А другой мне не надо

– Попробуй, – предложил ей сын и подвинулся, освобождая место на турнике.

– Как ты себе это представляешь? – поинтересовалась Аня, придерживающая одной рукой свое импровизированное одеяние.

– Слушай, мам, – Игорь спрыгнул вниз. – Я, конечно, не знаю, но что это за привычка у вас, у женщин, спать без всего? Объясни мне, зачем вы тогда все эту розово-голубую фигню покупаете, чтобы потом ею не пользоваться?

Вопрос застал Аню врасплох, и, чтобы не выдать собственной растерянности, она автоматически выпалила:

– А сам ты что по этому поводу думаешь?

– Мам, я тебя умоляю. Неужели ты до сих пор не поняла, что, как только ты задаешь мне вопрос: «А сам ты что думаешь по этому поводу?», я сразу догадываюсь, что тебе нечего мне сказать?

– Ну почему же нечего, – приняла вызов Анна. – Очень даже есть что. Во-первых, не мог бы ты уточнить, какое количество женщин продемонстрировали тебе «розово-голубую фигню», чтобы я могла доверять твоим данным. Во-вторых, позволь тебе задать вопрос: почему в присутствии женщины, то есть меня, ты ходишь в трусах, да еще с изображением совокупляющихся кроликов? И в-третьих, с каких пор, Игоречек, ты стал так неадекватно реагировать на обнаженные женские руки и плечи, причем материнские? Или я уже выгляжу так, что мой собственный сын испытывает чувство неловкости?

– Один – ноль в твою пользу, – сдался Игорь и спрыгнул с турника, чтобы сменить отца в заветной комнате, но Аня ловко проскользнула мимо сына и, ласково шлепнув того по плечу, объявила, что сейчас ее очередь.

– Даже не обсуждается, – поддержал жену Анатолий, явивший миру чисто выбритое лицо и хорошее настроение: – Доброе утро, Анюта.

– Угу, – Аня увернулась от поцелуя и мгновенно скрылась за дверью в ванную комнату.

– По-моему, это геноцид, – пожаловался отцу Игорь и тут же нарвался на замечание:

– А ты что в трусах при матери ходишь?

– А ты? – не остался в долгу ущемленный в правах молодой человек.

– Мне можно, – заявил Гольцов. – Я ей муж.

– А я сын. Можно сказать, единственный среди вас кровный родственник. Поэтому имею право, ибо плоть от плоти, и в этом нет ничего постыдного.

– Посмотри на себя, плоть от плоти, – подмигнул отец сыну и показал глазами на увеличившееся в размерах причинное место. – Утро, юноша!

– Блин, пап, – охнул Игорь и метнулся в комнату, откуда появился в шортах и в майке.

– Ну, обнаженный торс не может выступать компрометирующим фактором, – одобрил сына Гольцов и, насвистывая, удалился готовить завтрак, который сам, между прочим, и съедал, потому что Аня с утра обходилась чашкой кофе, а сын по примеру Леночки игнорировал нездоровую пищу в виде яичницы, сосисок и бутербродов с колбасой.

– Зачем ты так много готовишь, Толя? – миролюбиво поинтересовалась у мужа Анна, смакуя свой кофе со сливками и параллельно наводя «парад на фасад». – Уже пятое яйцо бухаешь на сковородку. Ты же столько не съешь!

– Ты съешь, – ответил ей Анатолий, предусмотрительно убавляя огонь под готовившейся яичницей.

– Я?! – Аня чуть не выронила из рук кисточку от туши.

– Иногда, Анюта, нужно отходить от заведенных правил и совершать неожиданные поступки. Пора отказываться от чрезмерной традиционности, – провозгласил Гольцов и, уставившись на жену, подчеркнул: – И не только, кстати, в еде.

– Да неужели?! – ехидно воскликнула Анна. – И это говорит мне человек, который каждое утро готовит завтрак на троих, но ест его сам?

– Да, дорогая, – принял вызов Анатолий. – Это говорит тебе человек, который к своим сорока пяти годам неожиданно понял, что традиция – это тормоз в развитии человечества. И я решил меняться!

– Поэтому ты и приготовил завтрак в своем духе, – подколола мужа Аня. – На себя, на меня и на того – она показала глазами на дверь в ванную, – парня.

Анатолий не успел ответить жене – зазвонил телефон. Трубку взял вылетевший на звонок из ванны Игорь, и по тому, как менялась интонация, с которой он говорил, стало ясно – звонили не ему.

– По-видимому, Жанна, – предположила Аня и вопрошающе посмотрела на входившего в кухню сына.

– Теть Жанна, – не дожидаясь ответа, уныло сообщил Игорь, и Гольцовы переглянулись – очевидно, их сын ждал звонка от другого абонента.

– Чего хотела? – поинтересовалась Анна.

– Да я так и не понял, – пожал плечами младший Гольцов и полез в шкаф за мюсли: – Сначала чего-то говорила про доброе утро, потом спрашивала, где вы, потом сказала, что не может говорить, типа у нее звонит сотовый, а потом предложила пива попить в Дмитровке.

– Пива попить? – не поверила своим ушам Аня.

– Да, а че такого? – удивился материнской реакции Игорь.

– Ну как бы ты наш сын, – начала разъяснять обескураженная Анна.

– Ну и что, что я ваш сын! Ничто человеческое мне не чуждо.

– А, по-моему, очень даже чуждо, – включился Анатолий, тоже недовольный тем, о чем поведал Игорь. Гольцову так же, как и его жене, показался странным интерес Жанны к их двадцатидвухлетнему сыну, да еще в таком контексте – «пива попить».

– Например? – Игорь зацепился за «чуждо» и потребовал объяснений.

– Тебе сказать? – Глаза Гольцова сузились, и Аня напряглась: она знала это выражение мужнего лица. Как только оно появлялось, нельзя было оставаться уверенной в благополучном разрешении конфликта. И не то чтобы Анатолий становился агрессивным и лез на рожон, провоцируя других делать то же самое. Нет! Он просто входил в образ непримиримого воина и начинал клеймить всех и вся в округе, невзирая на лица. Таких вспышек гнева Анна по понятным причинам побаивалась, поэтому делала все, чтобы погасить их на корню.

– Скажи лучше мне, – Аня попробовала перевести внимание мужа на себя.

– Тебе я тоже скажу, – стало ясно: супруга не остановить.

– А че случилось-то? – Игорь никак не мог взять в толк, откуда такая реакция на обыкновенный рассказ по поводу телефонного звонка.

– Я запрещаю тебе строить какие-либо отношения с тетей Жанной, – строго, по-учительски, проговорил Анатолий и только собрался объяснить почему, как сын, уставившись на отца такими же сузившимися глазами (гольцовский знак), ехидно поинтересовался:

– Для себя бережешь?

Гольцов осекся, беспомощно взглянул на жену, а потом побагровел и членораздельно, буквально по слогам, проговорил:

– Я сей-час… набью те-бе мор-ду.

– За что-о-о? – завопил двадцатидвухлетний недоросль и спрятался за материнскую спину: дело приобрело фарсовый характер.

– Извинись, – побледневшая Анна повернулась к сыну.

– За что? – с лица Игоря исчезло шкодливое выражение.

– За то! – зашипел на сына отец и шлепнул того свернутым вдвое полотенцем.

– Блин, мам, чего он от меня хочет? – запросил подмоги Игорь.

– Разбирайтесь сами, – отмахнулась от сына Аня и, не допив кофе, покинула кухню.

– Чего это с ней? – удивился младший Гольцов и тут же получил полотенцем по плечу. – Да что я сделал-то?!

– Объясняю, – предупредил Анатолий и, минуя историю с предложением «попить пива», воспроизвел тот фрагмент их разговора, где сын имел неосторожность задать идиотский, «просто невозможный», как определил его Гольцов, вопрос: «Для себя бережешь?»

– Бли-и-ин, вот я дурак, па, – застонал Игорь. – Ты ж понимаешь, это автоматически, нечаянно, просто вылетело, сам даже не знаю, как… – начал оправдываться он, но, как только за Аней хлопнула входная дверь, замолчал.

– Слышал? – старший Гольцов расстроился.

– Ну извини, пап, – Игорь виновато посмотрел на отца. – Правда, не специально.

– Да я-то что, – развел руками Анатолий, – мать вот твоя обиделась. Перед ней извиняйся.

Игорь насупился. И отец, и сын побаивались, когда Аня на них обижалась, потому что, в отличие от других жен и матерей, она не спешила ничего объяснять, не требовала извинений, не вела долгих разговоров по поводу того, как тяжело одной женщине с двумя невыносимыми мужиками. Она просто игнорировала своих мужчин и делала это с такой холодной вежливостью, что Игорь, в детстве ходивший за матерью по пятам, просто умолял ее: «Мам, ну хочешь, я сам в угол встану» или «Мам, вот ремень, хочешь – ударь». Но Анна аккуратно обходила заглядывавшего ей в глаза сына и спокойно отводила протянутую руку с ремнем, чтобы оставить маленького Игоря наедине с его терзаниями: «Пусть помучается», казалось, говорил весь ее вид.

«Это жестоко, Анечка», – изредка, если становилась свидетелем экзекуции, пыталась ей сделать замечание мама, но, встретившись взглядом с дочерью, тут же опускала глаза и отказывалась от первоначального замысла. Иногда Людмила Дмитриевна про себя называла дочь Железной леди, но вслух ничего подобного не произносила, зная, что сама может попасть под раздачу. Конечно, по отношению к матери ничего подобного Аня никогда бы себе не позволила, но выражение ее лица становилось в момент обиды на близких таковым, что могло показаться: вся боль мира заключена в этих страдающих глазах. Какая мать выдержит?!

Когда детство миновало, Игорь, в отличие от своего отца, научился переживать происходящее по-другому. «Началось», – объявлял он во всеуслышание и запирался у себя в комнате, чтобы не видеть скорбно-равнодушного Аниного лица. Но мужества, с каким он закрывал за собой дверь, отделявшую его от обиженной матери, хватало ненадолго, и вскоре он выходил из своего убежища, чертыхаясь про себя, шел к родительской спальне, если чувствовал, что Анна там, и скребся в дверь со словами: «Мамуль, ну хватит. Правда. Виноват. Каюсь». Бо́льшая половина этих слов была подслушана им у Анатолия, но Игорю казалось, что так и надо: вроде они с отцом приносят свои извинения вместе.

Со временем, когда в жизни Игоря появились первые серьезные, как их называла Людмила Дмитриевна, отношения с женщинами, ему все больше и больше стало казаться, что мать несколько подзадержалась в детско-подростковой поре его воспитания. И тогда он осмелился на серьезный разговор с ней, о чем впоследствии сильно пожалел, потому что убедился: «подзадержались» не только родители, но и он сам. Во всяком случае, собственная реакция на укоризненно вопрошающие глаза матери его в этом убедила. Тем не менее самое главное он все-таки произнес: «Когда ты так на меня смотришь, не говоря ни слова, я чувствую себя последним мерзавцем. А ведь я не сделал ничего такого, чтобы испытывать подобные чувства». «Зато я никогда не повысила на тебя голос, и не подняла руки, и не унизила тебя описанием твоих промахов. Я всегда давала тебе время на то, чтобы ты сам осознал собственные ошибки», – возразила ему тогда Анна и получила в ответ фразу, которую переваривала несколько дней: «Лучше бы ты на меня орала. Или даже отлупила. Это было бы понятно. А ты, всегда щедрая на разговоры по душам, протестовавшая против любых запретных тем, вдруг замолкала, а я вместо того, чтобы сосредоточиться на своих, как ты не скажешь, промахах, приписывал себе страшные грехи, потому что не понимал, за что ты лишаешь меня своей любви». «Ты никогда не говорил мне об этом», – смутилась Аня и посмотрела на сына с любопытством: он снова сумел удивить ее. «Ты никогда не давала мне возможности это сделать», – ввернул Игорь и отплатил матери ее же монетой: развернулся и вышел, оставив ее один на один со своими мыслями.

Примерно в таком же положении она оказалась и сегодня, когда услышала это невыносимое «Для себя бережешь?». И хотя Аня знала, что в этой фразе нет ничего, что могло бы свидетельствовать о надвигающейся опасности, но чем дальше она уходила от дома, тем тревожнее ей становилось. Наконец Анна не выдержала и остановилась, чтобы достать из сумки сотовый телефон – сработало напоминание: «Руслан Викентьевич Бравин. Поздравить. 55 лет».

«Точно», – встрепенулась Анна и тут же перезвонила своему секретарю, чтобы та заказала букет для юбиляра, которого она от силы пару раз видела на совещаниях у губернатора. Но это ничего не меняло, потому что в Администрации существовало железное правило чествовать именинников, введенное руководством для укрепления корпоративного духа сотрудников. Опустив телефон в сумку, Аня вспомнила, что собиралась позвонить мужу, потому что было как-то не по себе, оттого что ушла, не попрощавшись и не пожелав хорошего дня. Странно, но она почему-то чувствовала себя не столько обиженной, сколько виноватой. Возможно, потому, что полночи провела за тем, что вспоминала своих несостоявшихся любовников, отчего возникло ощущение, что если и не изменила мужу физически, то виртуально сделала это сегодняшней ночью по крайней мере дважды.

– Толя. – Гольцов схватил трубку с первым же гудком.

– Да, Анютка. Что-то забыла?

– Забыла, – капризно произнесла Аня. – Забыла поцеловать тебя перед уходом и пожелать хорошего дня.

– Целуй, – приказал открывавший машину Анатолий и замер с телефоном у уха.

– Целую. – Аня в самом деле добросовестно поцеловала трубку, откуда доносился голос мужа. – Ты уже на работе?

– Нет, – пояснил супруг. – Игоря жду, и выезжаем.

– А что так долго? – удивилась Анна, зная привычку Гольцова всегда являться вовремя: минуту в минуту.

– Да приспичило парню, – хихикнул Анатолий. – С расстройства, наверное. Ты уж на него, Анюта, не сердись. Он же дурак. Сначала ляпнет – потом думает.

– Я не сержусь, – легко согласилась с мужем Аня, и ее обида молниеносно улетучилась после слов «С расстройства, наверное».

– Садись, – прошептал подошедшему сыну Гольцов и уселся за руль. – Анют, все. Опаздываю. Созвонимся ближе к обеду.

– Пока, – попрощалась с мужем Аня, и связь прервалась.

– Мама. – Анатолий показал сыну телефон и завел машину.

– Чья? – копируя Анну, уточнил Игорь.

– Твоя, конечно, – Гольцов не почувствовал подвоха. – Анечка моя. Ты понимаешь, – он в волнении повернулся к сыну, – я живу с ней уже двадцать с лишним лет, а до сих пор… как в первый раз, блин. Волнуюсь, когда ее с работы встречаю. Ни о ком другом думать не могу. Она у меня первая и последняя. И другой не надо…

Игорь, внимательно выслушав отца, в ответ не проронил ни слова и, включив радио, откинулся на спинку кресла, чтобы потом неожиданно спросить:

– Надо полагать, до мамы у тебя было много женщин?

– Почему ты так думаешь? – не поворачивая головы в сторону сына, поинтересовался Анатолий.

– Скажу, если не обидишься, – предупредил Игорь, искоса взглянув на отца, сидевшего за рулем.

– Может, лучше не надо? – сразу же пресек энтузиазм сына Гольцов, вспомнив об утреннем инциденте.

– Не хочешь, как хочешь, – легко согласился с ним Игорь и потянулся.

– Не хочу, – подтвердил Анатолий и притормозил возле работы сына: – Вы прибыли по месту назначения. Карета подана, милости прошу.

Игорь не пошевелился.

– Слушай, Игорек, что с тобой? – Гольцов легко коснулся его плеча. – По Лене скучаешь?

– Скучаю, – тот закрыл глаза.

– Да брось ты! Ты ж мужик! Знаешь, сколько у тебя таких Ленок будет?! Сто!

– Как у тебя до мамы? – В голосе Игоря не было вызова.

– Твоя мать у меня первая, я правду сказал…

– Тогда как ты можешь мне давать советы? – взвился младший Гольцов: «Ты ж мужик! Сколько у тебя таких Ленок будет? Сто!»

– Очень просто, – Анатолий пообещал себе держать себя в руках. Да и потом, ему было искренне жаль сына, так по-детски переживавшего разрыв с Леночкой, которую лично он даже не видел. – Я знаю жизнь. И много раз видел, как это происходит у других.

– Вот именно, что у других, – в сердцах заметил Игорь.

– А неужели бы ты хотел, чтобы это происходило в моей жизни?

– А неужели ты никогда не хотел, чтобы в твоей жизни хоть что-нибудь подобное происходило?! Ты ж мужик! – Игоря понесло. – Альфа-самец! Можешь выбирать! А ты двадцать с лишним лет у маминой юбки, как привязанный. О чем же вы с мужиками в бане говорите? Или тебе и правда сказать нечего? Или ты просто умело маскируешься и изображаешь из себя примерного, верного мужа, а на самом деле и в тебе черти водятся? Водятся?!

– А ты бы хотел, чтоб водились? – нахмурился Анатолий и, положив обе руки на руль, медленно произнес: – Чтобы тебе, щенок, было известно. Я не у маминой юбки. Я у Аниной. Хочешь – у юбки, хочешь – под каблуком. Мне все равно. Лишь бы рядом. И я не альфа-самец, я нормальный здоровый мужик. Однолюб просто. И если ты думаешь, что задел меня тем, что за двадцать с лишним лет брака я ни разу не изменил твоей матери, то ты ошибаешься. Мало того, может быть, это единственное, чем я могу в этой жизни гордиться. А тебе за твое паскудство надо бы набить морду, но я обещал твоей матери, что никогда не подниму на тебя руку. Поэтому я сейчас пошлю тебя на три буквы, иначе ты просто не дойдешь до своей долбаной работы, к долбаному Пруткову и таким же, как ты, долбаным айтишникам.

– Можешь не утруждаться, – скривился Игорь и вышел из машины, хлопнув дверцей так, что у Гольцова внутри все вскипело. Но он снова сдержался и отъехал от тротуара, чуть не врезавшись в припаркованную рядом машину, а потом, незаметно для самого себя, дважды нарушил правила, сначала проехав на красный сигнал светофора, а потом – развернувшись через сплошную. И все потому, что больше всего на свете ему хотелось примчаться к жене, чтобы, взяв ее за руки, рассказать о случившемся, но из-за того, что сейчас сделать это было невозможно, желание поговорить с Аней становилось все сильнее.

«Позвоню», – подумал Толя, но, увидев, который час, остановился – у Анны было утреннее совещание. «Я тебя люблю», – отбил он эсэмэс жене, потом вдогонку послал еще одну: «Встречу после работы. Уже соскучился».

К себе в кабинет Анатолий Иванович вошел ровно в тот момент, когда из него выходила уборщица с корзиной мусора в руках:

– Опаздываете, Анатоль Иваныч, – кокетливо поприветствовала его бабища в синем халате и прижала корзину к груди.

Гольцову захотелось сказать: «Не ваше дело», но вместо этого он почтительно посторонился, будто уборщиком был он, а не эта женщина, похожая на тролля:

– И на солнце бывают пятна, Нина Васильевна.

И Нина Васильевна обрадовалась этим словам, и засуетилась, и, смущаясь, пожелала хорошего дня, и даже призналась в том, что ставит Анатоль Иваныча в пример собственному зятю.

– А вот это лишнее, – неодобрительно произнес Гольцов, чем ввел уборщицу в еще большее смущение.

– Да как же лишнее! – воспротивилась она. – У кого хочешь, спроси: самый положительный человек у нас здесь – кто? Анатоль Иваныч! И говорить нечего. И пусть знают, а то распустились. Ни стыда, ни совести. Один обман и злоупотребление, а потом люди и говорят: нет честных людей. А на самом деле есть! – подняла руку вверх Нина Васильевна. – Пусть знают и детей учат, а то будут, как мой зять, сказать ведь стыдно…

Гольцову на минуту показалось, что вот сейчас уборщица попытается рассказать ему историю своей семьи, а заодно и всех тех, кто к ней причастен. Но она завершила свое выступление словами о том, что если кому в этой жизни и повезло, то, без сомнения, жене Анатоль Иваныча, хотя и неизвестно, за какие такие заслуги, но раз так, то уж пусть так и будет, потому что на все воля божья и жаловаться грех.

– Ну, спасибо вам за добрые слова, Нина Васильевна, – промямлил Гольцов и попытался протиснуться в дверь собственного кабинета, но снова не успел: из отдела кадров привели новую сотрудницу, молодую женщину с нечистой кожей лица, напоминавшую Анатолию его одноклассниц в пубертатном состоянии.

– Здравствуйте, – сначала пискнула та, а потом, видимо от волнения, пробасила: – Я Юля Деревяшкина.

– Очень приятно, – наврал Толя и запустил новенькую в кабинет. – Присаживайтесь.

Деревяшкина метнулась к стене и уселась на стулья, которые обычно пустовали, потому что сотрудники, как правило, располагались за столом у начальника.

– Не сюда, – остановил ее Анатолий Иванович и показал нужное направление. – Рассказывайте.

– А что рассказывать? – растерялась Юля и выложила перед собой руки с облупившимся лаком на ногтях. Гольцову стало не по себе, но он постарался не показать виду и спешно отвернулся якобы для того, чтобы просмотреть записи в ежедневнике.

– Что заканчивали, какой опыт работы в налоговых органах, – подсказал Анатолий, хотя, в сущности, это его нисколько не интересовало: зачем отнимать хлеб у отдела по работе с персоналом?

– Так я ж рассказывала… – Фамилия Деревяшкина, судя по всему, была более чем говорящей.

– Мне? – удивился Анатолий Иванович и уставился на свою посетительницу.

Перегнувшись через стол, Юля, чередуя писк и бас, прошептала, сделав при этом большие глаза:

– Я от Мельниковой Жанны.

– От кого? – не сразу понял Анатолий и поднял брови.

– От Жанны Мельниковой, – по слогам проговорила новая сотрудница, и Гольцов вспомнил, что какое-то время тому назад действительно хлопотал по поводу устройства в налоговую инспекцию какой-то мельниковской родственницы.

– Точно! – Анатолий Иванович, изображая на лице радость, быстро пролистал ежедневник и в разделе «Апрель» обнаружил своей же рукой сделанную запись: «Юлия Владимировна Деревяшкина, 1985 г. р., обязательно». Рядом с «обязательно» стояло три восклицательных знака. «Черт, совсем забыл», – смутился Гольцов и доброжелательно поинтересовался: – Какие-то вопросы ко мне есть, Юлия Владимировна?

– Нет… – Деревяшкина посмотрела на начальника с обожанием и, встав со стула, томно сказала: – Правильно Жанка мне сказала: «Глаз не оторвать».

– В смысле? – глаза у Анатолия округлились.

– Вот таким я себе вас и представляла, – Деревяшкина явно перевозбудилась: – Высоким, красивым… Вот точно…

«Если Жанна притащит ее к нам в гости, – с тоской подумал Гольцов, – я ее прибью!», но вслух произнес совсем другое:

– Ну, это вы преувеличиваете, Юлия Владимировна. Но все равно – спасибо.

Последняя фраза послужила сигналом к завершению разговора, и Деревяшкина, оглядываясь и спотыкаясь, отправилась к двери. Но не успела та за ней закрыться, как в гольцовской борсетке завибрировал сотовый и раздался механический китайский призыв: «Возьми трубку. Трубку возьми. Возьми трубку. Трубку возьми». Прослушав эту китайскую какофонию трижды, Анатолий достал сотовый и тут же сбросил: вызывала Жанна. Но Мельниковой действия Гольцова были не указ, и она снова перезвонила: «Возьми трубку. Трубку возьми», – сотовый, вибрируя, «ползал» по столу до тех пор, пока до Жаниных ушей не долетела дежурная фраза: «Абонент не отвечает. Пожалуйста, позвоните позднее».

«Позднее, так позднее», – пробормотала Мельникова и отбила Анне Гольцовой эсэмэс: «Анют, скинь рабочий номер Толяна. Нужно позарез. Жду».

Аня ответила сразу же, даже не поинтересовавшись, по какому «позарез» ее муж понадобился Мельниковой. «Мерси», – быстро отстучала ей Жанна и набрала телефон секретаря Анатолия:

– Алле, девушка, – развязно-манерно застрекотала она в трубку. – Мне бы Анатолия Ивановича.

– Одну минуточку, – ответила секретарь голосом пожилой женщины. – Анатолий Иванович, вас по городскому. Соединить?

– Не надо, – Гольцов появился в секретарской клетушке. – Здесь возьму. Я слушаю, – проговорил он в трубку и чуть не заплакал: на том конце зазвучал веселый Жанкин голос.

– Толян, это Жанна. Говорить можешь?

Анатолий хотел сказать «нет», но вместо этого ответил: «Пару минут».

– Толян, – в голосе Мельниковой появилась интрига: – Мы вас с Анютой сегодня приглашаем на ужин. К нам в Дмитровку: поляна, так сказать, за мою Деревяшкину. Отзвонилась уже. Два месяца, блин, девку мутузили, проверяли.

– Жан, давай не сейчас.

– А когда? – Мельникову явно не устроило то, что Гольцов не запрыгал от радости.

– Я перезвоню тебе после совещания, – пообещал Анатолий и собрался уже завершить беседу, как Жанна нежно проворковала:

– Буду ждать, Анатолий Иванович, – и спешно бросила трубку. А через секунду Гольцов получил сигнальную эсэмэс. Заглавными буквами было написано: «БУДУ ЖДАТЬ ОЧЕНЬ».

– У вас все в порядке? – сочувственно поинтересовалась секретарша и преданно посмотрела на начальника.

– Да, Ксения Львовна, если не считать того, что сегодня утром нас с женой поднял с кровати идиотский звонок соседки, а вы ведь знаете, как они ужасны, эти неожиданные звонки, способные испортить настроение. Потом я в пух и прах разругался с собственным сыном, и теперь мне звонит один человек и приглашает в гости, не понимая, что завтра рабочий день и нужно иметь ясную голову.

– А вы, – Ксения Львовна посмотрела преданными глазами на своего начальника, – так этому человеку и скажите.

– Вы думаете, это легко?

– Думаю, нет, – поддержала начальника Ксения Львовна и предложила свои парламентерские услуги: – А хотите, я позвоню этой даме от вашего имени и скажу, что у вас непредвиденная командировка?

– Уверяю вас, – Анатолий уже опаздывал на совещание, – эта дама задаст вам такое количество вопросов, что вам будет проще сказать ей горькую правду.

– Иногда, – Ксения Львовна искренне переживала за доброго Анатолия Ивановича, – лучше горькая правда, чем сладкая ложь.