- -
- 100%
- +
Снег не умеет торопиться.
Он вообще ничего не умеет — кроме одного: падать. Но делает это с таким достоинством, с такой неспешной, молчаливой серьёзностью, будто каждая снежинка несёт на себе персональное поручение и боится его расплескать. За окном Машиной комнаты снег шёл уже третий час — ровно, густо, без ветра, — и фонарь во дворе, обычно резкий и жёлтый, стал мягким, размытым, укутанным в сияющую пелену, как леденец в обёртке. Двор исчез. Детская площадка тоже пропала. Мир за стеклом превратился в тёплое молоко, в котором медленно тонул фонарь, — и было в этом что-то снотворное, убаюкивающее, такое, от чего хотелось закрыть учебник, лечь на диван и тоже — медленно, бесшумно, с достоинством — уснуть.
Маша не спала. Она делала доклад.
На столе перед ней лежал учебник истории — раскрытый на развороте, который она видела столько раз, что уже не различала. Слева — текст, набранный тем особенным школьным шрифтом, что создан, чтобы глаз скользил, не цепляясь ни за одно слово. Справа — репродукция. Три всадника, в шлемах, с оружием, на фоне холмов и облаков. «В. М. Васнецов. Богатыри. 1898 г.» — гласила подпись. Маша скользнула по ней взглядом — привычно, автоматически, как скользят по обоям, — и повернулась к ноутбуку.
Экран светился мягким голубоватым светом. В строке ввода мигал курсор — терпеливо, ритмично, как метроном.
Маша набрала: «Опиши картину Васнецова „Богатыри" для школьного доклада, 7 класс».
Алиса ответила через четыре секунды.
Маша знала, что ровно через четыре, потому что машинально считала — как считают капли из крана, когда больше нечем заняться. Раз. Два. Три. Четыре. Текст появился целиком — ровный, аккуратный, с абзацами, вступлением и выводом.
«На картине В. М. Васнецова „Богатыри" изображены три былинных защитника земли русской: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович. Центральное место занимает Илья Муромец — он олицетворяет силу и мудрость русского народа. Его взгляд направлен вдаль, рука приложена ко лбу — он зорко всматривается в степные просторы, охраняя рубежи родной земли...»
И так далее. Идеально. Без единой ошибки. Без единой мысли.
Маша выделила текст, нажала «скопировать» и потянулась к чашке. Чай остыл — она это поняла по керамике: горячая чашка греет пальцы, тёплая — терпит прикосновение, а эта была уже прохладной, безразличной, как учебник, доклад, весь этот вечер, в котором не происходило ровным счётом ничего.
Кроме снега.
И ещё собаки.
Собака лежала на ковре у батареи — свернувшись в тугой рыжий бублик, уткнув нос в собственный хвост, — и была самым неподвижным предметом в комнате. Рыжая шерсть поднималась и опускалась — медленно, ровно, — и Маша давно перестала обращать на это внимание, как перестают обращать внимание на тиканье часов. Корги спал. Корги всегда спал, когда она делала уроки, — с тем самозабвенным, абсолютным, почти оскорбительным блаженством, на которое способны только собаки и люди, которым завтра не сдавать доклад.
Маша вставила скопированный текст в документ. Перечитала первую строчку. «Три былинных защитника земли русской». Хорошо. Нормально. Пойдёт.
— Готово, — сказала Маша вслух.
— Четыре секунды, — отозвался корги от батареи, не открывая глаз. — На вопрос, над которым люди думали сто лет. Ты даже не заметила, что не поняла, о чём спросила.
— Я поняла, — Маша откинулась на стуле. — Три богатыря, защитники, земля русская. Чего тут понимать.
— Прочитай вслух. Первое предложение. То, что она написала.
Маша вздохнула — но прочитала:
— «На картине В. М. Васнецова „Богатыри" изображены три былинных защитника земли русской».
Она посмотрела на корги. Корги молчал. Одно ухо стояло торчком, второе лежало — и в этой асимметрии было что-то, похожее на поднятую бровь.
— Ну и что? — бросила Маша.
— «Защитника», — повторил корги. Он наконец открыл глаза и сел — медленно, с тем кряхтением, которое у собак заменяет вздох. — Скажи мне, Маш. Вот у тебя на этаже живёт Анатолий Петрович. Третья квартира, с собачкой.
— Ну.
— Анатолий Петрович каждое утро сидит на лавке у подъезда. Зимой, летом, в дождь. Сидит и смотрит, кто входит. Если входит жилец — кивает. Если входит чужой — спрашивает: «Вы к кому?» Верно?
— Ну верно, — Маша не понимала, к чему он ведёт, но с корги было проще соглашаться, чем спорить. Проверено.
— Жильцы его как называют?
— Ну... — Маша подумала. — Ну, «наш дед», типа, следит за порядком.
— Угу. А курьер, которого он вчера двадцать минут не пускал, пока тот не показал накладную, — курьер его как назвал?
— Я слышала, — Маша хмыкнула. — Он не очень вежливо назвал.
— Вот именно, — корги положил морду на лапы. — Один и тот же человек. Одна и та же лавка. Одно и то же занятие — сидит и не пускает. Для своих — защитник. Для чужих — я повторять не буду, ты сама слышала. А теперь посмотри на картинку в учебнике и скажи мне: почему Алиса так уверена, что эти трое — защитники?
Маша посмотрела на разворот. Три всадника. Кони. Степь. Холмы. Илья Муромец в центре, рука у лба, смотрит вдаль. Она видела эту картинку тысячу раз — на обложках, на стенах в школе, на кружке у бабушки, — и ни разу по-настоящему не смотрела.
— Ну потому что они... — она замялась. — Ну, потому что это богатыри. Они защищают.
— Кого?
— Ну... русскую землю.
— От кого?
— От врагов. От... — Маша неопределённо махнула рукой. — От всяких.
— Угу, — хмыкнул корги. — «От всяких». Хороший ответ. Точный. Алиса бы одобрила. А теперь закрой ноутбук и посмотри на картину по-настоящему. Не на картинку — на картину. Что они делают?
Маша закрыла ноутбук — почти машинально, как закрывают дверь, когда в комнату задувает сквозняк. Экран погас. Голубоватый свет исчез, и комната стала теплее — на полтона, на полградуса, — как будто лампа на столе вздохнула с облегчением.
Маша подтянула к себе учебник.
Посмотрела.
То есть — она попыталась. Но смотреть на картинку, которую видел тысячу раз, — это как слушать слово, которое повторили двадцать раз подряд: оно теряет смысл, превращается в звук, в набор пятен, в обои. Три мужика на конях. Один большой, два поменьше. Небо, трава, камни. Что тут смотреть?
— Я не понимаю, что ты от меня хочешь, — вздохнула Маша.
— Я хочу, чтобы ты посмотрела, куда он смотрит, — корги кивнул на учебник. — Вот этот, центральный. Что он делает?
— Илья Муромец, — отозвалась Маша, слегка обиженная тем, что он говорит «этот, центральный», как будто она не знает. — Он смотрит вдаль. Рука у лба. Высматривает врагов.
— Может быть, — протянул корги. — А может, высматривает, кто едет. Ты когда-нибудь видела гаишников на трассе? Стоят у дороги, смотрят из-под козырька. Вот этот жест, — он поднял лапу к морде, изображая козырёк, и получилось настолько нелепо, что Маша фыркнула. — Не смейся. Тот же жест. Рука у лба, взгляд вдаль. Вопрос только — что он высматривает. Врага, чтобы защитить? Или обоз, чтобы проверить?
— Ну это же богатыри, — возразила Маша. — Они не таможенники.
— А откуда ты знаешь?
Маша открыла рот. Закрыла. Посмотрела на картинку. Посмотрела на корги. Корги смотрел на неё тем особенным взглядом, которым он смотрел, когда знал, что ответа у неё нет, и ждал, пока она это тоже поймёт.
— Потому что... — Маша замялась. — Потому что все так говорят.
— Кто — все?
— Ну... учебник. И Алиса. И вообще.
— Угу, — корги положил голову набок. Уши — оба — встали торчком, и на секунду он стал похож не на профессора, а на лисёнка, который услышал мышь под снегом. — «И вообще». Хороший источник. Надёжный. А теперь я скажу тебе одну вещь, и ты мне скажешь, меняет она что-нибудь или нет.
Он помолчал. Одна секунда. Две. За окном снег всё шёл — тихий, густой, равнодушный ко всему, что происходило в этой комнате.
— Этой картине сто двадцать восемь лет.
Маша ждала чего-то другого. Чего-то большого. А получила число.
— Ну и?
— Васнецов её закончил в тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Знаешь, что уже существовало в тысяча восемьсот девяносто восьмом? Телефон. Кино. Рентген. Через пять лет братья Райт полетят на аэроплане. А Васнецов в это время рисует трёх мужчин на конях и выдаёт их за Древнюю Русь.
Корги встал. Подошёл к столу — невысокий, рыжий.
— Былины, по которым он их рисовал, — они когда записаны, как ты думаешь? При Илье Муромце? При князе Владимире?
— Ну... наверное, давно?
— Примерно тогда же. Девятнадцатый век. Собиратели ездили по русскому Северу и записывали то, что бабушки пели внукам. Песни. Устные. Которые менялись с каждым пересказом, как сломанный телефон, только в масштабе веков. А потом пришёл Васнецов, прочитал эти записи — свежие, Маш, ещё типографской краской пахнущие, — и нарисовал вот это, — лапа ткнула в страницу. — И все решили, что так оно и было. Что вот так они и выглядели. Что вот так они и стояли — втроём, на холме, красивые, с мечами. И теперь ты открываешь учебник — и видишь это — и думаешь, что смотришь в окно в двенадцатый век. А ты смотришь на картинку, которую нарисовал человек, живший ближе к твоему смартфону, чем к этим троим. Он их никогда не видел. Никто их никогда не видел. Он их — придумал.
— Подожди, — Маша нахмурилась. Что-то царапнуло — не мысль ещё, а тень мысли, контур. — Но они же были? Илья Муромец — он же настоящий? Мощи в Киево-Печерской лавре и всё такое?
— Может, были, — корги убрал лапу с учебника, сел, почесался. — Может, был человек. Или несколько. Или ни одного. Но вот эти трое, на этой картине, в этих доспехах, с этими лицами — этих троих точно не было. Их сделали. Собрали, как твой доклад — из кусочков, из пересказов, из чужих песен. И теперь они стоят в Третьяковке, огромные, два на три метра, и каждый, кто входит в зал, думает одно и то же: вот они, наши, защитники.
Он произнёс «наши, защитники» мягко, без иронии — и Маша вдруг почувствовала что-то странное. Не обиду, нет. Что-то другое. Как будто ей показали изнанку любимой куртки — и изнанка оказалась не грязной, не уродливой, просто другой. Незнакомой. С торчащими нитками и необработанными швами.
— Ладно, — проговорила она медленно. — Допустим, картина новая. И былины записали недавно. Но ведь кто-то стоял на заставах. Кто-то же охранял... — она запнулась, подбирая слово, — ...дороги. Границы. Что-то.
Корги посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, чего Маша раньше не замечала. Не насмешка. Не одобрение. Что-то тёплое, быстрое, как искра, — и погасло.
— Дороги, — повторил он. — Вот. Ты сказала правильное слово. Какие дороги были в двенадцатом веке, Маш?
— Ну... — Маша неуверенно пожала плечами. — Обычные? Из города в город?
— Тропки, — отозвался корги. — Грязь. Глина. Через лес, если повезёт — верхом. А зимой — по замёрзшим болотам, если знаешь куда. Нет, Маш. Не было дорог. Были реки.
Он произнёс это так, как говорят очевидное — и в очевидном открывается бездна.
— Реки — это и были дороги. Единственные. Летом на лодке, зимой по льду. Всё, что двигалось — люди, товары, деньги, армии, новости, — всё двигалось по воде. Города стояли не где попало, а на реках, на перекрёстках, на слияниях. Смоленск — на Днепре. Новгород — на Волхове. И вот те трое, — он кивнул на учебник, — если они вообще существовали, они стояли не «на заставе в чистом поле», как рисует Васнецов. Они стояли у реки. У места, где река делает что-то неудобное — поворачивает, мелеет, уходит в пороги. Где лодку нужно тащить посуху. Где ты застреваешь. Где ты — беспомощен.
Он замолчал.
За окном фонарь мигнул — один раз, коротко, — и снег в его свете на секунду превратился из белого в золотой, а потом обратно. Батарея щёлкнула. Чай на столе стоял окончательно забытый.
Маша смотрела на картину. На трёх всадников. На руку Ильи у лба. На степь за их спинами, которая больше не выглядела как «рубежи родной земли», а выглядела как — что? Как обочина. Как место у дороги, где кто-то сидит и смотрит, кто едет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.