- -
- 100%
- +
Часть первая. ДО ПОЛУНОЧИ
Самолет приземлился на рассвете. Пассажиры переминались возле трапа, ежились после прерванного уютного сна. Снег был синим, небо синим, аэродромные огни желтыми. Потом вереницей пошли к аэропорту. Синий снег обрывался у навеса, где многие останавливались в ожидании багажа. Там было натоптано и грязно. Встречающих почти не было. Но Шубина встречали. Председатель городского общества «Знание», который представился Николайчиком Федором Семеновичем, сразу принялся упрекать Шубина в опоздании самолета. «На сорок минут!» – сказал он так, словно Шубин притормаживал самолет в воздухе. С ним была темноглазая молодая женщина в кепке и куртке из искусственной кожи. Она оказалась шофером, ее звали Элей.
Серый «Москвич» общества «Знание» стоял на пустынной синей площади. Дверь замерзла и не открывалась. Николайчик сказал, что сойдет по пути, в новом районе, где получил двухкомнатную квартиру. Там удачная роза ветров. Когда сели в промерзшую машину, Николайчик вытащил мятую бумажку и принялся, не заглядывая в нее,да и что он мог бы разглядеть в темноте, рассказывать, где и когда Шубину выступать. Особенно он подчеркивал, что устроил две публичные лекции.
– Мы вам, конечно, не сможем заплатить как Хазанову, но народ у нас интересуется.
У Николайчика был профиль индейца майя, нарушенный сивыми обвислыми усами, каких индейцы не майя не носили. Машина ехала по обледенелому шоссе между черных зубчатых еловых стен. Шубина потянуло в сон, и он приблизил щеку к окошку. Стекло не доставало до верха, и оттуда дуло. Ветер был нечист, словно близко была помойка.
– Это вы по телевизору на той неделе выступали? – спросила Эля. – Я вашу фамилию запомнила.
– Это факт повысит посещаемость, – сказал Николайчик. – а то у нас теперь больше интересуются внутренними проблемами, экологией, реформой цен, вы сами понимаете.
Лес кончился, и за пустырем, по которому были разбросаны какие-то склады, начался длинный бетонный заводской забор. Трубы завода, как колонны разрушенного веками античного храма,курились разноцветными дымами.
За заводом пошел жилой район, пятиэтажный и тоскливый. Равномерно поставленные среди пятиэтажек девятиэтажные башни только подчеркивали тоску. На автобусной остановке томились темные фигуры.
– я с вами прощаюсь, – сказал Николайчик. – В десять двадцать буду звонить вам в номер. Отдыхайте.
– Спасибо, что вы меня встретили.
– Это наш долг. Мы всех встречаем, – сказал Николайчик, открывая дверь со своей стороны. – Независимо от ранга и значения.
Шубин заподозрил, что его ранг и значение недостаточны.
– А мне когда за вами? – спросила Эля.
– Как всегда, – сказал Николайчик.
Они поехали дальше. Эля сказала:
– Как всегда – это еще ничего не значит.
Стандартные дома кончились. Машина ехала по длинной улице одноэтажных домов. Когда-то город был небольшим и эти дома опоясывали его каменный двухэтажный центр. На перекрестке долго стояли перед красным светом.
– А вы Сергиенко не знаете? – спросила Эля. – Он к нам в том месяце приезжал.
– А что он делает?
– Он химик, – сказала Эля. – Экологией занимается. Столько вопросов было, вы не представляете, до часу ночи не отпускали. Силантьев потом нашего Николайчика вызвал,чтобы больше таких не приглашать.
– А чем он Силантьеву не угодил?
– У нас комитет, – сказала Эля. – За экологию. С биокормом борются и химзаводом. Они всюду выступают.
– Ясно, – сказал Шубин.
– Я хотела пойти на митинг, но Николайчик узнал и отказал. Ему тогда квартиру обещали, он опасался, что в его коллективе будут диссиденты.
– У вас здесь строго.
– Гронский, Николаев и Силантьев – большая тройка, – сказала Эля. – Куда Силантьеву деваться? Городские деньги от комбината идут. Или от химзавода. Кто даст. Это и ежу понятно.
Они добрались до центра города. Некогда унылая, но логичная двухэтажных каменных домов, разбежавшихся затем площадью с собором и украшенными колоннами могучими присутственным зданием, была нарушена вклинившимися блочными башнями и стеклянной бездарностью нового универмага.
– В соборе склад? – спросил Шубин.
– Нет, что вы! Там кино, а скоро филармонии отдадут. Там такая акустика, вы не представляете.
Когда повернули на вокзальную площадь, где стояла гостиница «Советская», уже совсем рассвело и на площади было людно.
– Вы к нам летом приезжайте, у нас зелень, многим нравится,
– сказала Эля.
Вокзальные площади редко бывают привлекательны, а ноябрьское замороженное утро, черные кости деревьев в привокзальном сквере, само здание вокзала, построенное, видно, после войны в попытке совместить идеалы классицизма и оптимизм эпохи, но давно не крашенное, панельные корпуса, ограждающие грязно-снежное пространство под прямым углом к длинному вокзальному фасаду и завершение площади – типовая гостиница в пять этажей – весь этот комплекс провинциальной обыденности привел Шубина в то состояние духа, которое вызывает раздражение, направленное против самого себя. и что меня сюда принесло? Три сотни, которые заработаю лекциями, или нежелание спорить с московским обществом «Знание», обещавшим в лице деловой Ниночки Георгиевны в благодарность за плановый визит сюда замечательную поездку весной по Прибалтике?
Эля сказала:
– Вы идите, я машину запру и догоню.
– У вас всегда так пахнет? – спросил Шубин.
– Мы привыкли. Большая химия.
Шубин поднялся по пяти скользким ступеням к стеклянным дверям и с непривычки ткнулся по очереди и безрезультатно в правую и среднюю, прежде чем левая дверь поддалась. В вестибюле, на стуле у двери, дремал старик с красной повязкой Он не проснулся, когда Шубин прошел мимо. На деревянных скамейках дремали те, кому не досталось места в гостинице. Администратора не было, но пришла Эля, она не боялась разбудить вся гостиницу и принялась громко спрашивать:
– Эй, кто здесь живой? Принимайте гостя.
Кто-то проснулся на скамейке и сказал:
– Мест нет.
Администраторша вышла откуда-то сбоку. Она была так недовольна приходом Шубина, что даже не стала разговаривать. Помахала рукой над стойкой, и Эля сказала:
– У вас есть паспорт?
Шубин достал паспорт, и администраторша стала искать бронь. Шубину было неловко перед теми, кто проснулся на скамейках и недоброжелательно глядел ему в спину, но и страшно, что администраторша сейчас не найдет его брони и придется сидеть в этом холле, на краю скамейки, ожидая, пока Николайчик с началом рабочего дня восстановит справедливость и авторитет общества «Знание». Но бронь нашлась.
Пока Шубин заполнял анкету, гостиница начала просыпаться. Кто-то подошел к стойке, чтобы быть ближе к администраторше и напомнить о себе, худой офицерик с большой женой и двумя детьми спорил с дежурным у входа, который однообразно говорил:
– Мест нет, мест нет, мест нет.
По лестнице спускались три деловых кавказца в кожаных пальто и ондатровых шапках. Они перебрасывались быстрыми фразами, начиная каждую со слова «ара»!
Эля сказала:
– Ну вот и устроились. Я сегодня на вашу лекцию обязательно приду.
Только тут, в освещенном вестибюле, Шубин увидел, как она молода. Глаза карие, раскосые, губы очень розовые. Когда она говорила, видна была золотая коронка.
Эля протянула Шубину руку, пальцы у нее были длинные, ладонь сухая и гладкая, а тыльная ее сторона шершавая, как у человека, которому приходится работать руками на холоде.
– Вы отдыхайте, – сказала она. – В десять он не позвонит. До двенадцати проспит. Да я ему машину раньше и не подам. Мне же тоже поспать надо. Я из-за вас не ложилась.
Сказано это было без укора, и Шубин не почувствовал вины.
– Спасибо, – сказал он. – Значит, у меня пять часов.
– Как минимум, – улыбнулась Эля.
Потом вспомнила, подбежала к стойке и спросила:
– Горячая вода есть? Гость-то у нас из Москвы.
– Есть, есть, – сказала администраторша. – Мойтесь.
Шубин поднялся на третий этаж. Дежурная по этажу спала на диване, накрывшись пальто. Пришлось ее разбудить, потому что ключ был у нее. Дежурная сказала:
– Ничего, не извиняйтесь. Все равно вставать пора. Вы надолго?
– На три дня.
Номер был маленький. Шубину показалось, что он в нем уже жил. Действительно, он жил во многих точно таких же номерах других стандартных гостиниц.
Раздевшись и обозрев свой новый дом, Шубин вернулся к дежурной по этажу. Та уже не спала, разговаривала с горничной о печенке, которую завезли во второй магазин. Шубин сказал:
– Простите, но мне забыли дать мыло и туалетную бумагу.
– Вы что? – дежурная была даже обижена. – У нас второй год этого нету.
– Но как можно? Даже в районных гостиницах…
– Не дают! Вы пишите, а то такие, как вы, ко мне с претензиями, а как уедут, забывают.
– Но, может, быть купить?
– Нету у меня.
– Хотите, я дам кусочек? – сказала горничная. – У меня один оставил в номере. Если не брезгуете?
– Спасибо.
Шубин пустил в ванной воду. Вода была теплой и сильно пахла сероводородом. Хотя, может, и не сероводородом, а чем-то схожим.
Вымывшись, Шубин лег спать, но проспал недолго. Проснулся вскоре от духоты, открыл фрамугу, и комната наполнилась шумом вокзальной площади. Стало холодно. Шубин укрылся с головой. Ему казалось, что он никогда не уснет, но он все же уснул и проснулся от того, что звонил телефон. Шубин вскочил, спросонья промахнулся мимо трубки, потом рванул телефон на себя, шнур был очень короткий, телефон рванулся из руки и упал на пол. Но не разъединился.
Сидя на корточках, Шубин поднес трубку к уху.
– Доброе утро, – послышался унылый голос Николайчика. – Как вы отдыхаете?
– Спасибо, – сказал Шубин. – Я спал.
– Можете продолжать, – сказал Николайчик. В два за вами будет машина. Серый «Москвич», вы его уже знаете. Водитель тот же.
– А у вас много машин?
– Одна, – серьезно ответил Николайчик.
– Значит, вы мне позвонили, чтобы сообщить, что я могу спать дальше?
– Я полагал, что вы ждете моего звонка согласно нашей утренней договоренности, – сказал Николайчик.
– Хорошо, спасибо, – сказал Шубин.
Он нырнул под теплое одеяло, но согреться уже не мог. И сон пропал. Он решил подниматься, погулять по городу. К тому же проголодался.
Вода была только холодная, но все равно воняла. Буфет в гостинице был закрыт, пришлось идти на вокзал и стоять там в длинной очереди к буфету. Рядом у игральных автоматов шумели подростки. Шубина преследовал запах – иной, чем у воды, но ощутимый, проникающий, гадкий, будто где-то рядом валялась дохлая мышь. Народу на вокзале было много, как и положено на вокзале, где люди проводят по несколько суток. По радио дважды объявили о том, что желающие могут интересно провести время в видеосалоне, просмотрев французский детективный фильм «Полицейские и воры». Потом объявили, что поезд Свердловск – Пермь прибывает на первую платформу, и вдруг началось движение людей, вызванное этим объявлением.
Чтобы избавиться от неприятного запаха, Шубин вышел на перрон. У общих вагонов остановившегося поезда кипела толпа – он обратил внимание, что все пассажиры, что лезли в вагоны, были с детьми. На перроне пахло еще противнее. Даже начало подташнивать. А может быть, из-за той холодной курицы, съеденной в буфете? Этого еще не хватало.
Шубин вернулся на площадь. В киосках кооператоров торговали наклейками на джинсы, трикотажными кофточками и бусами. Шубин решил купить себе каких-нибудь продуктов к обеду, взять у дежурной чаю и добиться таким образом независимости от общественного питания. Но купить удалось только хлеба и печенья. В гастрономе висела стыдливая надпись: «Колбаса любительская и масло бутербродное по предварительным заказам населения».
С каждой минутой город нравился Шубину все менее. И его не примирили с ним даже милые, приземистые, провинциальные особнячки, что сохранились ближе к центру, и городской парк с фонтаном, посреди которого стоял Нептун в трусах, но книжный магазин ему понравился. Там было тепло; вонь, пронизывающая весь город, нехотя отступала перед запахами типографской краски и книжной пыли. Магазин был невелик и протянулся вглубь старого дома. В дальнем его конце обнаружился даже небольшой букинистический прилавок, где на полках тесно стояли многочисленные тома Всемирной литературы, а на прилавке, корешками вверх, теснились книги относительно новые, но надоевшие владельцам и в основном малоинтересные. Одна полка была выделена для старых книг, и Шубин подошел к ней, допущенный милостиво худенькой курчавой девушкой в больших модных очках. Девушка спросила:
– Вас что-то конкретно интересует?
– Нет, конкретно меня ничего не интересует.
– Вы любите книги?
– Кто их не любит?
– У нас редко бывают интересные книги, – сказала девушка. – Но есть настоящие любители. Если вы к нам надолго, то я вам советую заглянуть в общество книголюбов.
– Я ненадолго. У вас плохо пахнет.
Шубин не имел в виду нечего дурного, но, сказав так, понял, что, наверное, обидел девушку.
– Я имею в виду на улице, – добавил он поспешно.
– К этому нельзя привыкнуть, – сказала девушка. – Я вас понимаю. В «Социалистической индустрии» была статья о нас, совсем недавно. Но потом у автора были неприятности.Наше начальство приняло меры.
– Такие длинные руки?
– Так в Москве министерство! Они все одним миром мазаны.
– мне говорили, что у вас в городе создано экологическое общество?
– Мы хотим провести митинг, – сказала девушка. – Я сама ходила в горисполком. Не разрешили. сказали, что меры принимаются.
Человек, с черной бородой и длинными нечесанными волосами, подошел совсем близко м высоким настырным голосом сказал:
– Ты бы, Наташечка, пригласила гостя погулять на речку.
– Борис! Я тебя не заметила.
– Меня трудно не заметить,: – ответил длинноволосый. – Меня замечают чаще, чем бы мне этого хотелось.
Он громко засмеялся.
Борис был постоянно агрессивен. Даже когда молчал и, наверное, когда спал. Такие люди вызывают немедленную неприязнь у любого начальства, что не останавливает их от желания вступать с начальством в конфликты.
– Судя по тому, что вы зашли в книжный магазин, вы ленинградец, – продолжал Борис. – Человек вы респектабельный, бывавший за рубежом. Я бы сказал – старший научный сотрудник, химик, намерены что-то внедрять на нашем химзаводе. И потому, разделяя тревоги жителей города, останетесь при своем мнении и даже будете способствовать дальнейшему его отравлению, правда, оставаясь вне пределов вони. Что, молчите? Я угадал? Ну конечно же, я угадал! Я таких типов просекаю мигом.
Борис все смеялся, и Шубин почувствовал, как он ему неприятен – он жирных немытых волос, плохо выбритого худого лица, висячего красного носа до рук, слабых, желтых, с обгрызенными ногтями.
– Нет, не угадали, – сказал Шубин и отвернулся к полке.
– Не хотите, не надо, – сказал Борис. – Мы не гордые.
– Боря, ты стараешься обидеть незнакомого тебе человека, – сказала, покраснев, Наташа.
– А я их всегда обижаю, – сказал Борис. – Между нами слишком много барьеров – классовых, социальных, национальных и даже банных. У нас мыла дешевого нет, а рублевая парфюмерия мне не по карману.
– Спасибо, – сказал Шубин Наташе и отошел от полок. В ином случае он бы поправил провидца, переселившего его с помощью никуда не годного дедуктивного метода в Ленинград и сделавшего его химиком. Но поправлять Бориса значило оправдываться перед ним. За его спиной что-то шептала Наташа, а Борис громко сказал вслед Шубину.
– Убийцы! Все они из одной своры…
Больше в городе смотреть было нечего. Поискать, что ли, музей?
Но ведь заранее известно, что будет в том музее. Состав экспозиций утвержден в Министерстве культуры.
Обратно к гостинице Шубин пошел другой улицей – заблудиться было трудно, город распланировали в девятнадцатом веке по линейке. Стало теплее, и белый снег остался только во дворах. Крыши были мокрыми, тротуары и мостовые покрывала кашица, которая брызгала из-под колес набитых народом автобусов. Над очередью, что стояла за грейпфрутами, висел приклеенный к стене неровно написанный лозунг: «Защитим чистый воздух!» Борьба за чистоту окружающие среды, отраженная в лозунге, висевшем слишком высоко, чтобы его не сорвали походя, вызвала в Шубине раздражение. Он вспомнил о Борисе и ощутил сочувствие к химзаводу.
Солнце блеснуло сквозь сизые облака, и сразу же его закрыла туча. Пошел холодный дождь. Очередь покорно мокла, накрывшись зонтиками. Шубину показалось, что дождь воняет, и он пожалел, что не взял зонтика.
Николайчик пришел в два. Он долго снимал пальто, складывал зонтик.
– Вы хорошо отдохнули? – спросил он.
– Спасибо.
– Я забыл провентилировать с вами вопрос питания, – сказал он. – На Луначарского есть приличная диетическая столовая. Но туда надо ходить до часу или после трех, потому что днем там много посетителей.
Он был очень тоскливым человеком, под стать погоде. Прошел в комнату, уселся за письменный стол, разложил на нем мятую бумажку, ту же, что пытался зачитывать утром в машине.
– Сейчас мы с вами направляемся на прием к товарищу Силантьеву. Будет чай.
– С колбасой по талонам? – спросил Шубин.
У него разболелась голова, не привык к здешним миазмам.
– Ценю юмор столичного жителя, – сказал Николайчик. – Однако снабжение по талонам для нас, провинциалов, имеет свои преимущества, так как вводит социальную справедливость. Этим ликвидированы очереди за дефицитом. Если же вы намерены шутить на эту тему у товарища Силантьева, я бы не советовал, потому что он не разделит вашего юмора. Снабжение нашего города представляет большие трудности, и товарищ Силаньтьев на своем посту сделал немало для улучшения быта наших граждан.
Произнеся такой монолог, Николайчик выдохнул с шумом воздух и уставился в окно. Шубину показалось, что его выключили.
Без стука вошла Эля. В той же кепке и кожанной куртке.
– Федор Семеныч, – обратился она к Николайчику. – Вам еще на «Французскую коммуну» надо успеть. Забыли, что ли?
– Да, – проснулся Николайчик. – И в самом деле забыл.
Он смущенно улыбнулся, и Шубин подумал, что он бывает обыкновенным и даже добрым. Николайчик долго одевался, почему-то стал открывать зонтик в крошечной прихожей, не смог пройти с ним в дверь и снова закрыл его.
Эля стояла посреди комнаты, оглядывая номер с любопытством, словно пришла к Шубину домой и хочет понять, как живет знаменитый корреспондент-международник.
– Вы машинку пишущую всегда с собой возите? – спросила она.
– Всегда.
– Чтобы когда мысль придет, ее сразу схватить, да?
– Примерно.
Николайчик захлопнул за собой дверь и громко затопал по коридору.
– Мне пора, – сообщила Эля, не трогаясь с места.
– Скажите, Эля, он всегда такой или бывает другой?
– Он вполне приличный, – сказала Эля. – Только запуганный. Его из гороно выгнали, за прогрессивность. С тех пор он боится. Я думала, что когда он квартиры дождется, перестанет боятся. А он уже привык.
Эля засмеялась.
Дверь открылась, Николайчик сунул голову внутрь. Шляпа задела за край двери и упала. Николайчик присел на корточки и спросил:
– Мы не опоздаем, Эльвира?
– Я быстро поеду, – сказала девушка. – А мы о вас говорили.
– Я знаю, – Николайчик поднялся, напялил шляпу. – Я слышал.
Они ушли, но через минуту снова заглянула Эля.
– Я его отвезу и прямо за вами! Вы пока одевайтесь.
Горисполком занимал солидный, с колоннами, трехэтажный дом, в котором, вероятно, когда-то была гимназия. Когда они шли по широкому коридору, Шубин заглянул в открытую дверь и увидел, что пространство за ней разгорожено фанерными стенками, которые не доставали до потолка. Из-за стенок стрекотали машинки и стоял гул голосов. По коридору слонялись посетители, некоторые стояли, прислонившись к стенкам, или сидели на подоконниках. Последняя дверь в коридоре была обита пластиком. Справа и слева от нее были черные застекленные таблички. Справа – «В.Г.СИЛАНТЬЕВ», слева – «В.Г.Мышечкина». Мышечкина была изображена куда более мелкими буквами.
В приемной, где по обе стороны высокого узкого окна стояли столы и за ними сидели две пожилые секретарши, Эля сдернула кепку.
– Привела, – сказала она.
– Пусть товарищ подождет, – сказала правая секретарша. – У Василия Григорьевича совещание.
– Вы сидите, – сказала Эля, – я пойду Николайчика встречу. Он всегда здесь плутает. Сколько раз был, а плутает.
Шубин уселся на мягкий стул, рядом с дверью в кабинет. Дверь была обита таким же пластиком, как и внешняя, и возле нее висела точно такая же табличка.
Секретарши на Шубина не смотрели. Из кабинета долетали обрывки фраз, разговор шел на повышенных тонах.
– У меня детей из города увозят, – басил начальственный голос. – Завтра они по Свердловску понесут.
– Ты же знаешь, Василий Григорьевич, – отвечал другой голос, тоже начальственный, но повыше. – Все это бабьи сплетни. Кирилл, подтверди.
– Опасность сильно преувеличена, Василий Григорьевич. Мы неперерывано проводим замеры. Зараженность не увеличивается.
Третий голос был совсем не начальственный. Тенор.
– Кирилл – специалист. Ему за это деньги платят.
– Кто платит? Кто платит? – рычал Василий Григорьевич. – Ты же знаешь, что они митинг назначили на завтра?
– А вот это надо пресекать, – сказал второй голос наставительно. – Ты же понимаешь, с какими это делается целями и кому это нужно?
Возникла пауза. Потом Василий Григорьевич сказал, тоном ниже.
– Хоть вонь бы убрали. У меня сейчас из Москвы один будет…
– Откуда?
– Из Москвы.
– Я имею в виду – кто его прислал?
– Нет, не думай. По линии «Знания». Международник.
– Ну и что? Знаем мы этих международников.
– Вот я и говорю: нанюхается наших амбре, вернется, и в ЦК!
– Точно международник?
– Ну что ты заладил! Точно. Позавчера по телевизору выступал.
– Когда мне телевизор смотреть? Ты Кириенку предупредил?
– Милиция без меня знает. Но я думаю… всегда лучше запретить, чем разгонять.
– Должны быть зачинщики. Надо обезглавить.
– А перестройка?
– Мы не шутить собрались.
– А я и не шучу. Мне еще тут работать. У тебя Москва есть – прикроет. А меня кто прикроет? Ты?
Была пауза. Потом невнятное бурчание отдалившихся от двери голосов. И снова, уже понятнее:
– Отправь их куда-нибудь. Это в наших общих интересах.
– Наши общие интересы – служение народу.
– Смотри, как заговорил. Место бережешь?
– А мне еще до пенсии далеко. У тебя в списке Синявская… знакомая фамилия.
– Из пединститута.
– Давно на пенсию пора. А то еврей, который на площади сидел, голодал? Помнишь, Кириенко его на пятнадцать суток?
– Борис Мелконян. Он в списке есть.
– Арменин?
– Может, и еврей.
Снова была пауза. Потом:
– Возьми свою цидулю. Не буду я связываться. Пускай митингуют.
– Ты свое место так не спасешь. Им только дай палец.
– Лучше бы об очистных побеспокоился. Вторую очередь пустил, а об очистных опять забыл.
– А что я могу? Я же пишу, звоню – а мне: давай план!
– Детей из города вывозят.
– Положение нормализуется. За ноябрь аварийных сбросов не было.
– Я могу утверждать, что принятые меры должны оказаться действенными, – произнес долго молчавший тенор.
– А у меня письмо доцента Бруни. Он меня предупреждает санитарной инспекции не верить, потому что вы в кармане у Гронского.
– Василий Григорьевич, ну кто этому Бруни верит?
В приемную быстро вошел Николайчик. В руке он мял мокрую шляпу.
– Вы здесь? Как хорошо! Меня задержали, – сказал он. – Вас еще не приняли?
Шубин не ответил. Ему жаль было, что Николайчик принес с собой шум, перекрывший голоса из кабинета.
– А что? Он занят? – Николайчик повесил шляпу на вешалку, что стояла в углу приемной. И принялся стаскивать пальто. – У него кто-то есть?
– Гронский у него, с санинспекцией, – сказала секретарша недовольно. И Шубин понял, что она тоже слушала разговор из-за двери и ей тоже жаль, что Николайчик помешал.
– Тогда мы подождем, – сказал Николайчик, усаживаясь рядом с Шубиным. – Там проблемы важные.
Он чуть склонился к Шубину и понизил голос:
– В городе напряженная экологическая обстановка. Лично Василий Григорьевич в контакте с общественностью принимает энергичные меры. Я полагаю, что товарищ Гронский докладывает ситуацию на химзаводе. Подождем, хорошо? У нас еще есть время.
Секретарша громко хмыкнула, и Шубин понял, что этим она как бы обращается именно к нему, знающему истинное положение вещей и способному оценить лживость Николайчика. А вторая вдруг сказала: