Смерть в объятиях прибоя

– 

В том-то и дело, Митя, что и я сейчас все время думаю, куда исчез настоящий Марк. Тот, что остался – не он… Когда я прозевала, упустила момент? Мне страшно, потому что этого нового Марка Шереметева я, оказывается, совсем не знаю.

Марк не был близким другом Палия. Как-то так получилось, что у него вообще близких друзей было очень мало, разве что Серёга Семляков, партнер по школьным мелким хулиганствам и удивительным открытиям в литературе, музыке и жизни, друг, на которого Палий мог рассчитывать в любое время дня и ночи, в любых, самых опасных ситуациях. Но Серёга служил на Севере, и приезжал в родной город редко, на пару недель. Да, ещё есть Машка и отец, сейчас сильно сдавший, страдающий от полиартрита и с трудом удерживающий в негнущихся руках кисть. После отдыха на море Палий планировал навестить отца и уговорить его все-таки переехать к ним с Машкой, хватит быть вдалеке. Надежда на это была слабой, но попробовать стоило.

– 

Мить, а что у тебя этот советник-майор спрашивал? – поинтересовалась Женя.

– 

Не поверишь, но его страшно интересовали наши студенческие романы и ссоры. Кто с кем, когда и почему, – хмыкнул Палий. – Просто в лучших традициях жанра. Он подозревает, что кто-то приехал сюда, чтобы отомстить Сашке Вершинину за разбитое сердце или зажиленную на экзамене по строймеханике шпору.

– 

Ты серьезно?

– 

Серьезней некуда, он составляет график наших любовей пятнадцатилетней давности. Или сколько уже лет прошло? В общем, похоже, Надюшка ему такого о нас порассказала, что он вообразил прямо-таки шекспировские страсти, и сейчас роется в них. Если честно, я ему не завидую…

– 

А пойдем-ка к ребятам, – спохватилась Женя. – Наверняка они сейчас обсуждают события. Незачем нам оставаться в неведении и меланхолии.

– 

Пошли! Сеанс психотерапии на сегодня закончен, – Палий вскочил на ноги, едва не перевернув злополучную скамейку, и поклонился.

– 

Так вот что это было, – иронично удивилась Женя. – Ладно! Надеюсь, что у меня будет возможность оказать тебе аналогичную услугу и выслушать твои стенания.

– 

У тебя будет такая возможность, – торжественно пообещал он. – Как только у меня возникнет желание излить слёзы, я немедленно прибегу к тебе. Готовь жилетку!

ГЛАВА 6

Когда они вернулись в дом, то поразились странному уюту и какой-то не совсем уместной расслабленности, воцарившейся после того, как уехал Караваев. В библиотеке погасили свет, и сияние витража её двери перестало раздражать напоминанием о тягостных разговорах, произошедших за нею. В холле тоже выключили верхние лампы, оставив только бра, под которыми стояли все те же букеты неестественно свежих роз. Женя всегда умела почувствовать ауру дома, и аура Борькиной дачи ей нравилась, несмотря ни на что. Несмотря на то, что из гостиной раздавались повышенные голоса, и кто-то явно грохнул кулаком по столу.

А Палий подумал, что хоть и роскошный дом у Бориса, стильный, красивый и уютный, но все равно, их с Машкой деревянный, уже начавший темнеть от времени, но все равно добротный и теплый, ничуть не хуже. А тот, который он начал строить неподалеку, на берегу широкой реки, на крутогоре, поросшем полынью и кашкой, будет ещё лучше. Добрей.

Дверь распахнулась, и в холл выскочила Алина Ротман. На её смуглых щеках полыхали красные пятна. Едва взглянув на Палия и Женю, она исчезла в боковом коридоре. Голоса стали слышней, и они, переглянувшись, вошли в гостиную.

– 

А, вот и сладкая парочка явилась! – прошипела Надежда. – Нагулялись? А то тут такой цирк-шапито, смотрите, не пропустите!

– 

Наденька, ты бы остыла, что ли, – ласково ответил ей Палий. – Тебе злость не идет, желчь на цвет лица влияет.

Надежда фыркнула, но промолчала – почувствовала, что терпеть её выходки не собираются. Борис, до этого сидевший в кресле, задумчиво почесал нос, закатил глаза, встал и исчез вслед за женой.

– 

Что тут случилось? – тихо спросила Женя, подсаживаясь к Дине.

– 

Разборки устроили. Майор, разговаривая с Борисом, сильно интересовался историей смерти Кристины, Боря спросил Надьку, что она насочиняла про их отношения с Кристиной и зачем к ним приплела Вершинина. Ну и началось. Я уже и сама не понимаю, что же тогда случилось, ведь, вроде бы, мы договаривались больше об этом не вспоминать.

– 

Договаривались… – Женя поежилась.

Да что же это такое?… Она обвела взглядом сидящих с разными выражениями лиц однокурсников. Ольга, напряженная и подавшаяся вперед, словно хотела что-то сказать, да так и не решилась, Дина, грустная и отрешенная, кажущаяся слишком хрупкой в своем синем шелковом платье, Вася, угрюмый и красный, как рак. Только Гоблин оставался относительно спокоен. Исполнять его коронный номер с чтением газеты при таком освещении было невозможно, и он неспешно шуровал кочергой в слабом пламени камина. Но дров не подкидывал, а разбивал угли, словно торопя огонь поскорее догореть и погаснуть. Сидящая на корточках перед камином фигура выглядела гротескной, как готическая скульптура – прилизанные волосы, торчащие уши, сутулые плечи. Горгулья.

Женя всегда жалела Никиту, хотя он всячески демонстрировал, что ни в чьем сочувствии не нуждается. Но уже тогда, когда они собрались впервые в актовом зале института, поступившие на первый курс, гордые тем, что прошли немалый конкурс, она, заметив некрасивого и старающегося быть незаметным парня в сером костюме, с синим галстуком на белоснежной крахмальной рубашке, поняла, как тяготит того собственная внешность.

Обычно наружность человека играет в его жизни ровно настолько важную роль, насколько серьезно он к ней относится. Есть дурнушки, которые привыкли так себя преподносить, что их считают красавицами – та же Ольга с её простенькой мордашкой и невыразительными глазками, отродясь не появляющаяся на людях без тщательно продуманного макияжа, уложенных феном волос и гордо вздернутого подбородка. Ольгу всегда считали если не красоткой, то весьма и весьма симпатичной. После душа Ольга выглядит совершенно иначе, но кого это волнует?

Или Дина – почти идеальная фигура, роскошные волосы и глаза дикой лани. А ведь для того, чтобы это заметили окружающие, Жене и Кристинке пришлось устроить ей целый скандал и буквально вытряхивать затурканную дурацким воспитанием Динку из балахонов, сшитых бабушкой, потом впихивать в джинсы и майку и заставлять расплетать косы, стягивающие виски, словно лошадиная узда, и скрывающие от посторонних глаз каскад темных локонов. Когда Дина, сгорая от смущения, впервые появилась в новом виде перед лекцией по физике, парни разве только челюсти на тетрадки с конспектами не уронили. Да и девчонки остолбенели. А Борька Ротман минут пять мёл шляпой пол у ног сказочной красавицы.

Никита был некрасив непоправимо. Широко расставленные выпуклые и бесцветные глаз, нездоровая, изрытая какими-то мелкими шрамами кожа, волосы, которые, отрастая, превращались в сосульки, а коротко стриженные не могли прикрыть розовую, просвечивающую сквозь них кожу… Женя знала, что Гоблин одно время пытался заниматься в тренажерном зале, в надежде хотя бы фигуру чуточку изменить, но увы… Все те же сгорбленные плечи, непомерно длинные руки и косолапая походка. Однажды его назвали Квазимодо, и он жутко взъярился. Но прозвище Гоблин воспринимал вполне мирно, даже с некоторой гордостью. Может быть, потому, что его придумала Кристина?

Но характер у него был сильный. Такому только позавидовать можно. Гоблин предпочитал оставаться малозаметной тенью, умной и ироничной, всегда готовой принять участие в любой авантюре, но… на вторых, даже третьих ролях. Женя тогда думала, что если бы их компания отвергла Никиту, он окончательно превратился бы в мизантропа. Но Никиту безоговорочно признавали своим и с уважением относились к его желанию постоянно забиваться куда-то в угол. Он и в этом углу все равно был с ними. Каково ему было остаться одному, когда они разъехались после окончания института? Никита так и не женился. На её памяти он ни разу не осмелился открыто поухаживать за девушкой, даже намекнуть кому-либо из них о своей симпатии. Но ведь не железным он был, в конце концов. И не голубым, она иногда замечала, как он издали смотрел на Ольгу, Дину или Кристину. Просто он раз и навсегда решил для себя, что лучше даже не пытаться проявлять свои чувства. Потому что был уверен, что их отвергнут. Так что лучше молчать, чтобы не получить ещё один удар по самолюбию или плевок в душу.

Тут Никита обернулся и посмотрел на неё. Глаза его были печальными, словно у большой старой собаки. Жене стало неудобно, что она так в упор рассматривала его, наверняка он почувствовал. В камине тлели уже только угли, по которым изредка пробегали прозрачные язычки пламени, и в свете этих призрачных протуберанцев лицо Гоблина казалось сказочно мудрым.

Митя тихо разговаривал о чем-то с Васей Пинчуком, Вася постепенно обретал нормальный цвет лица и перестал пыхтеть, словно паровозик, что было обычным признаком Васиного волнения и негодования.

– 

Женька, тебе налить вина? – Ольга потянулась к бутылке.

– 

Давай. Пожалуй, сегодня лучше выпить, как следует, иначе не засну. – Женя перевела взгляд на стену, где вчера висело казавшееся декоративно-игрушечным оружие. – А арбалет куда делся?

– 

Не знаю, наверное, сняли, чтобы глаза не мозолил. Держи! – Ольга передала через Дину стакан и уселась, нахохлившись и сцепив пальцы на коленях. И это Ольга, которая когда-то ради прямой спины простаивала по часу в день у стены с книжкой на голове. И чтобы лопатки непременно касались обоев.

– 

Вы мне можете объяснить, что тут случилось, отчего Алина и Борька сбежали?

– 

Жень, просто нервы у всех сегодня ни к черту. Не нужно было Борису начинать этот разговор про Кристину. Вот и договорились бог знает до чего.

– 

А до чего мы договорились? – внезапно ощетинился Вася. – До того, что Алька Кристинке тогда настоящую подлянку устроила! Крыське и так хреново было, а тут Алинушка со своими откровениями. И Сашка тут точно при чем-то был…

Никита внезапно швырнул кочергу в угли, так, что кверху взвились искры, и резко встал. Женя подумала, что он сейчас схватит Васю за грудки, но он только сумрачно глянул на него и пожал плечами:

– 

Если точно не знаешь, при чем, то и молчи лучше. А то, как Наденька, ей-богу…

После этого он уселся в кресло, выбрав, как всегда, стоящее в самом углу, и замолчал. Но что-то неуловимо изменилось в нем, Женя это чувствовала и не могла понять, в чем дело. Никита словно стал свободнее – как птица, выбравшаяся из клетки и усевшаяся на ней с независимым видом уже не та, что прыгала по жердочкам за решеткой. Ей тоже захотелось ощущения независимости и внутреннего удовлетворения, отзвук которого она только что уловила в Гоблине, но пока у неё это не получалось.

– 

Ребята, у меня такое впечатление, что та наша клятва больше никогда не касаться событий на кафедре стройматериалов, сейчас служит нам плохую службу, – задумчиво сказал Палий. – Произошло убийство, и прежде всего в наших же интересах понять, кто это сделал. Если для этого нужно нарушить табу, мы можем его нарушить. В конце концов, мы сами его создали…

– 

Митя, да мы все понимаем. Просто никто не уверен, что та история связана с этой… – отозвалась Дина и неожиданно пересела поближе к Гоблину, укрылась почти в абсолютную тень, и только руки её остались хорошо видны в свете небольшой лампы, стоящей на каминной полке.

– 

Но если не уверены, тогда тем более нужно разобраться, – настаивал Палий, и Женя вдруг подумала, что это ради неё он хочет устроить сейчас обсуждение. О расписке Марка пока, кажется, кроме них двоих никто не знал. Что будет, когда узнают?

Тихо открылась дверь, и появился Борис. Словно усталый кот, потянулся и плюхнулся на диванчик.

– 

Алина сейчас придет, – сообщил он. – Ребята, поймите, если бы в вашем доме… рядом с домом случилось такое, вы бы тоже были не в своей тарелке.

– 

Да мы понимаем, Борь, – погладила его по локтю Ольга. – Мы все давно научились понимать друг друга. Иногда даже слишком хорошо.

– 

Вот именно. – Палий говорил жестко и глухо. – Именно потому, что мы все понимали, что с Кристи тогда случилось, мы и договорились больше не трогать эту тему. Но почему мне сейчас кажется, что мы просто чего-то не знали? Или не поняли…

– 

Вы не знали о том, что тогда на кафедре Алина назвала Крыську проституткой. И сказала ей, что такой её считает и Борис, – выпалила Надежда и зло усмехнулась. – А ведь Алина знала, что я это слышу, я сидела за перегородкой и зубрила формулы к лабораторной. Потом уговорила меня молчать…

– 

Не просто уговорила, – сквозь зубы процедила Алина, словно призрак возникая в дверях. – Митя, налей мне, пожалуйста, вон из той бутылки, что около тебя. Я тебе свои сережки с топазами отдала, как ты и требовала. Чтобы ты свой грязный язычок в узде держала. Иначе фиг бы ты промолчала тогда. Про то, что ты там сидишь, навострив уши, я, к сожалению, просто забыла.

Воцарилась тишина. Полумрак теперь физически ощущался как плотная, густая субстанция, и они застыли в этой субстанции, словно разноцветные жуки в тягучей смоле. Почти никто не двигался, только голоса, приобретшие странную самостоятельность и достаточность, жили собственной жизнью, убивая прошлое и создавая его пока ещё бесформенный дубликат.

– 

Так вот, как оно было… – протянула Ольга. – Но все равно, я Кристинку знала хорошо. Не стала бы она из-за этого… В крайнем случае, проревелась бы где-нибудь в уголке.

– 

Она и ревела, – буркнула Дина. – Когда я в лабораторию заходила, она там плакала. Я спросила, что случилось, она ответила, что ничего. До сих пор себя казню, что не осталась с ней, что потащилась сдавать курсовой, сгори он синим пламенем! – было видно, как сжались тонкие пальцы, побелели косточки на них.

– 

Ты тогда это рассказывала. Почти теми же словами… – грустно заметил Вася. – А я, как назло, до лаборатории не дошел, все одно к одному складывалось. Меня секретарша из деканата перехватила и потащила объяснительную за прогулы писать. А потом уже поздно было…

Большая комната, почти погасший камин, пол, застеленный двумя огромными шкурами – справа и слева от камина, и такие же шкуры на стенах. И оленьи головы, кабаньи морды, скрещенные ружья на стене слева, кованые подсвечники… Узорчатые металлические плиты, которыми вымощен пол перед очагом, стрельчатые окна, забранные настоящими витражами, а не подделкой, наклеенной на обычное стекло. Странная комната, приснившаяся Борьке когда-то, когда они и не думали о собственных домах. Большой бар, стилизованный под старинный буфет, глубокие кресла, обитые темным плюшем и деревянные столики с самыми разными бутылками и стаканами. Интерьер чего-то среднего между замком и охотничьим домиком, место, где собрались старые друзья, чтобы предаться воспоминаниям. Вот и предались… В этот момент Женя была почти зла на Сашку Вершинина, которого угораздило умереть самым неподходящим способом и разрушить не только их планы беззаботно отдохнуть и побыть вместе. Он, кажется, начал разрушать и нечто большее. То, что, как всегда считала Женя, определенно раздражало Сашку – их сложную, но крепкую дружбу, ощущение надежного плеча рядом, уверенность в том, что это незыблемо и бескорыстно. А сейчас камни, из которых складывалось все это, начали с тихим шорохом осыпаться. Это было страшно. Что-то ещё громко говорила Ольга, в ответ слышались злые реплики Васи. Митя резко встал, потом опять сел, закурил и неожиданно спросил: