный человек исправляет себя и ничего не требует от других, так что для него не может быть ничего неприятного. Он не ропщет на людей и не осуждает небо.
И потому добродетельный человек спокоен и тих, сообразуясь с предписаниями неба, тогда как низкий человек, ходя ложными путями, всегда тревожен, ожидая счастливых случайностей. Человек, чтобы быть добродетельным, должен поступать так же, как поступает стрелок из лука: если он промахивается, то ищет причину неудачи не в цели, а в себе. Человек совершенствующийся подобен путнику, который должен всегда сначала пройти близкое расстояние и всход на гору должен начинать снизу.
Небо действует сознательно. Человек должен стремиться к достижению сознательности. Тот, кто обладает сознательностью, тот без усилия знает, что справедливо, и, понимая все без усилия мысли, легко вступает на путь истины. Тот, кто достиг сознательности, избирает то, что хорошо и твердо держится того, что избрал. Для достижения же сознательности нужно изучение того, что добро, внимательное исследование этого, размышление о нем, ясное различение его и серьезное исполнение его. Пусть человек делает это, и, если он был глуп, он станет умен, и, если он был слаб, он сделается силен.
Если у человека есть разум, вытекающий из сознательности, это должно приписать природе; если же у него есть сознательность, происшедшая от разума, то это должно быть приписано учению. Будь сознательность – и будет разум. Будь разум – и будет сознательность.
Только тот, кто достиг высшей сознательности, может дать полное развитие своей природе. А как скоро он может дать полное развитие своей приводе, он может дать полное развитие и природе других людей, природе животных, природе всего существующего. Когда он достиг этого, он делается посланником неба. Близок к этому тот, кто развивает в себе ростки добра. Посредством их он может достигнуть высшей сознательности. Сознательность в нем становится явной; становясь явной, становится блестящей; становясь блестящей, влияет на других. Так что только тот, кто обладает высшей сознательностью, может обновлять людей. Тот, кто обладает такой сознательностью, не только восполняет себя, но и других людей. Себя он восполняет добродетелью, других он восполняет знанием. Добродетель и знание суть свойства природы человека. И таким образом совершается соединение внешнего и внутреннего. От этого сознательности естественна бесконечность. Сообщаясь другим, она не прекращается. Она делается явной; делаясь явной и не прекращаясь, достигает самых дальних пределов; достигая же дальних пределов, она становится бесконечной, истинно существующей. Так что и тот, кто обладает ею, становится бесконечным и истинно существующим.
Будучи такова по своей природе, сознательность без выказывания себя становится явной, без движения производит перемены и без усилия достигает своих целей.
Путь неба и земли может быть выражен в одном изречении: «В них нет двойственности, и потому они производят вещи непостижимым образом».
Пускай невежественный человек судит о вещах, не зная их; пускай гордый человек приписывает себе власть решать вопросы своим суждением; пускай человек, живущий в современности, возвращается к тому, что исповедовалось в прошедшие века, – все, поступающие так, теряют жизнь. Добродетельный же человек, не упуская никаких мелочей и самых незаметнейших проявлений своей природы, старается довести ее во всех направлениях до высшего совершенства. Он дорожит своими старыми знаниями и постоянно приобретает новые. Тогда как низкий человек, все более и более уходя в погибель, старается приобрести как можно больше известности, добродетельный человек предпочитает скрывать свою добродетель по мере того, как она становится все более и более известной.
Забота добродетельного человека одна: рассматривать свое сердце, чтобы там не было ничего дурного.
То, в чем никто не может сравниться с добродетельным человеком, – есть то, чего другие люди не могут видеть. Действия неба не имеют ни света, ни звука, ни запаха. Таковы же действия добродетельного человека.
Общие примечания к Великой книге и Учению о середине
Великая наука образует одну из главных книг Ли-цзи, или истории обрядов. Следует заметить, что книга эта претерпела много после смерти Конфуция, гораздо больше, чем прочие классические книги. Классические китайские книги были написаны на деревянных табличках, и таблички эти со временем терялись. В царствование императоров из династии Хань были употреблены все усилия для того, чтобы собрать священные книги: были разысканы и приведены в порядок таблички, возобновлены посредством консилиума ученых недостававшие, и таким образом переданы потомству книги, дошедшие до нас.
Книга обрядов в настоящее время состоит из 49 глав, или книг. В редакции ее приняли главное участие Лю Синь, за которым следовали два знаменитых ученых: Дай Дэ и его родственник Дай Шэн. Первый из них весь текст, свыше двухсот глав, собранных Синем, свел к 89, а Шэн эти 89 глав свел к 46. Три другие книги были прибавлены во втором столетии нашей эры. Одна из них Великая наука и добавлена Ма Юном. После же него книги не подвергались никаким изменениям.
Что касается подлинности книги Великая наука, то это, по мнению многих, представляет сомнительный пункт, относительно которого приходят к разных заключениям. Знаменитый китайский ученый Чжу Си утверждает, что книга эта является передачей слов Конфуция постольку, поскольку она заключает в себе выдержки из классической книги об обрядах; все же остальное есть не что иное, как Чжунцзе (комментарий), являющийся изложением взглядов Цзэн Цзы по поводу изречений мудреца, собранных его учениками. Таким образом, Чжу Си не приписывает составление этой книги Цзэну, как обыкновенно это принято.
Тем не менее четвертая глава начинается словами: «Учитель сказал». Это указывает на то, что книга эта составлена не самим Конфуцием, а кем-нибудь из его последователей. Но быть может, работа самого Конфуция по составлению этой книги сплелась со вставками его учеников и образовала одно целое.
Кто же тогда были авторами его? Древнее предание приписывает авторство этой книги Кун-цзы, внуку Конфуция. В одном из примечаний, написанных в период появления этой книги на каменных табличках Вэй, заключается следующее удостоверение: «Когда Кун-цзы жил и когда он испугался того, что поучения лучших мудрецов останутся в темноте и принципы древних императоров и королей пропадут, он сплел из них Великую науку и как бы крышей для нее создал Учение о Середине». Вот удостоверение одного из писателей наиболее ранних времен, и ученые склоняются к заключению признать правильность его утверждения.
Но хотя и нет никаких положительных данных для того, чтобы утверждать, кто был автором книги Великая наука; во всяком случае не может быть никакого колебания, чтобы признать ее подлинным документом конфуцианской школы. Если она не заключает в себе исключительно слов мудреца, то она является правильным отражением его учения, записанного им самим или кем-нибудь из его последователей приблизительно в то же время, когда он жил. Написание этой книги может быть отнесено к четвертому столетию до нашей эры.
Значение Великой науки выставляется многими китайскими писателями в самых экстравагантных выражениях. Значения этого никак не могут разделять все европейские ученые, переводившие книги эти и писавшие о них, но, тем не менее, вот каково мнение одного из них, именно французского переводчика Потье. «Очевидно, что у китайского философа было стремление убедить правительства в обязанности совершенствовать самого себя и чтобы к добродетели стремились все люди. Он чувствовал, что у него была несравненно более высокая миссия, чем та, с которой являлись и которой довольствовались большинство древних и современных философов; его необычайная любовь к счастью всего человечества, которая доминирует над всеми прочими его чувствами, создала из философии его систему социального совершенства, до которой, мы осмеливаемся это утверждать, никто еще не доходил» (La Grande Etude par Pauthier. Paris, 1837).
Цель, с которой написана эта книга, открывается в первом параграфе: «Великая наука учит, как проявить самые светлые добродетели, как полюбить людей и как жить самой высшей жизнью». Таким образом, создатель ее представляет себе всех людей, все человечество, связанных между собой только одной обязанностью – проявлять высшее свое начало, способное возбудить в них чувство доброжелательства и любви друг к другу. Способ же, посредством которого это может быть достигнуто, заключается в следующих семи ступенях: исследование вещей, совершенствование в знании, искренность в помыслах, очищение своего сердца, совершенствование свой личности, управление своим семейством и управление государством. Таким образом, книга Великой науки одинаково касается как единого человека, так и тех совокупностей людей, которые известны нам в виде разных обществ и государств.
Учение о Середине (Чжун-ю) является одним из трактатов, появившихся на свет благодаря трудам Лю Синя и занявших место свое в числе священных книг китайцев, а именно как 31-я книга Ли-цзи…
Но хотя она и составная часть книги обрядов, тем не менее упоминается и как отдельная. В каталоге книг Лю Синя мы находим замечания по поводу книги Чжун-ю. В летописи династии Сюй (589–617 годы) в главе «История литературы» упоминаются три сочинения относительно Чжун-ю: первое называется Летопись Чжун-ю (в двух частях), приписываемая знаменитому ученому середины пятого столетия; второе же – комментарий на Чжун-ю, приписываемые императору У (502–549 годы), и третья частная летопись, определяющая смысл Чжун-ю (в пяти частях); автор ее не упоминается.
Таким образом оказывается, что книга Чжун-ю – Учение о Середине – появилась и была известна отдельно от прочих еще до появления династии Сун. Ученые в период этой династии посвящали особое внимание ей, очевидно, под руководством знаменитого ученого Чжоу Дунь-и. За этим ученым следовали два брата Чэн, но никто из них ничего не опубликовал по поводу этой книги. Наконец явился Чжу Си, который написал сочинение «Чжун-ю, главы ее и мысли», и это сочинение сделалось учебником классической литературы на экзаменах при четвертом императоре из династии Юань (1312–1320 годы). А с этого времени сочинение это появляется уже в той редакции, как оно отразилось в книге Ли-цзи. Ни самый первоначальный текст, ни древние комментарии не приводятся.
В царствование нынешней династии издано великолепное собрание пяти цзинов (священных книг), выпущенное многочисленным комитетом ученых в конце царствования.
Составление Учения о Середине приписывается Кун-цзы (иначе Цзы Сы), внуку Конфуция. Китайские исследователи и критики соглашаются в этом и, очевидно, имеют на это глубокие основания. На самом же деле нет никаких указаний в самом сочинении, которые привели бы нас к этому заключению. Среди многих цитат слов Конфуция и упоминаний о нем мы могли бы ожидать какое-нибудь указание, что мудрец был дедом автора, но ничего в этом роде не находим. Внешние же показания или свидетельства авторитетов очень сильны. В исторических летописях Сыма, изданных в начале первого столетия до н. э., чрезвычайно ясно говорится, что Цзы Сы создал Чжун-ю; столетием раньше имеем еще более сильное доказательство – слова Кун Фу, одного из потомков: «Цзы Сы составил Чжун-ю в сорока девяти главах»[59]. Таким образом, мы должны опереться на эти внешние показания. Цзы Сы, следовательно, занимает выдающееся место в классической литературе Китая, и будет уместно привести несколько указаний по поводу его.
Он был сыном Ли, который умер в 1482 году до н. э., четырьмя годами раньше мудреца, своего отца. Указания, в котором году он родился, нет. Сыма Цянь говорит, что он умер в возрасте 82 лет, но это, очевидно, неверно, потому что от Менция мы узнаем, что он пользовался милостями герцога Мю из провинци Луу, который вступил в управление герцогством в 408 году до н. э., то есть семьдесят лет спустя после смерти Конфуция. В табличках о Наиболее Достойных, помещенных в храмах мудреца, сообщается, что вместо 62 лет его жизни нужно считать 82 года; другие же полагают, что жизнь его простиралась за сто лет. Все это, разумеется, указывает на то, что нельзя точно сказать на самом деле, сколько он жил.
Во время его детства Цзы Сы находился, должно быть, со своим дедом, и от него получил первоначальное обучение. Говорят, что однажды, когда он оставался один с мудрецом и услышал, как тот вздыхал, он подошел к тому и, поклонившись дважды, спросил у него о причине печали. «От того ли это, что вы думаете, – сказал он, – что ваши потомки будут недостойны вас вследствие того, что они недостаточно будут работать над собой? Или же вы мучаетесь, вспоминая о жизни Яо и Шуня, о том, как вы мало достигли, чтобы жить, как они?» – «Дитя мое, – отвечал Конфуций, – как случилось то, что ты узнал мои мысли?» – «Часто я выслушивал, – отвечал Цзы Сы, – от вас уроки, что если отец соберет и приготовит хворост, а его сын не в состоянии нести эту связку хвороста, то его признают выродком и недостойным. Замечание это часто приходило мне на ум и наполняет меня большим провидением». Мудрец пришел в восхищение. Он улыбнулся и сказал: «Теперь я действительно могу жить, нисколько не беспокоясь: все мои начинания не пропадут, они будут поддержаны и развиты»[60].