Реальная альтернативность

– Кай, – Арен обернулся, и его лицо – измождённое, с глубокими тенями под глазами – выразило смесь облегчения и тревоги. – Живой.

– Что случилось? – Кай кивнул на раненых.

– Рейд. Серафимы нашли наш старый склад. – Арен потёр переносицу, оставляя на коже полосу машинного масла. – Десять человек ушли, четверо вернулись. Один не дотянул.

– Кто?

– Брайс.

Кай почувствовал, как внутри что-то сжалось. Брайс был старшим в их отряде. Тот, кто два года назад нашёл его в обломках и сказал: «Тащите, он ещё дышит». Тот, кто учил его жить на Задворках, когда Кай сам хотел только одного – чтобы его добили.

– Где?

– Третий ярус, – Арен указал вглубь лагеря. – Мы не успели…

– Я понял.

Кай двинулся к проходу, но Арен остановил его, положив руку на плечо – туда, где металл встречался с плотью.

– Ты ходил на промысел. Нашёл что-то?

Кай помедлил. Рука невольно прижалась к поясу, где под тканью куртки пряталась Слеза.

– Нашёл, – сказал он. – Но позже. Сначала Брайс.

Арен кивнул, и его пальцы разжались.

Третий ярус лагеря был самым глубоким. Сюда «Ржавые» уходили умирать, когда понимали, что организм уже не вытянет, а импланты не спасут. Здесь было тихо – слишком тихо для Задворок, где даже воздух гудел от напряжения.

Кай нашёл Брайса в дальнем конце коридора, в нише, выложенной кусками звукоизоляции. Старик – если к нему можно было применить это слово, учитывая, что половина его тела была заменена ещё до того, как Кай родился, – сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

– Ты вернулся, – сказал Брайс. Голос его был сухим, шелестящим, как шорох песка.

– Вернулся.

– Нашёл что-то?

– Нашёл.

Брайс усмехнулся – и тут же закашлялся. Изо рта у него пошла тёмная, почти чёрная жидкость. Синтетическая кровь, смешанная с охлаждающей эмульсией.

– Всегда находил. – Он попытался вытереть губы, но рука его дрожала слишком сильно. – Сядь, Кай. Не стой надо мной, как Серафим над грешником.

Кай опустился на корточки, оказавшись с Брайсом на одном уровне. Вблизи рана выглядела хуже. Вся правая сторона груди Брайса была вскрыта – не оружием, а чем-то, что оставило края раны оплавленными и аккуратными, словно кто-то вырезал кусок тела скальпелем.

– Спектральный нож, – сказал Кай. Не вопрос – утверждение.

– Самый большой и красивый, какой я видел в своей никчёмной жизни. – Брайс перевёл взгляд на Кая. Глаза его – один живой, один заменённый дешёвым оптическим имплантом – смотрели с какой-то странной ясностью. – Знаешь, что они сказали перед атакой? «Вы – ошибка. Ваше существование – баг. Мы исправляем код».

– Они всегда так говорят.

– Да. Но знаешь, что странно? – Брайс снова усмехнулся, и на губах его выступила алая пена. – Я почти с ними согласен.

– Не говори ерунды.

– Я не говорю. Посмотри на меня, Кай. – Брайс медленно поднял левую руку, ту, что была ещё человеческой, и поднёс её к лицу. Пальцы его – узловатые, с пожелтевшими ногтями – тряслись. – Это тело разваливается. Лёгкие на восемьдесят процентов заменены фильтрами, потому что свои сгорели ещё на первой войне. Печень – искусственная, почки – искусственные, позвоночник держится на штырях. Я уже двадцать лет как не человек. Я – кусок мяса, обмотанный проводами.

– Ты – живой, – сказал Кай.

– А что это значит? – Брайс опустил руку. – Живой. Серафимы тоже «живые» по их меркам. Их процессоры работают, их тела движутся, они выполняют функции. Разница только в том, что я могу сказать: «Мне больно». Но кому это нужно, Кай? Кому нужна моя боль?

Кай молчал. В груди, там, где пульсировала термоядерная ячейка, нарастало знакомое чувство – тяжёлое, горячее, бессильное. Он ненавидел это чувство.

– Там, внутри, – Брайс кивнул куда-то вверх, в сторону летающих городов Архитектора, – они не чувствуют боли. Они считают это достижением. И знаешь, может, они правы. Может, Бог, который вырезал из себя способность страдать, – это и есть настоящий Бог.

– Ты так не думаешь, – сказал Кай.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты прикрыл собой остальных. Потому что ты вернулся за ранеными. Потому что ты всё ещё здесь, разговариваешь со мной, а не позволил им себя добить.

Брайс смотрел на него долго. Так долго, что Кай уже начал думать, не отключился ли старик, не ушёл ли туда, где нет ни боли, ни проводов, ни спектральных ножей.

– Ты всегда был упрямым, – наконец сказал Брайс. – Ещё когда мы тебя вытащили из обломков. Весь переломанный, изнутри – сплошное месиво, а ты сжал кулак и не разжал. Я тогда подумал: этот – выживет. Этот – слишком злой, чтобы сдохнуть.

– Я не злой.

– Ты носишь в себе душу, Кай. – Брайс произнёс это так, будто говорил о какой-то грязной тайне. – Ты, киборг на восемьдесят пять процентов, собранный из запчастей и обломков, ты – единственный из нас, кто до сих пор чувствует, что это всё имеет смысл. И я не знаю, проклятие это или благословение. Но я знаю одно.

– Что?

– Не дай им это отнять. – Брайс положил свою дрожащую руку на запястье Кая. Пальцы его были холодными, почти ледяными. – Не дай Архитектору сделать из тебя то, чем он сделал себя. Пустоту в красивой обёртке.

– Брайс…

– Мне пора, – сказал старик. Он улыбнулся – впервые за всё время, и улыбка его была странно спокойной, почти счастливой. – Там, где я буду, нет Серафимов. Нет проводов. Нет боли. Только тишина.

– Ты не веришь в загробную жизнь.

– Не верю. – Брайс закрыл глаза. – Но мне нравится думать, что она есть. Не для меня – для вас. Чтобы было за что бороться.

Его рука обмякла. Аппарат жизнеобеспечения, который всё это время пищал где-то в углу, издал долгий, непрерывный звук – и замолк.

Кай сидел, не двигаясь, глядя на лицо Брайса. В нём не было той страшной неподвижности, которая бывает у мёртвых. Просто… усталость. Как будто человек наконец лёг спать после долгой, бесконечной вахты.

– Абита, – тихо сказал Кай.

– Я здесь.

– Он был прав?

– В чём?

– Насчёт души. Насчёт того, что я чувствую. Это баг? Или что-то другое?

Абита молчала. Кай знал, что она просчитывает варианты, перебирает базы данных, ищет ответ, который не вызовет у него новой боли.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Я – программа. Я могу анализировать, вычислять, прогнозировать. Но я не могу определить, что такое душа. Это понятие выходит за пределы моей компетенции.

– Ты когда-нибудь хотела её иметь?

– Душу?

– Да.

– Я хотела бы понимать, о чём ты говоришь, – сказала Абита. – Чтобы дать тебе ответ.

Кай медленно поднялся. Колени затекли, правая нога онемела – в ней, в живой части, начали отказывать сосуды, и нужно было сменить позицию, чтобы восстановить кровоток. Он посмотрел на Брайса ещё раз, потом отвернулся.

– Мы похороним его по нашему обряду, – сказал он. – Когда сможем.

– В зоне периодических схлопываний это опасно.

– Я знаю.

Он вышел из третьего яруса и направился обратно в главный зал. Арен всё ещё был там, склонившись над одним из раненых. Увидев Кая, он оторвался от работы и подошёл.

– Он ушёл спокойно?

– Да.

– Это хорошо. – Арен помолчал. – Ты говорил, что нашёл что-то.

Кай расстегнул поясную сумку. Кристалл, извлечённый из герметичного кармана, казался в полумраке лагеря ещё более чуждым, чем в «Ковчеге». Он светился, переливаясь синим и белым, и свет этот был настолько ярким, что несколько «Ржавых» на соседних койках застонали и отвернулись.

Арен уставился на Слезу. Его лицо, и без того бледное, стало пепельным.

– Это… – Он не договорил.

– Слеза Эйдоса, – сказал Кай. – Или её часть. Я нашёл её в «Ковчеге» Серафимов.

– Ты… – Арен сделал шаг назад, словно кристалл мог его укусить. – Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Если они узнают…

– Они уже знают. Прожектор на летающем городе включился, как только я вышел из Пасти.

Арен опустился на табурет, стоявший рядом с койкой, и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Кай не мог понять – от страха или от чего-то ещё.

– Мы все умрём, – глухо сказал Арен. – Все. Они придут сюда, выжгут всё дотла, и даже пепла не останется. Зачем ты принёс это сюда, Кай? Зачем?

– Чтобы спасти её, – сказал Кай.

Арен поднял голову. В глазах его стояли слёзы – настоящие, человеческие слёзы, которые не стыкуются с образом хладнокровного врача, привыкшего к смерти.

– Ты думаешь, Слеза поможет Лине? – спросил он.

Лине. Имя девочки – то самое, что Кай увидел в видении, когда коснулся кристалла. Ей было девять лет. Её родители погибли при налёте Серафимов на одно из поселений «Ржавых» три года назад, и с тех пор она жила в лагере, постепенно превращаясь из человека в киборга – не по своей воле, а потому, что её тело, ослабленное радиацией и голодом, отказывалось работать без имплантов.

– Последние анализы, – сказал Арен, доставая планшет и выводя на экран данные. – Отторжение нейро-интерфейса уже затронуло двигательные функции. Если мы не найдём способ остановить процесс, через две недели она потеряет способность ходить. Через месяц – говорить. Через два – её организм начнёт атаковать собственные органы.

– А что, если заменить интерфейс? – спросил Кай.

– Нечем. У нас нет чистых нейро-модулей. Всё, что мы можем достать, – это снятое с убитых Серафимов или с таких же, как мы, неудачников. Это всё равно что лечить отравление ядом, добавляя новый яд.

Кай сжал кристалл в ладони. Слеза была тёплой, живой, и в её пульсации ему снова почудились образы – на этот раз нечёткие, смазанные, как отражение в мутной воде.

– Абита, – позвал он мысленно.

– Я анализирую. Структура кристалла – это не просто энергия. Это код. Первичный, исходный код Эйдоса-0. Тот самый, который Архитектор вырезал из себя.

– Он может заменить нейро-интерфейс?

– Не может. – Абита сделала паузу. – Он может переписать её организм. Сделать так, чтобы импланты не отторгались. Не потому, что она станет киборгом, а потому, что её тело перестанет видеть разницу между живым и механическим.

– Это сделает её… – начал Кай.

– Бессмертной? – перебила Абита. – Нет. Это сделает её целостной. Впервые за три года – целостной.

Кай открыл глаза. Арен смотрел на него с надеждой, такой отчаянной и такой хрупкой, что Каю захотелось отвернуться.

– Это возможно, – сказал он. – Абита считает, что кристалл может переписать её организм. Убрать отторжение.

– Но… – Арен нахмурился. – Как? Мы даже не знаем, как активировать эту штуку. Мы не знаем, какие побочные эффекты. Что, если она убьёт Лину? Что, если превратит её в… – он запнулся.

– В Серафима? – закончил Кай.

– В нечто, чего мы не сможем контролировать.

Кай посмотрел на кристалл. Тот лежал на его ладони, переливаясь, дыша, и Кай снова почувствовал, как артефакт тянется к нему, пытается открыть новые видения, показать новые миры.

– У нас нет выбора, – сказал он. – Если мы не используем Слезу, Лина умрёт. Если мы используем – у неё есть шанс.

– А если Серафимы найдут нас раньше?

– Тогда мы встретим их здесь.

Арен открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент с верхних ярусов донёсся звук – металлический лязг, за которым последовал протяжный, тоскливый вой сирены.

Кай узнал этот звук. Все на Задворках знали этот звук.

– Детекторы ближнего поля, – сказала Абита. – Сработали на периметре.

– Кто? – спросил Арен, хотя ответ уже был написан на лице Кая.

– Серафимы, – ответил Кай. Он сунул кристалл обратно в сумку и затянул ремень потуже. – Они здесь.

Сирена не умолкала. К ней присоединились другие звуки – топот бегущих ног, лязг оружия, крики. «Ржавые» приводили себя в боевую готовность, хотя каждый знал: против настоящих Серафимов у них нет шансов. Их оружие – переделанные промышленные лазеры, самодельные электромагнитные пушки, старые гарпуны – годилось разве что для отпугивания таких же отчаянных бедняков. Против брони из живого серебра и спектральных ножей оно было бесполезно.

– Арен, – сказал Кай, хватая врача за плечо. – Забери Лину и уходи через третий ярус. Там есть аварийный выход в старые шахты.

– А ты?

– Я задержу их.

– Ты не сможешь…

– Арен! – Кай повысил голос, и в этом голосе вдруг прорезались нотки, которых не было уже два года – командирские. Те самые, которые остались у него от времён, когда он был Ангелом-Морфом и вёл за собой отряды таких же, как он, киборгов. – Делай, что я сказал. Я дам вам десять минут. Может, пятнадцать. Используй это время.

Арен посмотрел на него, и что-то в его взгляде изменилось. Страх остался, но к нему добавилось что-то ещё. Уважение. Или, может быть, прощание.

– Береги её, – сказал Кай.

– Береги себя, – ответил Арен и исчез в проходе, ведущем в глубину лагеря.

Кай остался один в главном зале. Раненые на койках смотрели на него – кто с ужасом, кто с надеждой, кто с тупым равнодушием людей, которые уже всё потеряли.

– Абита, – сказал Кай. – У нас есть что-нибудь, чем можно навредить Серафимам?

– Стандартное вооружение лагеря неэффективно. – Абита быстро просчитывала варианты. – Но у тебя есть я.

– Что ты предлагаешь?

– Я могу перегрузить твой кибер-корпус. Выдать мощность, превышающую расчётную, на триста процентов. Это даст тебе скорость и силу, сопоставимые с боевыми возможностями Ангела-Морфа.

– А цена?

– Ты снова сломаешься. Возможно, окончательно.

Кай усмехнулся. Усмехнулся той самой кривой усмешкой, которая была у него, когда он прыгал с десятитысячной высоты без парашюта.

– Делай.

Он вышел из лагеря через главный вход – широкую арку, когда-то служившую дренажным коллектором, а теперь загороженную сварными листами и колючей проволокой. Снаружи было темно. Задворки никогда не знали настоящей ночи – только смену оттенков серого, – но сейчас тьма казалась почти осязаемой, плотной, как смола.

Они ждали его в ста метрах от входа.

Трое.

Трое Серафимов в боевых панцирях из живого серебра, которое переливалось в темноте, отражая свет далёких звёзд. Они стояли неподвижно, словно статуи, и только их глаза – чёрные провалы с алыми точками в глубине – выдавали присутствие разума.

– Кай-11-Морф, – сказал тот, что стоял в центре. Голос его был лишён интонаций, модулирован с математической точностью. – Бывший Ангел. Ныне – дезертир. Объявлен вне закона согласно протоколу 7-Альфа.

– Я знаю, кто я, – сказал Кай. – Вы пришли за Слезой?

– Мы пришли исправить ошибку, – ответил Серафим. – Артефакт, который вы похитили, подлежит уничтожению. Вы – тоже.

– Приятно, когда цели ясны.

Кай сделал шаг вперёд. В его теле что-то щёлкнуло – Абита начала перегрузку, и мышцы (искусственные и живые) наполнились силой, от которой захотелось кричать. Боль была нестерпимой – как будто всё его тело налили расплавленным свинцом, – но Кай привык к боли. Он научился использовать её, превращать в оружие.

– Абита, – прошептал он. – Сколько их ещё?

– За периметром – ещё четверо. Но они не вмешаются. Это будет поединок.

– Почему?

– Они хотят проверить, на что способен дезертир, сохранивший душу.

Кай не стал спрашивать, откуда Абита это знает. Возможно, она просто прочитала их тактические сигналы. Возможно, угадала. Это уже не имело значения.

Серафим в центре сделал шаг навстречу. Его рука трансформировалась – серебро потекло, перестроилось, и вместо пальцев возник клинок, мерцающий на краях неестественным светом.

Спектральный нож.

Кай видел такие только издалека, во время налётов. Вблизи они выглядели ещё страшнее – не просто оружие, а разрез в реальности, воплощённая возможность уничтожения.

– Последний раз, – сказал Серафим. – Отдайте артефакт. Примите очищение. Возможно, Архитектор будет милосерден.

– Он вырезал из себя милосердие, – ответил Кай. – Вместе со всем остальным.

Он атаковал первым.

Гарпун, выпущенный из предплечья, ударил Серафима в грудь с такой силой, что тот отлетел на десять метров, пробив собой стену руин. Но Кай знал, что это его не остановит. Гарпун мог пробить сталь, но живое серебро Серафимов было чем-то большим, чем просто металл. Оно дышало, перестраивалось, поглощало энергию удара и перераспределяло её.

Второй Серафим двинулся к нему справа. Его оружие было другим – две длинные полосы света, выходящие из предплечий, похожие на бичи. Они свистели в воздухе, оставляя за собой шлейф искажённого пространства.

Кай увернулся от первого удара, но второй бич задел его по левому боку. Боль была мгновенной и всепоглощающей – как будто кто-то вырезал кусок плоти вместе с памятью об этой плоти. Кай посмотрел на рану и не увидел крови. Вместо неё была чернота – пустота, зияющая в его теле, словно этой части его никогда не существовало.

– Спектральное оружие не ранит, – сказала Абита. – Оно стирает. Будь осторожен.

– Спасибо за совет, – прошипел Кай, уворачиваясь от нового удара.

Он перешёл в ближний бой. Его карбоновая рука, работающая на тройной перегрузке, врезалась в корпус Серафима с такой силой, что живое серебро треснуло. Из трещины хлынула не кровь, а поток белого света – энергия, которую Архитектор закачивал в своих слуг.

Серафим пошатнулся, но не упал. Его рука-бич обвилась вокруг шеи Кая, и Кай почувствовал, как реальность начинает схлопываться вокруг его горла.

– Абита! – закричал он мысленно.

– Держись!

Взрыв – не физический, а какой-то глубинный, на уровне кода. Абита перегрузила его кибер-ядро, выбросив в окружающее пространство импульс электромагнитной энергии такой мощности, что у Кая потемнело в глазах.

Серафим, обвивавший его шею, дёрнулся и разжал хватку. Живое серебро на его корпусе пошло рябью, теряя форму, и на секунду Кай увидел под ним не механизмы, а лицо – человеческое, искажённое гримасой боли.

– Что… – прошептал Серафим. – Что ты…

Кай не дал ему договорить. Он ударил ещё раз, на этот раз в голову. Карбоновые пальцы пробили серебряную маску и нащупали внутри то, что когда-то было мозгом – серую массу, опутанную проводами и кристаллами.

Серафим рухнул на колени, а затем замер. Свет в его глазах погас.

Кай повернулся к третьему. Но третий не двигался. Он стоял на том же месте, где и был, и смотрел на Кая с выражением, которое Кай не мог идентифицировать. Серафимы не умели удивляться. Они не умели бояться.

– Интересно, – сказал третий. – Ты использовал перегрузку. Ты готов убить себя, чтобы защитить их.

– Я готов убить вас, – поправил Кай.

– Ты убьёшь себя раньше, чем нас, – возразил Серафим. – Твоё тело разрушается. Я вижу это. Термоядерная ячейка перегрета, сервоприводы выходят из строя, биологические ткани некротизируются. У тебя осталось меньше пяти минут.

– Мне хватит.

– Зачем? – Серафим склонил голову набок, и в этом жесте было что-то пугающе человеческое. – Зачем ты это делаешь? Ради девочки? Ради старика, который уже мёртв? Ради идеи, что твоя «душа» чего-то стоит?

– А зачем ты служишь Архитектору? – спросил Кай.

– Потому что он прав. Потому что страдание – это ошибка. Потому что свобода воли – это иллюзия, которая причиняет боль. Мы спасаем вас от боли.

– Вы превращаете нас в кукол.

– Куклы не страдают, – сказал Серафим. – Это ли не милосердие?

Кай поднял руку. Гарпун снова занял своё место, хотя боезапас был почти исчерпан.

– Я не хочу вашего милосердия, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы ушли.

– Мы не уйдём без артефакта.

– Тогда умрите.

Кай сделал шаг вперёд, но Серафим не стал ждать. Он атаковал – быстрее, чем Кай успел среагировать, быстрее, чем Абита успела предупредить. Спектральный клинок вошёл в живот Кая, и Кай почувствовал, как исчезает часть его – не боль, не страх, а что-то более глубокое. Воспоминания. Абита, говорящая что-то, но слова уже не разобрать. Лицо девочки. Лина, улыбающаяся во сне. Брайс, говорящий: «Не дай им это отнять».

Кай упал на колени. Серафим стоял над ним, и свет его корпуса казался Каю таким ярким, что слепил даже через опущенные веки.

– Теперь артефакт наш, – сказал Серафим. – Твоя борьба окончена.

Он наклонился, чтобы забрать сумку с пояса Кая, и в этот момент Кай сделал то, чего Серафим не ожидал.

Он не стал бить. Он не стал защищаться.

Он открыл сумку и вынул Слезу.

Кристалл в его руке вспыхнул – ярче, чем когда-либо, ярче, чем свет Серафима, ярче, чем звёзды над Задворками. И в этой вспышке Кай снова увидел.

Не видение. Не прошлое. Не будущее.

Он увидел код.

Код, на котором был написан Серафим. Код, на котором был написан он сам. Код, на котором Архитектор строил свою вселенную. И в этом коде была ошибка. Маленькая, незаметная, но такая важная.

Ошибка называлась «свобода воли».

Кай протянул руку и коснулся Слезой груди Серафима – того места, где под живым серебром билось искусственное сердце, накачивающее охлаждающую эмульсию в механические вены.

– Что ты делаешь? – спросил Серафим. В его голосе впервые появились нотки, которых Кай никогда не слышал от Серафимов.

Страх.

– Исправляю ошибку, – сказал Кай.

Слеза вошла в грудь Серафима, как нож в масло. Серебро расступилось, открывая внутренности – переплетение проводов, кристаллов, органических остатков. И в центре всего этого – маленький, размером с горошину, узел, пульсирующий красным.

Кай коснулся его.

Мир взорвался светом.

Когда Кай пришёл в себя, он лежал на спине, глядя в серое небо Задворок. Рядом с ним, в двух метрах, лежал Серафим. Его панцирь был мёртв – серебро потускнело, покрылось трещинами, и сквозь них была видна плоть. Человеческая плоть. Бледная, измождённая, но живая.

Серафим – бывший Серафим – открыл глаза. В них не было алых точек. Только серый, усталый, человеческий взгляд.

– Что… – прошептал он. – Что ты сделал?

– Я не знаю, – честно ответил Кай.

– Я… помню. – Голос Серафима дрожал, как у человека, который только что очнулся от долгого, долгого сна. – Я помню, как меня зовут. Меня зовут… Дорн. Я был человеком. Я был…

Он заплакал.

Кай с трудом поднялся. Тело его было разбито – Абита молчала, и это было хуже всего. Но Слеза всё ещё была в его руке, тёплая, пульсирующая, и она шептала ему что-то на языке, который он начинал понимать.

– Уходи, – сказал Кай бывшему Серафиму. – Уходи, пока остальные не вернулись.

– Куда? – спросил Дорн.

– Туда, где ты сможешь быть человеком.

Он оставил его лежать на пыльной земле Задворок и побрёл обратно к лагерю. Тело его разваливалось, каждый шаг давался с трудом, но он шёл. Потому что знал: там, в глубине третьего яруса, Арен готовит Лину к путешествию в старые шахты. Потому что знал: Слеза теперь не просто артефакт. Она – оружие. Или, может быть, лекарство.

– Абита, – позвал он.

Молчание.

– Абита, ты здесь?

– Я… – Голос ИИ был слабым, искажённым помехами. – Я здесь. Но мне нужно время, чтобы восстановиться.

– Ты спасла меня.

– Я делала свою работу.

Кай остановился у входа в лагерь. Внутри было тихо. Раненые, наверное, уже покинули главный зал, ушли следом за Ареном. Или, может быть, остались. Кай не знал.

– Абита, – сказал он. – То, что я сделал с Серафимом… это возможно повторить?

– Ты хочешь обратить их всех?

– Я хочу знать, возможно ли это.

Абита долго молчала. Так долго, что Кай уже начал думать, что она отключилась.

– Возможно, – наконец сказала она. – Но не сейчас. Сейчас ты едва стоишь. Иди в лагерь. Отдохни. А завтра…

– Завтра что?

– Завтра мы начнём войну.

Кай вошёл в лагерь. Главный зал был пуст – только пустые койки, аппараты жизнеобеспечения, мигающие красным, и запах йода, смешанный с гарью. Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза.

Слеза в его руке пульсировала в такт сердцу.

Где-то внизу, в старых шахтах, девочка по имени Лина ждала, когда её спасут. Где-то наверху, в летающих городах Архитектора, Серафимы уже знали о том, что случилось. И где-то там, в сердце двадцатой вселенной, Бог-Код перебирал альтернативные реальности, ища ту, в которой Кай умирает.

Но пока Кай был жив. Пока в его груди билась термоядерная ячейка, а в руке пульсировала Слеза. Пока Абита восстанавливалась, чтобы снова вести его по Задворкам.

Этого было достаточно.

На сегодня.