Первый жених страны

– Помнишь, была передача – «Моя семья»? – спросила Марина, лениво гоняя по тарелке половинку малосольного огурца. – Ее еще вел такой душка ведущий, не знаю уж, куда подевался. Так вот, однажды у него в студии была женщина, такая смешная, даже, можно сказать, уродливая. Она еще всем показывала, какие у нее короткие пальцы, просто шишечки, и говорила, что это отпугивает от нее всех мужиков. Но после передачи она получила сотни писем от мужчин, в том числе от иностранцев, с предложением руки и сердца. Вот что значит момент славы! А вышла за москвича, сейчас уже троих детишек воспитывает. С нормальными пальчиками детишек!

– Сама придумала? – грустно улыбнулась подруге Олеся.

– Чего это – придумала? – Марина сердито хмыкнула и скосила глаза на часы. – В газете прочитала.

– Ну и к чему ты мне это сейчас рассказала?

– А вот я думаю, подруга, что если тебе на телевизионный уровень выйти – с руками бы оторвали. Я уж молчу о том, что ты у нас красавица. Но в этом и есть великое чудо публичности: покажут тебя раз по телеку, и людям ты уже кажешься сделанной из чистого золота, – торжественно произнесла Марина и отъехала на табуретке от стола, всем своим видом показывая, что не стоит уговаривать ее задержаться подольше.

Олеся давно догадывалась: Марине с ней неинтересно. Да, когда-то в школе они дня не могли прожить друг без дружки. Если одна девочка не обнаруживала другую на первом уроке, то сбегала с остальных, неслась проведывать подружку, и плевать ей было на возможные последствия. А теперь у Марины подрастает десятилетний сынишка, который удивительно рисует, пишет какие-то запредельные стихи и рассказывает друзьям, что по ночам воюет в армии света против тьмы. Марина, узнав об этих рассказах, сперва перепугалась до судорог и бросилась искать для сына хорошего психиатра. Но потом как-то успокоилась, отыскала в Интернете сайт родителей, растящих детей индиго, и теперь самозабвенно дружит с несколькими семейными парами. Ей и с Олесей бы хотелось поговорить о своих семейных делах, но Марина деликатна. Не позволяет себе говорить с Олесей о детях, потому что детей у той нет и не предвидится. А о чем же еще? Разве что давать подруге затасканные советы насчет того, как найти жениха и наконец наладить свою жизнь. Каждый раз перед визитом к Олесе Марина специально запасается парочкой жизнеутверждающих историй.

Но и об этом говорить ей тоже скучно и надоело. Сладкая пора девичества давно прошла, и Марина искренне не понимает, почему ее умная и красивая подружка Олеся застряла в ней так надолго, может быть, навсегда. А в школе Марина, слишком рослая и тяжеловесная, очень боялась, что все будет наоборот: подруга безнадежно обгонит ее по удельному весу счастья, и тогда придется стушеваться, незаметно исчезнуть с ее горизонта. А вот надо же, как вышло! Новые приятельницы из Интернета не могут заменить ей Олесю, и иногда Марина даже плачет потихонечку от мысли о том, что любимая подруга потеряна для нее навсегда. Она знает: с каждым годом их пути будут все больше расходиться. Даже если Олеся еще найдет себе мужа, это наверняка окажется какой-нибудь нудный тип со сложным характером и дурными привычками. Едва ли Марина решится ввести новую пару в свой дом, да и к Олесе ходить в гости, быть может, станет затруднительно. А ведь могли бы – вместе, вместе! Вместе рожать, вместе растить, делиться впечатлениями о каждом новом шажочке своих чад к взрослению. Обсуждать мужей, ругать свекровей. Да что теперь говорить об этом!

И Марина с тяжелым сердцем засобиралась домой. Олеся ее не удерживала, только грустно смотрела на подругу, на накрытый стол, половина блюд на котором так и осталась нетронутой. Вкусы у Маринки изменились, что ли? Или новые приятельницы опять присоветовали новую диету. А у нее вот никогда ничего не меняется, даже фигура…

– Так я к чему все это говорила, насчет телевидения, – уже в прихожей спохватилась вдруг Марина. – Я же не просто так воздух сотрясала. Ты ведь скоро в Москву едешь, опытом меняться?

– Нет, пока только опыта набираться.

– Без разницы. Так вот, раз уж будешь в столице, зайди в телестудию, засветись в какой-нибудь программочке. Расскажи о своей одинокой доле. Только пожалостливее расскажи. И увидишь, просто шквал предложений последует.

– Не думаю, что в студию можно попасть прямо с улицы, это же не магазин, – без всякого интереса к теме пожала плечами Олеся. – Да и жаловаться я как-то не слишком люблю.

– Ну не знаю, как туда простые смертные попадают, но у меня в Москве есть подруга – редакторша на телевидении. Мы с ней, правда, только по Инету знакомы, – в скобках подметила Марина. – Но я ей напишу, спрошу, как это происходит. Закину удочку насчет тебя. Договорились?

– Да ладно, – махнула рукой Олеся. Жест ее можно было толковать и как отказ, и как согласие поучаствовать в эксперименте. А на самом деле она просто устала и теперь уж сама торопилась выпроводить подругу. Сколько можно болтать на пороге? На диване ее ждет недочитанная книга, на тарелке остались бутерброды с икрой, и по телевизору скоро начнется очередная серия «Остаться в живых». Все вместе – любимый наркотик, отрада одинокой души. А вот Маринке такие радости даже и не снились. Дома ее ждут грязная посуда, отказ сынишки делать математику и предгрозовое молчание мужа.

А Марина, не ведая мыслей подруги, оживилась так, будто дело уже было сделано. Даже передумала домой уходить. Скинула туфли и куртку, снова вернулась к столу. Скептическим взором обмерила с пола до потолка единственную комнату Олеси, указала подбородком на стену над письменным столом:

– Скоро у тебя там пара десятков фоток висеть будет, а не этот доисторический портрет из журнала «Огонек»! Кстати, а чего этот тип тут растопырился? Ты ведь у нас актеров не жалуешь, эстраду ненавидишь…

Над столом, приколотый к обоям английской булавкой, колыхался на сквозняке портрет известного российского артиста. Артист не участвовал в шумной жизни столичной тусовки, пресса обычно вспоминала о нем лишь тогда, когда был на подходе новый фильм с его участием. Однако всем почему-то было ясно, что после смерти артист однозначно будет объявлен великим. Даже если не сыграет больше ни одной роли. А может, и лучше, если не сыграет. Потому что в последнее время фильмы с его участием явно проигрывали ранним, принесшим ему всемирную славу. Диски с его старыми фильмами Олеся смотрела так часто, что заездила до дыр. А последний фильм так и лежал нераспечатанным на полке под телевизором. Олеся уже посмотрела его в кинотеатре и теперь только вздыхала, натыкаясь взглядом на обложку.

– Это единственный из наших актеров, который внушает мне уважение, – с некоторым пафосом произнесла Олеся. – И на лицо которого мне приятно смотреть.

– Лицо, на мой взгляд, как раз самое заурядное, – поведя плечами, строптиво заметила Марина.

– Зато он не кривляется. Не участвует во всяких скандальных ток-шоу. Не мешает свое имя с грязью. Он – человек, личность, а не тусовочный сброд! – устремилась Олеся на защиту своего кумира.

Но Марина уже что-то припомнила, потому что, не слушая больше, буквально закружилась волчком на месте:

– Ну, если спать с мужчинами – не скандал, то он, конечно, человек с большой буквы!

– Маринка, уважающий себя человек не читает желтую прессу! – напустилась на подругу Олеся.

– Ну а как уважающему себя человеку прикажешь быть в курсе событий? – парировала подруга. И добавила поскорее, потому что говорить дальше об артисте ей тоже было неинтересно: – Так я позвоню тебе перед отъездом. Скажу, как насчет студии, получилось или нет. – И, с высоты своего почти двухметрового роста, Марина по-матерински поцеловала Олесю в пробор.

– Можешь не трудиться, – себе под нос пробормотала та. В тот момент она была уверена, что даже под страхом смерти не переступит порога никакой телестудии. Только такого позора не хватало ей на старости лет. Свои проблемы и горести нужно таить, как сундук с сокровищами, – этой нехитрой житейской мудрости научили ее родители.

Потом нужно было заниматься подготовкой к поездке, вести последние переговоры на фирме, и Олеся напрочь забыла о разговоре с Мариной. Начальство, расщедрившись на курсы повышения квалификации, хотело получить от этой ситуации хоть какую-то выгоду. Олеся должна была за время учебы в Москве не только вырасти как профессионал, но и завязать прочные связи с несколькими потенциальными клиентами.

Одной из положительных черт Марины была ее фантастическая обязательность. Она позвонила Олесе на работу в тот самый день, на вечер которого был назначен отъезд. И проговорила напористо, как о деле давно решенном:

– Так, бери ручку и пиши телефон. Я обо всем договорилась. Будешь светиться на шоу! Позвонишь, как только прибудешь в Москву.

– Так я на рассвете прибуду.

– Ничего, на рассвете и позвонишь! Она редактор утренних новостей, утро для них – самая страда. Значит, позвонишь и скажешь, что ты приехала из Питера, от Марины. Она в курсе проблемы.

И тут Олеся разозлилась, что вообще-то случалось с ней нечасто. Она покраснела, едва не расплакалась и, прикрывая трубку рукой, принялась выговаривать подруге:

– А кто тебя уполномочил сообщать о моих проблемах всему свету? Тем более что проблема существует только в твоем искаженном видении. Это что, очень приятно, рассказывать всем, какая невезучая у тебя подруга, как у нее не задалась жизнь, да?!

– Во дает! – помолчав немного в трубку, громко восхитилась Марина. – И это благодарность за мои старания? – И отключилась.

Ровно через полчаса у Олеси в сумочке пискнул пару раз мобильный телефон. Сообщение было от Марины. Никаких слов, только телефон, судя по первым цифрам – московский, и имя редакторши – Снежана.

Командировка в Москву должна была продлиться всего пять дней. За это время Олесе предстояло прослушать курс лекций канадского профессора, повысить квалификацию менеджера и поделиться с коллегами накопленным опытом. И в результате получить очередной диплом, в общем-то бесполезный, но приятный, как в советское время – почетная грамота.

Всех прибывших в столицу поселили в древнем общежитии где-то на Филях. Увидав номер на двадцать коек, Олеся немедленно пожалела, что вообще согласилась на эту поездку. Она хоть и не слишком была привязана к комфорту, но с трудом переносила чужие голоса над ухом и навязчивый запах не слишком чистых тел. Но и это оказалось еще полбеды. Другие женщины, прошедшие еще советскую закалку, немедленно стали заваривать в банках вонючие супы и открывать консервы. Не выдержав этой невообразимой смеси запахов, Олеся сбежала из общежития и до ночи бродила по скучному спальному району, совершенно такому же, в каком сама она жила в Санкт-Петербурге.

С первого дня стало ясно, что компания не сложилась: кроме нескольких женщин в возрасте, от которых Олеся старательно дистанцировалась, были еще ребята и девочки из провинции, шумные, диковато одетые, однако хорошо осведомленные о тусовочной жизни столицы. Они немедленно стали сговариваться о штурме модного ночного клуба. Олесю вежливо пригласили составить компанию, и она так же вежливо отказалась. И сразу после семинара поехала на Красную площадь. На следующий день – в Сокольники. А на третий день ей стало скучно. Странно, вот по Питеру она могла бродить бесконечно, в любую погоду, в слякоть и в мороз. А в Москве это почему-то не срабатывало. Через час ходьбы по чужим улицам у нее начинался приступ агорафобии.

На четвертый день она позвонила редактору Снежане. Просто для того, чтобы не обижать Марину. Ведь их дружба в последние годы и так уже висит на волоске.

Снежана слова выговаривала с такой скоростью, как будто косила врагов из пулемета:

– Что? Говорите! Какая Марина? Нет, не припоминаю. Из Питера? Насчет участия в шоу? А, да-да. Смотрю график. У вас есть какая-то интересная история?

– Не-ет! – перепугалась Олеся.

– Желаете записаться на кастинг? – торопила ее беспокойная Снежана.

– Зачем?

– Ну, чтобы озвучить уже написанную историю. Сколько вам лет?

– В районе тридцати, – дала Олеся весьма уклончивый ответ.

– На этой неделе ничего обещать не могу. Женщины вашего возраста очень активно желают сниматься в ток-шоу.

Последняя фраза оскорбила Олесю до глубины души. Она тотчас же попыталась дистанцироваться от несчастных, рвущихся на шоу женщин.

– Ждать я не могу, у меня командировка заканчивается, – проговорила она отстраненным голосом. – А побывать на передаче я хотела по работе.

Соврав, Олеся слегка запаниковала: а вдруг Снежана спросит, где она работает? Но редакторша ни о чем не спросила, лишь произнесла голосом таким усталым, будто был поздний вечер, а не самое начало дня:

– Ну, в таком случае могу вас записать на завтра на «Частную жизнь». Тема уже задана, и герои набраны. Вы придете и сядете в зале. Если у вас будет какое-нибудь интересное замечание или история по теме, вы сможете обратиться к специальным людям, которые будут находиться в зале. Или даже к самим ведущим. Постарайтесь быть в студии не позднее девяти утра. Все, до свидания, удачи!

Собственно, этим можно было и ограничиться. Лекции канадского профессора уже закончились, а на утренние часы следующего дня был назначен обмен опытом. И Олеся сама не поняла, в какой момент она решила оставить свой опыт при себе, семинар банально прогулять и оказаться вместо него в переполненном зале в телецентре «Останкино». От волнения и недосыпа ее здорово потряхивало. Олеся сцепляла руки в замок и твердила самой себе, как нерадивой ученице: «Под лежачий камень вода не течет – это истина. Какие удивительные истории начались именно с того, что человек решился и куда-то пошел. А я так нуждаюсь сейчас в какой-нибудь удивительной истории…»

По залу ходили люди с пачками листов в руках, бесцеремонно хватали прибывающих за руки, рассаживали, давали указания. Олесю несколько раз пересаживали. Сперва засунули в самый последний ряд, потом почему-то перевели в первый. Съемка долго не начиналась. Ведущие четыре раза выходили на сцену, и всякий раз что-то было не так, и они с непроницаемыми лицами вновь надолго исчезали. Олеся с тоской подумала, что эта неразбериха может длиться часами. А на улице – свежо и ясно, там зарождается весна, и ее дыхание изредка, налетами, но чувствуется в дуновении пока еще ледяного ветра.

Наконец все как-то наладилось, завертелось. Но Олеся уже выпала из темы, перегорела, и лишь машинально соединяла ладони, когда по специальному сигналу к месту и не к месту взрывался хлопками зал. Потом, примерно к середине записи, она собралась, прислушалась, – и оказалось, что весь зал с серьезными лицами решает вопрос, есть ли ум у женщины. Через минуту Олесю затошнило от происходящего. На сцене какой-то шпендик, по виду типичный неудачник, с понтом доказывал, что женщина неумна по определению. Его оппонентами выступали несколько женщин, рассказывающих о своих успехах в искусстве или в бизнесе. Но шпендик не терялся, любой рассказ немедленно перебивал вопросом:

– А вы сами-то замужем или как?

И если женщина оказывалась одинокой, торжествующе орал в зал:

– Ну и о чем тут еще говорить?!

«Зачем я пришла? – терзала себя вопросом Олеся. – Боже, как стыдно! Еще покажут на экране мое лицо, и потом меня станут связывать с этим отвратительным фарсом».

И она завертела головой, прикидывая, как незаметно выскользнуть из зала. По удаче, сидела она почти в самом проходе, путь был свободен. Неудобно вскакивать у всех на виду, но могут же у нее быть особые обстоятельства? Олеся уже оторвалась от сидения и вдруг, к ужасу своему, услышала прямо над головой голос ведущего:

– Вот вам явно не терпится что-то сказать!

И шашка микрофона оказалась у нее прямо под носом. Олеся смутилась, налилась краской и проскрипела чужим, неузнаваемым голосом:

– То, о чем говорится в этом зале, – это просто какое-то средневековье. Глупо и гнусно.

– Да? – удивился ведущий и сфокусировал на Олесе заинтригованный взгляд. – И в чем же глупость и, как вы утверждаете, гну-усность? – Последнее слово он почти пропел трагическим баритоном.

А Олеся, сообразив, что надо как-то выкручиваться, бросилась на защиту своих позиций:

– У вас нет объективных критериев, если они вообще возможны в этом вопросе. Разговор идет на уровне: мне с ней неинтересно разговаривать, поэтому все бабы – дуры. Но ведь это еще Высоцкий написал:

– Я согласен с уважаемым Владимиром Семеновичем! – не разобравшись, воскликнул шпендик. – Получается, мужчина всю жизнь вынужден находиться перед дилеммой: с женщиной он вынужден быть по зову, так сказать, природы, в то время как ему намного интереснее с себе подобными.

Олеся же, нимало не обращая на него внимания, закончила цитировать:

– Я понял, – сказал ведущий. – Вы здесь представляете фиминистский взгляд на мужчин как на существ ничтожных и порочных.

– Да боже меня упаси утверждать такое! – от всей души заверила его Олеся. Ведущий все-таки казался ей человеком солидным и неглупым. – Я просто хотела сказать, что у мужчин и женщин разные сферы интересов. Даже разный язык. Только любовь совершает чудо, давая влюбленным возможность говорить на одном языке.

– И конечно, с такими взглядами, дамочка, вы катастрофически не замужем? – заорал со сцены шпендик.

– Ошибаетесь, – улыбаясь и глядя противному типу прямо в глаза, отчеканила Олеся. – Я замужем. И я счастлива, что мой супруг никогда не стал бы болтать со сцены подобный бред.

Сказав это, она гордо выпрямила спину, сжала руки на груди и до объявления перерыва ни на что больше не реагировала и на сцену не смотрела. Уходить из зала она не стала – это выглядело бы бесславным бегством. Зато, едва объявили перерыв, тут же бросилась искать выход из телестудии. И немедленно заблудилась в бесконечных коридорах и переходах. Вокруг были люди, но Олеся проносилась мимо них кавалерийским шагом. Она была слишком раздражена произошедшим в студии, чтобы вступать в разговоры. Да и у проходивших мимо нее на лицах словно была вывешена табличка: «Занят, не подходить!»

«Дай бог, чтобы эту сцену вырезали к чертовой бабушке, – непрерывно прокручивалось в ее голове. – А то ведь предстану перед всей страной этакой идиоткой! Родители, кажется, смотрят «Частную жизнь». Они умрут со стыда, если увидят меня в зале. Черт, что же я раньше об этом не подумала?! Да еще на всю страну заявила себя замужней!»

– Олеся! – окликнул ее откуда-то сбоку до боли знакомый голос. Она дернулась и застыла на месте, как взнузданная на бегу лошадь.

Мужчина стоял, наполовину скрытый дверью одной из многочисленных комнат, и, вытянув шею, разглядывал ее во все глаза. Невысокого роста, по-спортивному стройный, субтильный, он даже ногу вторую не поставил на пол, как будто сыграл партию в «Море волнуется» и теперь ждал решения ведущего. Губы по-детски округлились, как будто он готовился снова произнести ее имя. Олесе захотелось упасть в обморок. Она понимала, что происходит нечто необыкновенное и не имеющее никакого реального объяснения. Словно, заплутав в коридорах этого дворца иллюзий, вдруг попала в сказку. Но кажется, даже в сказках такого не случается.

А мужчина выпустил из рук дверь, вяло хлопнувшую о косяк, сделал шаг в сторону Олеси и слегка прищурился.

– Узнаешь меня? – спросил он уже с нотками недоверия, смущенный ее молчанием и неподвижностью.

О, конечно, Олеся его узнала. Узнала своего Гамлета, своего Дон Кихота, своего несчастного солдатика, потерявшего в горниле отечественной войны святую веру в правое дело. И, заметив нетерпение в его широко распахнутых серых глазах, кивнув, пробормотала:

– Узнаю.

Он уже стоял рядом, рассматривал ее с жадным интересом. Олеся втянула живот и почувствовала, как горячая волна заливает ее лицо.

– Ты что, москвичка? – спросил он каким-то странным голосом, как будто обижался на нее за что-то.

– Нет, ленинградка, – ответила она, не замечая, что называет свой город так, как назывался он в пору ее детства. – В командировку сюда приехала.

– У тебя работа связана с телевидением? – Пальцем правой руки он описал просторный круг.

– Нет, – пробормотала Олеся и покраснела еще больше – если, конечно, такое было возможно. – Просто заглянула на одно ток-шоу. Подружка… попросила.

– А я был на записи утреннего эфира, – сообщил мужчина и вдруг улыбнулся своей неповторимой, на всю страну знаменитой улыбкой. – Потом встретил товарища, и мы с ним крепко заболтались. В какой-то момент глянул на часы, спохватился, бросился бежать – и вдруг ты.

Олеся молчала, не делая даже попытки поучаствовать в разговоре. Еще несколько секунд – и волшебная сказка закончится сама собой. Зачем же своими репликами торопить конец? Ясно, что он перепутал ее с другой женщиной, которую, подумать только, тоже зовут Олесей.

– Ты помнишь нашу «Радугу»? – вдруг спросил Он.

Олеся встрепенулась, разлепила пересохшие губы и хрипло спросила:

– Лагерь?

– Ага. – Он радостно закивал, зачесанные назад волосы сперва встали дыбом, а потом упали на лицо, потешно закрыв ему правый глаз.

– Помню, – ответила Олеся почти машинально, любуясь этой веселой прядью и пытаясь навсегда запечатлеть ее в своем сердце.

Удивительное дело, но лагерь она и впрямь помнила. Даже много лучше помнила, чем последнее десятилетие своей жизни. В лагере она пережила первую любовь. Жаль только, что не одна пережила, а со всем девчачьим коллективом за компанию. Ошеломительно красивого парня, гитариста и драчуна, определили в их среднюю группу, хотя по возрасту он явно относился к старшим. Кажется, в старшей группе закончились места. А он бурно бастовал, попав к «малявкам». Боролся за свой перевод, даже когда осознал, каким буйным спросом пользуется у женской половины отряда. Честно говоря, от этого девчоночьего интереса он и пытался смыться в первую очередь. Не нравились ему «малявки»! Олеся до сих пор помнит имя этого парня и помнит поименно всех своих соперниц. А вот имена и лица живших за стенкой других мальчишек напрочь забыла.

И вдруг шальная мысль пронзила ее несколько помутненный рассудок. А вдруг среди безликой массы тех самых, толком не замеченных мальчишек был Он? Ведь они ровесники, она давным-давно выяснила это из газетных публикаций. А мальчишек было так много, безликих, мелких, приставучих, вечно пытающихся на дискотеках вытащить ее на танец, а наутро в столовой облить компотом. Постоянно получающих отлуп, а порой даже хорошую трепку. А вдруг Он был среди них?

– А когда ты первого сентября появилась на пороге нашего класса, я просто глазам своим не поверил…

Слабенькая надежда скончалась на месте. Нет, Олеся никогда не меняла школу и никак не могла появиться на пороге Его класса. Господи, какая же она дура! Он родом из Воронежа, об этом она тоже сто раз читала. Просто где-то под Воронежем тоже был пионерский лагерь «Радуга» и была другая девочка по имени Олеся, возможно чем-то похожая на нее.

– Слушай, ты ведь не торопишься? – спросил Он.

Она помотала головой. Время умерло, перестало существовать, и вопрос Его был начисто лишен всякого смысла.

– Здесь прямо в телецентре есть одна кафешка, – негромко продолжил Он и заглянул ей в лицо. А потом она почувствовала легкое пожатие его пальцев на своем запястье. – Там спокойно, можно немного поболтать. Пойдем?

– Да, – ответила она и пошла за Ним следом.

Кафешка оказалась совсем крохотной, просто комнатка с несколькими столами, спрятанная в веренице коридоров. Здесь все были «только свои». Краем глаза Олеся успела заметить несколько давно примелькавшихся с экранов лиц. Официант, грудастый мужчина с хвостом тонких обесцвеченных волос, при виде нового посетителя не понесся ему навстречу, а со значительным лицом нырнул за прилавок. Через секунду появился вновь, неся на вытянутой руке поднос с кофейником. И, устанавливая его на столике, спросил негромко и значительно:

– Может, дама желает пирожное?

Но Олеся смотрела мимо официанта. Кажется, Он что-то заказал для нее, потому что официант вновь исчез. А Он посмотрел внимательно на ее красное перепуганное лицо и спросил совсем тихо, таким голосом, словно извинялся за что-то:

– А ведь ты не узнала меня, правда?

Олеся поняла, что все кончено. Он ее разоблачил. Она до боли закусила губу и кивнула.

– Я так и понял, – произнес Он. – Я Женя Дорохов, мы с тобой учились вместе в восьмом классе.

– В Воронеже? – пискнула она.

– Точно! У тебя, наверно, от постоянных переездов все школьные годы перемешались в голове.