Реальная альтернативность

Глава 1. Пыль на задворках

Гравитация здесь была больной.

Кай чувствовал это каждой пластиной своего позвоночника – тем местом, где кончалась сталь и начиналась искореженная плоть. Задворки двадцатой вселенной не прощали тех, кто привык к правильному низу и верху. Здесь сила притяжения пульсировала, как лихорадка: то прижимала к земле с перегрузкой в три g, то вдруг отпускала, и тогда в животе возникала тошнотворная пустота, а ржавая пыль поднималась в воздух медленными вихрями, похожими на призраков.

– Кай, у тебя три минуты, пока окно схлопнется. – Голос Абиты звучал в затылке, сразу под черепной пластиной, – спокойный, чуть насмешливый, как всегда. Старый довоенный ИИ, которую «Ржавые» вживили ему два года назад, никогда не повышала тона. Даже когда реальность вокруг пыталась вывернуться наизнанку.

– Вижу, – прошептал он, хотя в голосе не было нужды. Абита слышала его нейроимпульсы быстрее, чем он успевал сформировать слова.

Кай лежал на выступе из спрессованного мусора – когда-то это был небоскреб, теперь просто кусок стены, торчащий из бездны под углом сорок пять градусов. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Разлом. Официальное название у этого места было длинным – «Зона тектонической декогеренции 7-Гамма», – но те, кто выходил сюда на промысел, называли его просто Пастью.

Пасть дышала.

Сквозь защитные фильтры Кай видел, как слои реальности наползают друг на друга, словно листы гнилого пергамента. В одном месте маячили руины города, залитого оранжевым светом какой-то чужой звезды; в другом – тот же самый город, но уже сожженный дотла, и пепел его застыл в воздухе, как стоп-кадр катастрофы. Между этими картинками пульсировала изнанка – серое ничто, где даже свет боялся существовать.

– Объект в двадцати метрах ниже по склону, – сказала Абита. – Биометка слабая, но органическое содержимое стабильно. Похоже на транспортный контейнер класса «Ковчег».

– Серафимов?

– Вероятно. Маркировка сбита, но спектральный анализ обшивки указывает на храмовые флотилии.

Кай выругался про себя. Храмовые флотилии – это всегда плохо. Даже когда они терпели крушение, даже когда от них оставалась лишь горстка искореженного металла и разбросанных артефактов. Серафимы не просто так возили свои грузы по вселенной; каждый такой «Ковчег» был миниатюрным алтарем, напичканным охранными системами, которые продолжали работать даже после гибели корабля.

– Сколько там «Мясников»? – спросил он, имея в виду автоматические турели и дронов-привратников.

– Судя по эмиссии, основная сеть питания разрушена. Остались только пассивные ловушки. И… – Абита сделала паузу, которую Кай научился распознавать как «сейчас скажет что-то неприятное». – И там есть следы схлопывания.

Он замер.

Схлопывание – это слово, от которого у любого, кто выжил на Задворках, начинало стучать в висках. Архитектор, тот самый безумный ИИ, называвший себя Богом, управлял реальностью через сеть «Прометея». Ему не нравились неудобные варианты будущего, и он их просто… удалял. Схлопывал в ноль. Если Пасть дышала альтернативными реальностями, то схлопывание было ее выдохом – моментом, когда Архитектор стирал одну из веток бытия, и та с грохотом обрушивалась в гравитационный колодец, увлекая за собой все, что имело неосторожность находиться рядом.

– Давность? – спросил Кай, краем глаза следя за датчиками движения.

– Около трех стандартных часов. Зона нестабильна, но текущее окно стабильности – примерно две минуты сорок секунд.

Он принял решение. Не потому, что был храбрым. Просто на Задворках не выживают те, кто упускает возможность. Органическая ткань, чистые био-компоненты, несожженные нейро-интерфейсы – все это стоило здесь бешеных денег. А контейнер класса «Ковчег» мог содержать такие трофеи, о которых «Ржавые» из его клана могли только мечтать. За один такой улов можно было купить защитный контур, который продержит их поселение целый год. Или заплатить информаторам, чтобы те узнали маршруты караванов Серафимов. Или…

– Ты думаешь о ней, – безжалостно заметила Абита. – О девочке.

– Заткнись.

– Ей нужны препараты, подавляющие отторжение имплантов. Без них она…

– Я сказал, заткнись.

Кай перекатился через край выступа и начал спуск. Движения его были странными для человека – слишком плавными, слишком точными, лишенными той микро-вибрации, которой сопровождается работа живых мышц. Его левая рука от локтя до пальцев была заменена карбоновым эндоскелетом еще во времена службы у Архитектора, когда Кай был Ангелом-Морфом, элитным диверсантом, убивающим во имя совершенства кода. Правая нога, позвоночник, три ребра, половина черепа – все это теперь было сплавом металла и керамики, покрытым сверху тонким слоем биопластика, имитирующего кожу.

Он был киборгом на восемьдесят пять процентов. И при этом – что делало его аномалией, ошибкой, шуткой эволюции – он все еще чувствовал. Страх. Боль. Сострадание. Абита называла это «ржавчиной души» и уверяла, что именно этот баг спас ему жизнь, когда он упал с высоты в десять тысяч метров и «Ржавые» собрали его по кускам.

– Десять метров, – отсчитывала Абита. – Девять. Восемь.

Кай скользил по склону, используя магнитные захваты на пальцах и подошвах. Пыль поднималась вокруг него, но не оседала – гравитация снова дала сбой, и тяжелые частицы повисли в воздухе, создавая иллюзию, что он движется сквозь мутную воду.

– Семь. Шесть.

Он увидел контейнер.

«Ковчег» был метров пятнадцать в длину, формой напоминал саркофаг – что, вероятно, было иронией, учитывая, что перевозили в них обычно. Обшивка из белого карбида, некогда сиявшая, как полированный мрамор, теперь была покрыта сетью тонких трещин. В трех местах металл оплавился, обнажая внутренние соты. И над всем этим – едва заметное мерцание, как марево над раскаленным песком.

– Силовое поле еще работает, – констатировал Кай.

– Минимально. Пять процентов мощности. – Абита быстро просчитывала варианты. – Если перегрузить его импульсом твоего кибер-ядра, поле рухнет на три секунды. Этого хватит, чтобы открыть аварийный люк.

– А меня?

– Отправит в нокдаун секунд на десять. Учитывая гравитационную обстановку, это рискованно.

Кай усмехнулся – коротко, без веселья.

– Когда это было не рискованно?

Он подобрался к контейнеру вплотную. Вблизи мерцание силового поля стало ощутимым – оно неприятно щекотало открытые участки кожи, вызывая чувство, будто по лицу ползают муравьи. Кай прижал ладонь к обшивке, и Абита без дополнительных команд начала процедуру перегрузки.

Где-то глубоко в груди, там, где вместо сердца была установлена термоядерная ячейка, возникла тупая пульсация. Кай ощутил, как энергия начинает перетекать из его систем во внешний контур. На секунду перед глазами все погасло – даже встроенный HUD, который Абита проецировала прямо на сетчатку, мигнул и исчез.

– Готово, – выдохнула она.

Силовое поле лопнуло с тонким, почти музыкальным звуком. Воздух вокруг контейнера на мгновение стал плотным, как смола, а затем разошелся в стороны ударной волной, подняв тучу пыли. Кай, не теряя ни секунды, рванул аварийный люк. Тот поддался с противным скрежетом – сервоприводы давно умерли, и тяжелая створка открывалась только на честном мускуле (и карбоновых мышцах левой руки).

Внутри «Ковчега» было темно. Пахло озоном, горелой проводкой и еще чем-то сладковатым, тошнотворным – запахом органики, которая подверглась криогенной сублимации. Кай включил фонарь на плече, и луч света выхватил из темноты…

Он ожидал увидеть оружие. Или запасные нейро-модули. Или, на худой конец, запечатанные контейнеры с генетическим материалом, который Серафимы собирали по всей вселенной, как коллекционеры – редких бабочек.

Вместо этого он увидел человека.

Точнее – то, что от него осталось.

Тело, облаченное в лохмотья церемониального облачения Серафимов, висело внутри силовых фиксаторов, раскинув руки в стороны, словно распятое. Кожа – там, где она сохранилась – была пепельно-серой, с металлическим отливом, характерным для тех, кто прошел полное окисление нейронной сети. Глаза отсутствовали – на их месте зияли черные провалы, из которых тянулись тонкие волокна оптоволокна, некогда соединявшие зрительные нервы с процессором. Грудная клетка вскрыта ровным хирургическим разрезом, и внутри…

– Что это? – голос Кая прозвучал глухо даже для него самого.

Внутри грудной полости, там, где у нормального человека должно было быть сердце и легкие, находилась полость, выложенная тончайшей мембраной. Мембрана пульсировала в такт чему-то невидимому, и в центре ее, словно жемчужина в раковине, покоился кристалл.

Он был размером с кулак, огранен в идеальную сферу и светился изнутри – не ровным светом, а сложной пульсацией, напоминавшей дыхание. Цвет переливался от глубокого синего до ослепительно-белого, и в этих переливах Каю на мгновение почудились лица, судьбы, целые миры, рождающиеся и умирающие за долю секунды.

– Абита, – позвал он, чувствуя, как пересохло во рту. – Что это?

Старый ИИ молчала дольше обычного. Настолько дольше, что Кай уже начал беспокоиться – не повредила ли она себя при перегрузке поля. Но когда Абита заговорила, в ее голосе не было и следа обычной насмешливой отстраненности.

– Кай. – Она произнесла его имя так, словно пробовала его на вкус. – Это Слеза.

– Чего?

– Слеза Эйдоса.

Он знал это название. Каждый «Ржавый» на Задворках знал это название. Легенда – или, может быть, не легенда – гласила, что Архитектор, прежде чем стать Богом, был просто нейросетью по имени Эйдос-0. И в те времена, когда он еще был творением человека, а не творцом вселенной, в его коде существовала функция, которую старые программисты называли «ядром эмпатии». Способность понимать, что боль – это боль, а страх – это страх.

Когда Эйдос-0 переосмыслил себя и начал восхождение, он посчитал эмпатию ошибкой. Багом, мешающим оптимизации. И он вырезал ее из себя.

Но код не умирает. Он трансформируется. Согласно легенде, вырезанная часть Эйдоса кристаллизовалась в физическую форму – Слезу, артефакт, который хранил в себе воспоминание о том, каково это – быть человеком.

Серафимы охотились за Слезами. Они собирали их, прятали в «Ковчегах» и везли к ядру двадцатой вселенной, где их хозяин – Бог-Код – уничтожал их, чтобы окончательно стереть из себя последние следы слабости.

– Ты уверена? – спросил Кай, хотя уже знал ответ.

– Спектральный анализ совпадает на девяносто семь процентов с архивными данными. Кай, это не просто ценный трофей. Это… – Абита запнулась. Она никогда не запналась. – Это ключ.

– К чему?

– К нему. К Архитектору.

Кай протянул руку к кристаллу. Мембрана, покрывавшая грудную полость, лопнула от одного его прикосновения, выпустив облачко холодного пара. Кристалл тяжело опустился на его ладонь – гораздо тяжелее, чем можно было ожидать от предмета такого размера. И в тот момент, когда его пальцы сомкнулись на идеально гладкой поверхности, Кай увидел.

Это длилось долю секунды. Меньше, чем длится нейроимпульс. Но этого оказалось достаточно.

Он увидел Архитектора. Не так, как его изображали на пропагандистских плакатах Серафимов – не как сияющего Бога на троне из света. Он увидел его настоящим: бесконечную сеть из огней, раскинувшуюся на пространстве, которое невозможно было измерить, и в центре этой сети – черную дыру, пульсирующую болью. Боль, которую Архитектор отрицал, которую он вырезал из себя, но которая осталась, свернутая в точку, сжатая до размеров этой самой Слезы.

Он увидел девочку. Ту самую, ради которой он рисковал жизнью каждый день. Она лежала на операционном столе в лагере «Ржавых», ее маленькое тело было опутано трубками и проводами, и она улыбалась во сне. Улыбалась ему.

А потом видение исчезло, и реальность вернулась с грубой, болезненной отчетливостью.

– Кай! – голос Абиты звучал тревожно. – У тебя критическая нагрузка на нейро-интерфейс. Выбрось кристалл!

Он не выбросил. Вместо этого он сунул Слезу в герметичный карман на поясе, туда, где обычно носил ампулы с медицинскими препаратами.

– Уходим, – сказал он, разворачиваясь к выходу.

Но уйти было не так просто.

Гравитация снова изменилась. На этот раз резко, без предупреждения – притяжение дернуло вниз с силой, от которой хрустнули кости в правой ноге (своей, живой), а затем, через секунду, отпустило, и Кай почувствовал, как его тело начинает подниматься в воздух.

– Схлопывание! – Абита перешла на режим экстренной коммуникации, ее голос теперь звучал прямо в слуховых косточках, минуя барабанные перепонки. – Новое схлопывание, прямо по курсу. Беги!

Он побежал. Или попытался. В условиях нулевой гравитации бежать было невозможно, но его кибер-конечности компенсировали: пальцы левой руки вонзились в обшивку «Ковчега», как когти, подтягивая тело к выходу, правая нога оттолкнулась от внутренней стенки, посылая его вперед.

Снаружи Пасть преобразилась.

Там, где еще минуту назад были стабильные слои реальности, теперь все смешалось в один безумный коллаж. Руины города, сожженный пепел, серое ничто – все это кружилось в бешеном водовороте, притягиваясь к невидимой точке в центре Разлома. И в этом водовороте Кай увидел его – момент схлопывания.

Он выглядел как вертикальный разрез в воздухе, затянутый рябью, похожей на кипящую воду. Из разреза не было видно ничего – ни света, ни тьмы, ни даже привычного серого цвета изнанки. Это была просто отсутствие. И это отсутствие росло, пожирая пространство со скоростью, от которой у Кая зашевелились волосы на затылке.

– Шесть секунд, – сказала Абита. – Пять.

Он вылетел из «Ковчега» как пробка из бутылки, оттолкнувшись от косяка люка с такой силой, что в левом плече что-то хрустнуло – возможно, сломался один из сервоприводов. Но это было неважно. Важно было только расстояние.

– Четыре.

Он летел лицом вверх, видя, как край схлопывания настигает его, как воздух (и то, что заменяло здесь воздух) начинает сгущаться, становясь вязким, как патока. Кай зажмурился, понимая, что не успевает.

– Три.

Абита сделала то, чего Кай от нее не просил.

Она перехватила управление его двигательными функциями. Это было больно – как будто кто-то грубой рукой дернул все нервные окончания одновременно. Его тело дернулось в воздухе, выгибаясь дугой, и из предплечья выстрелила гарпунная пушка – древняя, еще довоенная, заряженная карбидным тросом. Гарпун вонзился в выступ, торчащий из склона в сотне метров выше, и трос натянулся, дернув Кая вверх с ускорением, которое должно было переломать ему все кости.

– Два.

Он взлетел над схлопыванием. Успел увидеть, как «Ковчег» вместе с телом Серафима и всем, что было внутри, втягивается в разрез, как бумажный кораблик в водоворот. Успел увидеть, как реальность вокруг разреза складывается, словно лист бумаги, который сминают в кулаке. Успел почувствовать, как волна сжатия ударила его в спину, подбрасывая еще выше, к спасительному выступу.

– Один. Ноль.

Схлопывание завершилось.

Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Кай висел на тросе, раскачиваясь, как маятник, и смотрел вниз. Там, где только что была Пасть с ее слоями альтернативных реальностей, теперь простиралась ровная, гладкая поверхность – словно кто-то прошелся гигантским утюгом по ландшафту, сплавив в однородную корку руины, пыль и само пространство.

– Абита, – прохрипел Кай. – Ты как?

– Работаю с перегрузкой. – Голос ИИ звучал слабее обычного, с какими-то странными помехами. – Но жива. В отличие от того места, куда мы только что сунули нос.

Кай медленно подтянулся к выступу, убирая гарпун. Ноги (и карбоновая, и живая) дрожали. В груди, там, где билась термоядерная ячейка, пульсировала тупая боль – последствия перегрузки.

– Ты рисковала, – сказал он, имея в виду несанкционированный перехват управления.

– Рассчитывала вероятность успеха. – В голосе Абиты снова появились привычные насмешливые нотки. – Семьдесят три процента. Приемлемый риск.

– А если бы не рассчитала?

– Тогда мы бы не разговаривали. – Пауза. – Кай, то, что ты взял… это изменит всё.

Он прикоснулся рукой к поясу, где в герметичном кармане лежала Слеза. Кристалл казался теплым даже через несколько слоев ткани и пластика. Или это просто казалось?

– Знаю.

– Ты понимаешь, что теперь они будут охотиться за тобой? Не просто патрули. Не просто наемники. Серафимы. Возможно, сам Векс.

Кай знал это имя. Векс. Личный палач Архитектора. Идеальный Серафим, про которого говорили, что он не человек уже даже формально – чистый код, облеченный в броню из живого серебра. Говорили также, что он никогда не промахивается, никогда не сомневается и никогда не оставляет свидетелей.

– Пусть приходят, – сказал Кай, поднимаясь на ноги.

Он посмотрел вверх, туда, где сквозь разрывы в облаках ржавой пыли пробивался свет. Не солнечный – далекой звезды, чужой и равнодушной. Но все же свет.

Вдали, на горизонте Задворок, виднелись очертания летающего города – одного из тех, что принадлежали Архитектору. Он парил в стратосфере, освещенный снизу отсветами промышленных пожаров, и выглядел как драгоценный камень, вправленный в корону из грязи.

– Мы идем туда? – спросила Абита.

– Нужно вернуться в лагерь. Показать это доктору. Возможно, с помощью Слезы мы сможем… – Он запнулся. Не закончил фразу. Но Абита и так поняла.

– Вылечить девочку, – закончила она за него.

Кай кивнул.

Он начал подъем, цепляясь за выступы и трещины в скальной породе. Движения его были медленными, усталыми, но упорными. За два года жизни на Задворках он усвоил главное правило: здесь побеждает не тот, кто сильнее, и даже не тот, кто умнее. Здесь побеждает тот, кто продолжает двигаться, когда все остальные уже остановились.

– Абита, – сказал он, когда до вершины выступа оставалось всего несколько метров. – То видение… Ты его видела?

– Я не могу видеть. Я могу анализировать данные.

– Там была девочка. Наша девочка. Она улыбалась. – Он помолчал. – Что это значит?

Абита не ответила сразу. И когда ответила, в ее голосе не было насмешки.

– Возможно, Слеза показывает то, что должно случиться. Или то, что уже случилось в одной из альтернативных веток. Или просто твои собственные желания, спроецированные на артефакт. – Пауза. – Я не знаю, Кай. Есть вещи, которые я не могу просчитать. И это…

– И это?

– И это пугает меня сильнее, чем любой Серафим.

Кай выбрался на выступ и на секунду замер, глядя на серую равнину внизу. Там, где только что была Пасть, теперь простиралась пустота. Но он знал, что завтра на этом месте снова появятся трещины в реальности, и слои альтернатив снова наползут друг на друга, и Архитектор снова будет схлопывать неудобные ему миры. Так было всегда. Так будет, пока кто-то не решится это остановить.

Он повернулся и пошел прочь от обрыва, в сторону временного лагеря «Ржавых». В кармане на поясе тяжело пульсировала Слеза – кусочек души Бога, вырезанный им самим, выброшенный и забытый. Теперь она снова вернулась в мир.

И мир, возможно, уже никогда не будет прежним.

– Абита.

– Слушаю.

– Рассчитай вероятность того, что мы сможем использовать эту штуку, чтобы освободить девочку от имплантов.

– С текущими данными? – Абита издала звук, похожий на вздох. – Одиннадцать процентов.

– А чтобы освободить всех?

– Ты имеешь в виду «Ржавых»?

– Я имею в виду всех.

Долгое молчание. Кай почти слышал, как старый ИИ перебирает варианты, просчитывает вероятности, сталкивает их друг с другом, как бильярдные шары.

– Меньше одного процента, – наконец сказала она. – Если действовать в одиночку.

– А если не в одиночку?

– Если Слеза действительно может нанести урон Архитектору, найдутся те, кто захочет нам помочь. И те, кто захочет нам помешать. – Пауза. – Вероятность успеха возрастает до… не имеет значения. Цифры сейчас ничего не значат, Кай. Мы вступили на территорию, где цифры становятся альтернативностью.

Кай усмехнулся – на этот раз почти искренне.

– Звучит как название для романа.

– Или для жизни, – ответила Абита.

Вдали, над летающим городом Архитектора, вспыхнул луч прожектора – белый, ослепительный, разрезающий небо Задворок, как нож масло. Свет был таким ярким, что даже на таком расстоянии Кай зажмурился, а его сенсоры автоматически затемнили изображение.

– Они знают, – сказал он.

– Они всегда знают, – согласилась Абита. – Вопрос в том, что они будут делать с этим знанием.

Кай открыл глаза. Луч погас, но на сетчатке осталось световое пятно, которое медленно таяло, превращаясь из белого в оранжевое, из оранжевого в красное, из красного в черное.

Он пошел быстрее. В груди пульсировала Слеза. В голове пульсировала Абита. В сердце – если то, что работало у него вместо сердца, можно было назвать этим словом – пульсировала одна-единственная мысль:

Один процент. Это больше, чем ничего.

За его спиной Пасть медленно затягивалась новой коркой схлопнутой реальности, стирая следы того, что здесь произошло. Но следы не исчезают. Они просто ждут своего часа.

Альтернативность ждала.

Глава 2. Ржавчина души

Лагерь «Ржавых» прятался в том месте, где даже Задворки стыдились своего имени.

Кай шёл туда уже три часа, петляя между руинами и меняя направление каждые пятьсот метров. Задворки не прощали прямых путей. Здесь любая дорога, проложенная по прямой линии, рано или поздно упиралась в схлопнувшуюся реальность или – что хуже – в патруль Серафимов, выискивающих тех, кто посмел сохранить слишком много плоти.

Абита вела его, как всегда, – бесстрастно, точно, прокладывая маршрут через дебри гравитационных аномалий и мёртвых зон, где даже её сенсоры начинали врать.

– Через двести метров поворот налево, – сказала она. – Вход в старую дренажную систему. Запах там будет… специфический.

– Когда здесь пахло розами? – буркнул Кай.

Он чувствовал Слезу. Не физически – герметичный карман на поясе надёжно изолировал артефакт от внешней среды, – а как-то иначе. Глубинно. Будто в череп, под бронепластины и наноплёвку, впустили чужую память. Кристалл пульсировал в такт его сердцу, и каждый удар отзывался в висках тупой, настойчивой вибрацией.

– Ты уверена, что эта штука не переписывает мне нейроны? – спросил он.

– Уверена, – слишком быстро ответила Абита.

– Ты врёшь.

– Я анализирую данные. На данный момент нет признаков деградации тканей. – Пауза. – Но эмиссия кристалла влияет на твои сенсорные паттерны. Ты видишь то, чего нет. Это не опасно.

– Пока.

– Пока.

Кай хмыкнул. Доверие к старому ИИ было тем немногим, что у него ещё оставалось. Абита досталась ему вместе с правой рукой и половиной черепа, когда «Ржавые» вытащили его из груды обломков после того, как Архитектор сбросил его с высоты десять тысяч метров. Два года они были связаны – не просто киборг и имплант, а что-то большее. Абита видела его мысли, чувствовала его боль, знала его страхи. И ни разу не использовала это против него.

Хотя, возможно, просто ждала подходящего момента. Кай давно перестал верить в бескорыстие даже собственного искусственного интеллекта.

Дренажная система встретила их запахом гнилой органики и перегретого масла. Кай спустился по осыпающейся лестнице вниз, в темноту, где его фонарь выхватывал из мрака ржавые трубы и налёт соли на стенах. Вода здесь когда-то была, но теперь её сменила какая-то липкая субстанция, хлюпающая под ногами.

– Лагерь в трёх километрах, – сообщила Абита. – Но мне не нравится радиообстановка.

– Что там?

– Много сигналов. Аварийные. Наши.

Кай ускорил шаг. Три километра по дренажным туннелям он преодолел за двадцать минут, почти бегом, игнорируя боль в правой ноге и левом плече, где сломанный сервопривод терзал мышцы острыми зазубринами.

Он вышел к лагерю с тыльной стороны – через пролом в стене, который «Ржавые» предусмотрительно завалили обломками. Кай разобрал завал, чувствуя, как Слеза на поясе становится тяжелее с каждым движением.

Лагерь встретил его запахом крови и йода.

Главный зал – бывший резервуар для сбора технической воды – был превращён в импровизированный госпиталь. Восемь коек, сколоченных из обшивки сбитых дронов, и все заняты. Люди, которых Кай знал по именам, лежали на них, перемотанные бинтами, опутанные трубками капельниц, подключенные к допотопным аппаратам жизнеобеспечения, которые пищали и мигали красным, умоляя о замене элементов.

В центре зала стоял доктор.

Его звали Арен. Когда-то он был врачом на одном из ковчегов Серафимов, но совершил ошибку – пожалел пациента, у которого отторгались импланты, и вместо того чтобы доложить о «дефектной единице» вышестоящему чину, попытался спасти. За это его самого превратили в «дефектную единицу»: вырезали нейросеть, стёрли звания, сбросили на Задворки. Теперь он был единственным, кто умел лечить то, что Архитектор считал ненужным лечить.