А другой мне не надо

– Опять ты со своим, – раздражаясь, отмахнулась от нее Анна.

– А ты попробуй, – лукаво улыбнулась Жанка и потянулась с кошачьей грацией, не забывая погладить себя по груди. Это ее движение Гольцова хорошо знала. Оно появлялось всякий раз, когда Мельникова была чем-то довольна.

– А с чего ты решила, что я никогда не пробовала? – Анне вдруг стало неловко признаться в отсутствии подобного опыта, хотя раньше, видит бог, она ни о чем подобном не помышляла. Мало того, гнала от себя прочь любой соблазн, потому что это не укладывалось в ее представления о норме. В каких-то вопросах Анна всегда была максималисткой, искренне считая, что если ты замужем, то только за мужем. Иначе зачем?

– Как-то мне кажется, – Мельникова ухмыльнулась, – что не пробовала. Толян поди у тебя первый?

А он на самом деле был у Ани первым, но признаваться в этом не хотелось, и она практически возмутилась:

– Почему?

– Ну ты же никогда об этом не рассказывала!

– Ты тоже, судя по всему, о многом не рассказывала.

– Берегла тебя, – серьезно сказала Жанна и уставилась застывшими от многократных инъекций ботокса глазами на подругу: – У меня все просто. Мне с Коляном до конца жизни чалиться. Кто его из семьи увел? Я! Жил бы сейчас мужик со своей Тонькой, внуков бы нянчил. Но я его любила…

– Тогда? – не выдержала Аня.

– Я и сейчас его люблю, – отказалась от подсказки Мельникова. – Просто раньше я его любила как мужика, а сейчас – как ребенка. Ты вот своего Игоряна бросила бы? Вот и я нет. А для здоровья, знаешь ли, хочется. Чтоб молодой. И еще лучше неженатый. И чтоб при деньгах, при тачке. Где такого взять?

– Ну ты же где-то берешь.

– Да брось ты! Откуда? Из неженатых у меня только один на примете – Игорян ваш.

Гольцова заметно напряглась.

– Шучу-шучу! – тут же поспешила ее успокоить Жанна. – Я с родственниками не сплю. И с мужьями подруг тоже. Это железно. Принцип у меня такой. Ты меня знаешь. Так что про Гольцова своего не волнуйся. Толян не в моем вкусе. Это, можно сказать, брат. Кровный родственник. А связь с кровными родственниками знаешь как называется? – Жанка попробовала блеснуть эрудицией.

– Знаю, – Анна незаметно сглотнула комок в горле. – Инцест.

– Вот-вот. Я против инцеста. Так что спите спокойно, дорогие соседи. Жанна Петровна Мельникова слов на ветер не бросает. На чужое не зарится!

Гольцовой стало противно. Что значит «не зарится на чужое» при условии, что неженатых вокруг нет? То есть чужой муж в ее понимании считается чужим только в том случае, если он женат на женщине, с Жанной не знакомой?

– Хватит врать! – осадила Мельникову Аня. – Чужой муж – это всегда чей-то муж.

– Все правильно. Но ведь другие у подруг уводят, – напомнила Жанка. – А я нет.

– Тебя не переспоришь, – сдалась Гольцова и успокоилась: она поверила мельниковским словам, потому что была уверена в ее благородстве и знала, что та действительно придерживается пусть довольно уязвимых с точки зрения морали, но все-таки принципов.

Содержание разговора с подругой Анна переваривала довольно долго. Настолько, что могло показаться: разговор продолжается. Жанна невольно посеяла в ее душе сомнение в устойчивости и благопристойности мира. Поэтому на все Аня пыталась смотреть с двух сторон: со своей и с Жанкиной. И довольно часто сторона подруги брала верх над ее собственной. Проявлялось это на всех уровнях. Неожиданно для себя Гольцова обнаружила, что даже на работе, казалось бы, в серьезном учреждении, в Администрации губернатора, существует ранее неведомая ей параллельная жизнь: кто-то кому-то симпатизировал, кто-то с кем-то спал, кто-то находился в непрерывной переписке с коллегами противоположного пола, и эта переписка носила фривольный характер. Все, даже губернатор, недвусмысленно облизывавшийся при появлении своей молоденькой секретарши, а по совместительству дальней родственницы, думали о сексе, а Анна Викторовна Гольцова старательно барахталась рядом с проплывавшим мимо нее судном под названием «Зовы любви».

– О чем я тебе и говорила, – торжествующе рассмеялась Жанна, как только Аня поделилась с ней своими наблюдениями. – Я в стольких фирмах проработала, и везде одно и то же.

– А у вас? – поинтересовалась Анна у мужа и была обескуражена ответом.

– Так же, как и везде, – не задумываясь, подтвердил Гольцов и с любопытством посмотрел на жену: – А у тебя в Администрации по-другому?

Аня почувствовала себя дурой. «Может быть, я слишком много работаю?» – искала она объяснение собственной неосведомленности.

– Мне кажется, – делилась она с мужем, – я одна, кто не заморачивается по этому поводу и спокойно ходит на работу для того, чтобы на ней работать, а не предаваться грезам любви.

– О себе могу сказать то же самое, – вторил ей Толя и любовался женой, излучающей верность и спокойствие. – Мы, Анька, с тобой два анахорета.

– Гольцов, ты глупый. Если у анахорета есть анахорет, то эти оба уже не анахореты.

– Правильно, – неожиданно подал голос из своей комнаты Игорь. – Это мои родители. Если в нашем доме и есть кто-то, кто живет отшельником, то это, простите, я.

– А где же Леночка? – бестактно поинтересовался Гольцов и тут же получил тычок в бок от жены.

– Леночка, папа, подалась в Москву на поиски счастья, – попытался пошутить Игорь, но шутка прозвучала как-то неубедительно.

– А кто тебе мешает последовать ее примеру? – Анна была готова к тому, что сын уедет из Алынска в столицу.

– Вы, – мрачно буркнул Игорь.

– Мы?! – хором возмутились Гольцовы.

– Вы, – подтвердил сын и вышел из своей комнаты. – Вы ж не люди, вы ж старосветские помещики. Последний оплот семейного счастья на материке. Страшно оставлять.

– Да что с нами будет-то?! – захорохорился Толя и браво обнял жену.

– Это не с вами. – Игорь обнял родителей. – Это со мной.

Гольцовы переглянулись, а Аня поцеловала сына в висок: она чувствовала, что тому тяжело. Но Игорь демонстративно бодрился, старательно шутил и не хотел признаваться в истинных чувствах. Боялся расстроить.

– Что за человек! – возмущался Толя, лежа в кровати. – Ну, уехала, ну, бросила. Так догоняй, если любишь?! Если это твоя единственная!

– А кто сказал, что она его единственная? – вступилась за сына Анна. – Уехала и уехала. Раз отпустил, значит, не так уж любит.

– Это ты так думаешь, – не соглашался с женой Гольцов. – А я вижу в нем тебя: такой же гордый. Отказали – оскорбился.

– А ты бы не оскорбился? – живо заинтересовалась Аня.

– Оскорбился бы, – тут же согласился Гольцов. – Но потом все равно бы стал добиваться своего, если уж мы говорим о любви.

– Ну вот представь, – повернулась к нему лицом Анна и приподнялась на локте: – Например, я тебе говорю: «Гольцов! Я тебя разлюбила. И больше с тобой жить не могу. Давай разбежимся». Твои действия? Ты не оскорбишься?

– Оскорблюсь, – Толя игриво приобнял жену. – А потом скажу категорическое «НЕТ» и заставлю влюбиться в себя заново.

– А если я, например, откажусь?

– Тогда я у тебя поинтересуюсь: «А не замешано ли здесь третье лицо?»

– А я, допустим, говорю тебе: «Замешано».

– Тогда я его убью, – посуровел лицом Толя и отодвинулся от жены: разговор перестал ему нравиться.

– А я тебе честно скажу: «Не надо убивать, мы любим друг друга и хотим жить вместе».

– Тогда я убью тебя, – проворчал Гольцов. – И женюсь на Жанке.

– А Николай Николаевич? – живо заинтересовалась Аня судьбой Мельникова.

– А это не он часом третье лицо? – буркнул Анатолий.

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я вижу: ты ему нравишься.

– Я?! – рассмеялась Аня и уткнулась мужу в плечо.

– А ты что, не видишь? Он с тебя глаз не сводит, когда ты что-то говоришь. И только на тебя и смотрит, если сам что-то рассказывает. Заметь, не на жену, а на тебя!

– Знаешь, Толик, этому есть очень простое объяснение, – Анна села в кровати.

– И какое же? – скривился Гольцов.

– Очень простое. Я ему, в отличие от Жанны, не хамлю и не затыкаю рот, как только он его раскроет. Я просто его слушаю. А любому человеку нравится, когда его слушают, не перебивая. Но дело не в этом. Я спросила тебя, что ты будешь делать.

– Я же сказал: убью и женюсь.

– А почему тогда на Жанне? Она что, тебе нравится?

– Ничего она мне не нравится! – возмутился Толя и поправил стоявшую на прикроватной тумбочке их с Аней свадебную фотографию. – Просто к слову пришлось…

– Бывает, – пожала плечами Анна и начала устраиваться в постели поудобнее. – Я спать.

– Спа-ать? – разочарованно протянул Толя, перевозбудившийся от одной только мысли, что его жена может испытывать нежные чувства к кому-нибудь другому. – Интересно ты, Анюта, поступаешь. Сначала, главное, испортила мне настроение, а потом взяла повернулась и сказала: «Спать».

– Это чем это я тебе настроение испортила? – не поворачиваясь к мужу, пробормотала Аня.

– Все тем же, – разобиделся Анатолий и накрылся с головой одеялом.

– Не дури, пожалуйста, – попросила его жена, но он не подал и вида, что ее услышал.

«Не хочешь, как хочешь», – подумала Анна и выключила свет, чтобы побыстрее избавиться от скопившегося за время бессмысленного разговора раздражения. Спустя пять минут до нее донеслось мерное посапывание Гольцова, и она искренне ему позавидовала: «Вот уж точно – сон подушки не ищет». Сама же Аня не могла уснуть довольно долго, но особых мучений от этого не испытывала, потому что старательно вспоминала все, что в ее взрослой жизни могло привести к отношениям вне брака.

Первым на память пришел Саша Хапман – преподаватель с факультета физической культуры и спорта, молодой, глупый и гордый своим телесным совершенством. Они встретились с ним, когда Анна уже была с Гольцовым, но, в отличие от своих сокурсниц, не торопилась впадать в беременность и планомерно двигалась к окончанию института, мечтая о карьере юриста. Знакомство состоялось на пляже, куда Аня устремлялась всякий раз, когда выпадала свободная минутка: уж очень хотелось ровного загара, на фоне которого так хороши бирюзовые платья, белые сарафаны и выгоревшие на солнце пепельные волосы.

Физкультурник не верил, что она замужем, и настоятельно приглашал в гости, благо жил неподалеку от городского пляжа, на знаменитом Веселовском спуске, где когда-то селилась городская беднота, а теперь – строились дома тех, кого принято было называть новыми русскими. К их числу Саша Хапман не принадлежал, но соседством с ними по-плебейски гордился.

Как Анна оказалась у него дома, она уже не помнила. Зато как оттуда бежала, не забудет никогда: до сих пор шрам на коленке. И вроде бы физкультурник был хорош собой, и нежен, и старался понравиться, но вот это: «Посиди ишшо», постеры с культуристами на стенах и его смуглая рука, жадно мнущая ткань ее белоснежного сарафана, – вызывали тошноту.

Толе сказала, что перегрелась на солнце, и не ходила на пляж неделю. А потом – еще неделю. И все это время Саша Хапман искал ее взглядом, но не забывал и о других – молодых и загоревших, открытых для отношений, без всяких предрассудков и условностей. «Свято место пусто не бывает», – фыркнула себе под нос Аня, заприметив поклонника в обнимку с белобрысой девицей, без смущения закинувшей на того свою смуглую ногу. «Здрасте», – мяукнул ей снизу спортсмен и сделал попытку встать с покрывала, но девица ловко пресекла все попытки, заткнув ему рот огненным поцелуем.

Второй случай произошел с Анной годом позже, когда сдавали госэкзамены. Проходили они на фоне скандальной смены руководства факультета, грозившей обернуться провалом для тех студентов, которые числились в любимчиках у старого декана. Аня была из их числа, потому что поступала в институт под патронажем великолепного Аркадия Дмитриевича и писала у него диплом. Новый – Вячеслав Александрович Рыкалин, из бывших милицейских начальников, – сразу невзлюбил птенцов Аркашиного гнезда и пообещал показать, где раки зимуют, всем без исключения. «Успокойся», – убеждал жену Гольцов и обещал вступиться, как только возникнет очевидная необходимость. Но когда она возникла, Аня предпочла скрыть сам факт ее существования и не сказала мужу ни слова о том, как новый декан пригласил претендентку на красный диплом к себе в кабинет, повернул ключ в замке и открытым текстом объяснил, что и в какой последовательности необходимо сделать. Был продиктован адрес, высказаны пожелания по цвету белья, и в качестве последнего напутствия бывший милиционер произнес следующее: «А иначе…» «Иначе что?» – побледнев, переспросила декана Аня. «Иначе встретимся в следующем году», – глядя точно в глаза, пояснил руководитель факультета и самодовольно улыбнулся. Эта улыбка привела Аню в бешенство, и она, словно из пулемета, перечислила все возможные аргументы из Уголовного и Гражданского кодексов с точным воспроизведением номеров статей и их пунктов. «Все сказала?» – в отличие от славного Аркадия Дмитриевича этот со всеми был на «ты». «Все!» – по-армейски рявкнула Анна и, браво повернувшись на каблуках, направилась к двери, чтобы рвануть ее на себя. «Закрыто», – тихо произнес Рыкалин у нее за спиной, и Ане стало страшно, хотелось по-бабьи заорать: «Помогите!» Но вместо этого она тихо потребовала: «Откройте дверь». И посуровевший лицом бывший милиционер встал, неспешно подошел к дверям, спокойно повернул ключ в замке и сделал шаг в сторону: выходи. «Как в камере», – подумала Анна и вместо того, чтобы толкнуть дверь, встала как вкопанная.

Декан смерил ее взглядом с ног до головы и аккуратно распахнул дверь: Аня вышла не оборачиваясь, а потом сидела в курилке на техническом этаже и молча глотала слезы. «Может, морду кому набить?» – предложил восстановившийся на факультете после армии оперуполномоченный Цыпленков, и Анна истерически засмеялась, представив его, маленького и полулысого, в кабинете у мерзавца Рыкалина, известного своим крутым нравом и не менее «крутым» весом. «А че… – помрачнел Цыпленков. – Я могу». «Я тоже», – всхлипнула Аня и поднялась. «Давай, юбку отряхну», – предложил сокурсник и действительно потянулся. «Я сама», – перехватила его руку Гольцова, даже не заметив плотоядного взгляда низкорослого Цыпленкова. «Господи, если бы у меня была такая фамилия, я бы удавилась», – захотелось Анне поделиться своими соображениями с парнем, но она вовремя остановилась и с жалостью посмотрела на сокурсника: «Пусть живет».

Видимо, этим же руководствовался и декан юридического факультета, когда объявлял результаты защиты студенческих дипломов. «Гольцова… – словно нарочно он взял долгую паузу, – «отлично». И Аня не поверила своим ушам и даже не подняла головы, потому что не знала, как вести себя в этой ситуации: то ли радоваться, то ли печалиться. «Анька! – кружил ее потом в коридоре взволнованный Толя. – Я же говорил тебе: все будет хорошо! А ты не верила!» «А зря», – бросил через плечо проходивший мимо декан, а потом остановился и, с завистью глядя на Анатолия, добавил: «У такой женщины, как ваша жена, все должно быть хорошо». «Спасибо», – смутилась тогда Анна, поймав себя на мысли о том, что ненависть к Рыкалину улетучивается прямо на глазах. Мало того, отважилась она признаться себе, ей по-своему льстило его замечание: «У такой женщины, как ваша жена…» Повторяя эту фразу про себя, Анна сроднилась с незримым присутствием бывшего милиционера и, наверное, поэтому практически не удивилась его звонку по поводу трудоустройства. Хотя нет, удивилась, но не столько звонку, сколько ответу на главный, по ее мнению, вопрос: «Что я буду должна?» «Ниче», – как-то неформально, по-студенчески буркнул декан и проложил бывшей студентке дорогу в городскую прокуратуру, где Анна, впрочем, не задержалась и плавно переместилась тогда в экспертно-аналитический отдел областной Администрации, впоследствии названный Информационным департаментом при губернаторе Алынской области. Тоже, кстати, не без содействия Рыкалина.

До Ани потом неоднократно доносились леденящие душу истории о том, как знаменитый декан юрфака, злоупотребляя служебным положением, «выпускал в свет» то одну факультетскую красавицу, то другую. И Гольцова им верила, потому что сама могла пройти через нечто подобное. Но смущало другое: отсутствие жалоб со стороны пострадавших. Тогда Аня пересмотрела свое отношение к Рыкалину, определившему ее карьеру, и наконец-то задала ему, уже изрядно постаревшему, мучивший ее вопрос: «А почему?» «Правда, не понимаешь, Анна Викторовна?» – недобро улыбнулся ей Вячеслав Александрович, а потом, хлопнув себя по груди, в сердцах выпалил: «Вот здесь ты у меня… Сколько лет!»

«Сколько?» – мысленно попробовала определить Гольцова, но в волнении никак не могла посчитать и, сидя на совещании у губернатора, считала в столбик, отнимая из 2010 1994. «Шестнадцать!» – ахнула про себя Анна и уставилась в окно: шестнадцать лет Рыкалин присутствовал в ее жизни, так и не став ни другом, ни любовником.

«А ведь мог», – подумала Аня и прислушалась к дыханию мужа: оно было спокойным и ровным. «Лежит и даже не догадывается», – она вдруг разозлилась на Гольцова и тепло подумала о Вячеславе Александровиче, ушедшем из жизни три года тому назад. «Больше ко мне так не относился никто», – с сожалением призналась себе Анна и попыталась представить перед собой Рыкалина, но вместо декана юрфака перед глазами вставал травматолог Веретенников, третий по счету поклонник, который до сих пор напоминал о себе идиотскими эсэмэс: «Вы замечательная», «Видел вас из окна машины: прекрасно выглядите», «Приходила на прием женщина с ребенком. Почувствовал запах ваших духов. Вы сексуальная».

Довольно часто не хватало терпения дочитать эсэмэс до конца: невероятно раздражала дурацкая манера Веретенникова не ставить знаков препинания. И Аня безжалостно нажимала на значок «удалить», даже не утруждая себя ответом.

Но так было не всегда. Было время, когда Анна не могла обходиться без этого человека, потому что от него, так она думала, зависело здоровье маленького Игоря.

Андрей Николаевич Веретенников, по всей вероятности, был прекрасным травматологом. А может, и не прекрасным. И уж точно не единственным. Но напуганная Аня считала по-другому и звонила ему всякий раз, как только с Игорем что-то случалось. Белый халат Веретенникова действовал на нее успокаивающе. Да и как могло быть по-другому?! Это же он обнаружил врачебную ошибку: неправильно наложенный гипс, смещение и предложил Гольцовым прооперировать сына, хотя в его обязанности это не входило, просто попросил коллега: «Проконтролируй, все равно твое дежурство». Вот он и проконтролировал, и сказал родителям Игоря правду, и блестяще провел операцию, и стал доверенным лицом. И все это в обмен на конфликт с недоумевающими коллегами, ибо нарушил врачебную солидарность, вынес сор из избы.

Помнится, Аня тогда «подняла на уши» всю Администрацию, включая самого губернатора, не поленившегося приехать в детскую многопрофильную больницу, чтобы на месте разобраться и восстановить порядок. Последствия визита главы Администрации Алынской области – отдельная двухкомнатная палата, ежедневные визиты начмеда, главврача и заведующего травматологическим отделением, свободные, не зависящие от расписания часов приема посещения друзей и родственников – значительно облегчили пребывание матери и сына в больнице, но осложнили и без того непростые отношения Веретенникова с коллегами.

Впрочем, это не помешало Андрею Николаевичу влюбиться в Анну Викторовну и признаться ей в этом. Случись это при других обстоятельствах, и Аня точно бы уж разглядела, насколько несимпатичен травматолог Веретенников: хамоват, надменен, многословен. Но белый халат сделал свое волшебное дело, и растворившаяся в благодарности мамаша простила травматологу даже цветастый полиэтиленовый пакет, в котором тот приносил на дежурство банки с едой.

Тревогу тогда забил измученный материнскими истериками Игорь, всерьез задумавшийся о том, почему дядя доктор приходит к маме ночью, чтобы поговорить о его здоровье. «И часто, сынок, дядя доктор это делает?» – мрачно поинтересовался Гольцов, заподозривший неладное. «Всегда», – преувеличил Игорь, и Анатолий, ни слова не говоря, отправился на пост изучать график дежурств врачей травматологического отделения детской многопрофильной больницы города Алынска.

Сама Анна ничего предосудительного в целомудренных беседах с врачом, спасшим руку их сына, не видела и потому искренне оскорбилась, когда муж недвусмысленно высказал свое неудовольствие. «Гольцов! – возмутилась она. – Ты дурак?! Ты о чем вообще думаешь?!»

А мысли Толика, между прочим, неслись в нужном направлении, и Аня стала это понимать довольно скоро, потому что Андрей Николаевич, обзаведясь номером ее телефона, все чаще и чаще присылал ей эсэмэс с предложениями о встрече. Они даже сходили в кафе, где довольно-таки мило провели время за приятной беседой о причинах и последствиях супружеского адюльтера, а потом дело застопорилось, потому что озверевший от Аниной медлительности Веретенников направил ей текст, в котором с хирургической точностью описал все ощущения, отмеченные им в своем теле, когда он представлял… И дальше шло, что именно представлял, как и каким способом.

У Гольцовой тогда пропал дар речи, и она в течение всего рабочего дня периодически перечитывала откровенный текст и даже чувствовала определенное возбуждение. Но с ответом Анна не торопилась и на прямые предложения не отвечала до тех пор, пока Веретенников не подъехал к воротам областной Администрации и не позвонил, чтобы она спустилась со своего третьего этажа.

Ровно пять минут Аня думала, что скажет Андрею Николаевичу. Еще пять решала: ходить или не ходить.

В результате пошла, села в машину, открыла рот, чтобы расставить все точки над i, и обнаружила, что у Веретенникова расстегнуты брюки и спущены плавки. Он перехватил ее взгляд и, властно взяв за руку, объявил: «Больше не могу. Хоть так, – Андрей Николаевич потянул ее на себя: – Давай…»

«Мы на «ты»?» – Анна сама не понимала, откуда берутся силы к сопротивлению. «Теперь – да», – Веретенников закрыл глаза, будучи уверенным в том, что сейчас Аня сделает все так, как он хочет. «Что-то не припомню», – ответила она и вырвала свою руку.

Больше они не виделись, хотя эсэмэс продолжали приходить с завидной регулярностью по несколько раз в год: на Анин день рождения, на Новый год, Рождество, 8 Марта, Пасху и День Победы. И в пяти случаях из шести Гольцова писала в ответ одно и то же слово – «Взаимно». Порой Андрей Николаевич выбивался из графика, отправляя на два-три сообщения больше, но Анна легко расставалась с не прочитанными до конца эсэмэс, нажимая на заветную клавишу, уничтожавшую все то, что Гольцовой казалось лишним.

«Одна, но пламенная страсть», – подшучивал над женой Толик, давно поменявший ревность на снисходительность к женскому тщеславию. «Я свою жену понимаю, – делился Гольцов с Николаем Николаевичем, мужем Жанны. – Какой женщине не хочется, чтобы ей оказывали знаки внимания? Мелочь, а приятно», – вспоминал он об эсэмэсках Веретенникова и чувствовал себя невероятно благородным, и то потому, что не был знаком с истинным положением вещей.

Больше вспоминать было не о ком. «Я не воспользовалась ни одной возможностью из числа тех, что мне предоставила судьба», – сделала вывод Анна и повернулась к Гольцову. Анатолий даже сквозь сон почувствовал, как супруга прильнула к нему, и тут же отозвался, ощупывая ее колени. Аня знала, что за этим последует, и сердито шикнула: «Спи давай. Завтра рано вставать». «Утром?» – пробормотал Толик, зная, что особенно в эти часы жена вспыхивает, как спичка, от любого прикосновения. «Утром-утром», – пообещала ему Аня и сознательно развернулась к мужу спиной, чтобы скорее заснуть.

Утро ворвалось в дом телефонным звонком. «Что-то случилось!» – вскочила с кровати Аня и, обернувшись простынею, понеслась в коридор, чуть не сбив Игоря с ног.

– Алло! – прокричала Анна в трубку, но вместо ответа услышала короткие гудки.

– Кто? – зевнув, поинтересовался Игорь и почесал подбородок, пытаясь на ощупь определить величину щетины: он отращивал бороду.

– Откуда я знаю? – вспылила мать и хлопнула трубку на рычаг. – Вы с отцом так до сих пор и не установили определитель номера.

– Мы установили, – напомнил ей сын, – но кое-кто до сих пор не оплатил эту услугу.

– Скажи об этом своему отцу, – буркнула Аня и, чмокнув сына в лоб, проворчала: – Доброе утро.

– Очень доброе, – саркастически ответил ей Игорь и поспешил в ванную комнату.

– Я первая, – оттолкнула сына Анна и постаралась его опередить.

– Не спорьте, – подал голос Гольцов, имевший право первого визита в «комнату со всеми удобствами».

– Куплю себе биотуалет, – проворчал Игорь, но право отца оспаривать не стал и, подпрыгнув, повис на турнике, помня о рекомендациях испарившейся Леночки, призывавшей его к здоровому образу жизни.

– Помогает? – поинтересовалась Анна, со стороны напоминавшая греческое изваяние женщины в хитоне.