Черновик мира. Отставшие от времени

«А там ведь акулы…»

На стене подъезда было убедительно нацарапано: «Мишка – тварь». Хорошо, хоть без мата обошлись. Борис, конечно, знал этого самого Мишку, живущего на четвертом этаже, если это существование можно было назвать жизнью, и вполне достойного, с точки зрения большинства соседей, эпитетов куда более красочных. Человека, достигшего настенного подъездного увековечивания, звали, если верить паспорту, Михаилом Егоровичем, лет ему было, судя по всему, поболее пятидесяти, и образ его жизни был прост и растителен. С раннего утра он отправлялся на сбор пустых бутылок, менял их на сомнительное, но дешёвое пойло, и, если добирался до своего четвертого жилищно-коммунального, снова засыпал в родных стенах до следующего похода за стеклянной добычей. Нередко, правда, подъём на четвертый этаж был для него уже непосилен, и тогда он устраивался спать на ступеньках подъезда или лестничных площадках. Соседи поначалу пытались было поднимать его до родных дверей, потом жаловались участковому, потом вознамерились Михаила Егоровича даже бить, но все эти попытки оставались тщетными. Раз в неделю, а то и чаще, он в абсолютном бессилии засыпал именно в подъезде, и ладно бы засыпал – устраивал под собой бесстыдные лужи, которые, вероятно от употребленного пойла, были позловоннее кошачьих.

Правда, уже как с месяц «Мишку-тварь» никто из соседей не видел, ни в обыкновенно пьяном, ни в неожиданно трезвом виде, правда, запах в подъезде от этого не стал благороднее: то ли сосед оставил за собой след уже неистребимый, то ли местные кошки, почуяв исчезновение конкурента, стали наглее.

Так что всё равно, заходя в подъезд, Борис Комаров в глубине души с надписью на стене полностью соглашался, более того, он готов даже был добавить к ней кое – чего и похлеще, но останавливала некоторая внутренняя культура, а, в основном, если говорить откровенно, – стыд перед соседями, вдруг кто-нибудь из них его действия заметит. В том, что заметят обязательно, Борис нисколько не сомневался. Например, Клавдия Ивановна из шестой квартиры на втором этаже, видимо, по причине возрастной скуки, словно круглосуточно дежурила у глазка двери собственного жилища. По крайней мере, стоило Комарову, возвращаясь с работы, подняться на этот самый второй этаж, соседка, приоткрыв дверь и предварительно вежливо поздоровавшись, произносила заговорщицким почти шёпотом примерно следующее:

– А вы знаете, Борис Валентинович, Нина Петровна из двадцать первой сегодня на сына так кричала, так кричала, когда он со школы пришёл…

– Значит, было за что, – отвечал Комаров, как можно спокойнее, – знаю я Петьку, на него не кричи – на шею сядет.

– Уже сидит, – соглашалась Клавдия Петровна, – а к Марии Андреевне вчера вечером такие гости приходили, что и описывать-то стыдно…

Ну, и так далее, пока Борис не скрывался этажом выше. Он нисколько не сомневался, что и на его счёт для остальных встреченных соседей у обитательницы шестой квартиры были припасены свои мелкие гадости.

Поэтому, и в силу еще многих подобных причин, Комаров свой подъезд искренне ненавидел.

Правда, сегодня это не совсем благородное чувство в его душе почти отсутствовало, да и бдительная Клавдия Ивановна вряд ли бы могла Бориса перехватить (и точно не перехватила), поскольку на работу он в обычное время не пошёл, – отпуск ведь! – и спустился вниз по лестнице прямо-таки по мальчишески быстро, потому что находился в приподнятом настроении. Ещё бы не находиться, ведь он направлялся не в надоевшую свою контору рекламного агентства, а на железнодорожный вокзал. И не просто на вокзал поглазеть на прибывающие поезда или купить в киоске свежие газеты (с недавних пор Интернет напрочь заменил эту процедуру), он шёл покупать билеты.

Потому что они все: он, Светлана и дочка Маша, которая только что словно играючи на отлично закончила третий класс, наконец-то в первый раз за всю совместную жизнь отправляются на отпуск к морю. Знаковое событие, тут уж ни с чем не поспоришь, Борис, например, никогда туда не ездил вместе с отцом и матерью сразу, и дело вовсе не в том, что в семье был какой-то разлад. Наоборот, родители ссорились редко, хотя редко и совместно обедали и даже ужинали – работа была у каждого из них на втором месте после подрастающего сына. Поэтому и отпуска у них, если когда-то выпадали, то не совпадали хронически, так что общесемейной поездки к морю у них так и не получилось, и никогда не получится уже теперь.

Впрочем, в кассах выяснилось, что и отдых семейства Комаровых вполне мог оказаться под вопросом. Ещё подходя к окошечку (повезло ещё, что очереди почти не было – человека три-четыре), Борис почувствовал некоторую смутную тревогу. Он давно за собой заметил, что почему-то робеет в парикмахерской, фотоателье, на приеме у врача, – короче говоря, он терялся, когда приходилось отдавать какую-то частицу своей судьбы в чужие руки. Даже страх какой-то накатывал: вдруг врач обнаружит у него злокачественную опухоль, у парикмахера дрогнет рука и он поранит ему висок, а фотографии получатся удивительно уродливые, хотя и реалистичные. Так и в железнодорожных кассах: вот сейчас кассирша скажет, что билетов нет и не будет или не хватает какого-нибудь документа, чтобы эти билеты приобрести. И всё. И все их планы, все их радужные надежды, всё ожидание шашлыков на песчаном берегу и ловля крабов под подводными камнями, – это рухнет разом, словно карточный домик. Нечего собираться так поспешно и бесшабашно. А как было поступить иначе, если отпуск у него на работе – целая проблема? Заказы, клиенты, эскизы… Эта вереница не кончалась никогда. Это у Светланы отпуск гарантированно наступал летом, у школьных учителей иначе не бывает, хотя бы это было относительной привилегией в этой профессии. А у Бориса на работе всё зависело от росчерка пера шефа, и, когда этот росчерк на его заявлении наконец-то появился, нужно было не терять момент.

А момент не наступал. Кассирша и вправду сказала, что на ближайшие дни билеты на поезда в нужном направлении отсутствуют. Что поделать – своих поездов к морю в этом городе не было, оставалось ждать милости проходящих скорых и пассажирских, если там окажутся свободные места. Но, если сказать откровенно, никто их не освободит, выходя из вагона в этом городе, если поезд едет к морю в разгар летнего сезона. Можно было, конечно, полететь самолётом, вот авиарейсов до курортного побережья в городе хватало, но Светлана полётов боялась прямо панически. Можно подумать, кто-нибудь в её семье однажды разбился в авиарейсе, и теперь она регулярно в родительский или какой-нибудь ещё поминальный день приходит на кладбище к могиле этого несчастного человека, чтобы возложить цветы и поплакать. Борис всегда задумывался – а, собственно, ЧТО хоронят, когда речь идёт о жертвах автомобильных катастроф, которые ещё и сопровождаются пожаром или взрывом? Ведь там наверняка остаются только обгоревшие, черные куски тела, причём, тела, неизвестно чьего, настолько там всё перемешано. Там, наверное, и души перемешиваются, словно овощи в блендере.

Что ж, отсутствие билетов в кассе ещё не говорит о том, что их в природе не существует. Есть какая-то бронь, есть определённый запас для родственников, которым надо поспеть к похоронам. Странно, для того, чтобы получить желанный билет гарантированно, нужно, чтобы кто-нибудь из родных умер или тяжело заболел. А если человеку необходимо порадовать живую родную дочь, которой едва исполнилось десять лет, тут возникают проблемы…

Ладно, придётся приступить к их решению. Всё-таки работа в рекламном агентстве предполагает наличие определённых знакомств. А у этих знакомых (например, у заведующего преуспевающей частной стоматологической клиники) наверняка есть свои, работающие здесь, на транспорте. И дальше по цепочке. Кто-то кому-то безболезненно запломбировал зуб – и можно ехать, куда угодно. Остаётся найти в сотовом телефоне соответствующие номера.

Борис вышел на улицу покурить. Теперь навалятся новые заботы. Теперь он снова будет кому-нибудь обязан, и это потребует новых, отнимающих время, действий и, возможно, даже затрат. Вот почему бы им, связав Светлану и насильно усадив её в кресло самолёта, не полететь к морю обычным авиарейсом? Быстро и комфортно.

– Извините, сигареты у вас не найдётся?

Перед ним стоял человек в оранжевом жилете с метлой в руках – должно быть, местный дворник. Перрон подметает или привокзальную площадь. Не бомж какой-нибудь. И, если такой человек нуждается в обыкновенной сигарете, не внять его просьбе – это просто свинство.

Дворник принял сигарету с благодарностью, поинтересовался:

– К морю собираетесь? А билетов нет, да?

– На мне это написано? – удивился Комаров.

– Практически, да. Тут поневоле станешь физиономистом. А очень надо?

– Хотите продать по сходной цене? – огорчился почему-то Борис. – А, судя по речи, почти интеллигентный человек. Хрен с ним, давайте договоримся. Государственный строй меняется, а у вас всё по-старому.

– А у вас нет? – прищурился дворник, – Не надо мне от вас ничего. Просто сегодня ночью здесь пройдёт дополнительный поезд. Из Тотьмы. Именно к морю. Именно туда, куда вам нужно. И билеты на него есть, только в служебной кассе.

– Что-то я такой не видел. Воинскую видел, транзитную.

– Правильно, она на втором этаже, в другом зале. Там Эвелина торгует. Серьезная такая. На меня сошлётесь, если что. Собраться-то успеете?

– Захотят, соберутся, – улыбнулся Комаров, – спасибо вам огромное.

– Прямо-таки огромное? – тоже улыбнулся дворник, – Тогда можно ещё сигарету… Про запас, знаете ли… А море – это хорошо. Только… там ведь акулы встречаются.

– Что-то я не слышал про них у берегов Сочи, – протянул ещё одну сигарету Борис, – ещё раз спасибо, дня вам удачного…

На втором этаже в зале ожидания было практически пусто. В углу компания бородатых мужиков, обложившись рюкзаками, похоже, не только закусывала, но и распивала водку. Седовласый полковник отрешённо смотрел через окно на перрон. Были ещё какие-то одиночные пассажиры, но их Борис отчего-то не запомнил.

Служебная касса, судя по вывешенной табличке, и впрямь была, и находилась она тоже в углу, только в дальнем. И рядом с окошком абсолютно никого не наблюдалось Что ж, попробуем отыскать эту Эвелину…

Однако неприятности продолжались. Едва Комаров двинулся к заветной цели, доставая на ходу бумажник и документы, как откуда-то появилась угрюмая уборщица со шваброй.

– Ишь, разбежался, – прикрикнула она на Бориса, – не видишь, полы тут моются. Успеешь к своему морю-то. Спешат, спешат… А там ведь акулы…

Дались им эти акулы. Выпивают они, наверное, с тем дворником вместе, оттого он вторую сигарету и попросил. Бабка ещё продолжала что-то ворчать, но Комаров, хотя и около стены, но всё-таки к кассе прошёл. Вот ведь прицепилась. Мужиков бы вон с водкой погнала. Ан нет же, нашла, кого послабее, интеллигентишку, с её точки зрения, занюханного.

Эвелина оказалась куда приветливее и культурнее. У неё были длинные чёрные волосы и ярко накрашенные губы. Не хватало только длинных накладных ногтей, но этому, наверное, просто мешала профессия – с клавиатурой на компьютере с подобным украшением общаться явно неудобно. Билеты нашлись быстро, безо всяких вопросов. Кассирша только поинтересовалась:

– А дочке сколько лет?

– В свидетельстве же указано. Десять.

– Очень даже подходяще, – отметила зачем-то Эвелина. – хорошего вам отдыха. А вы акул не боитесь?

Нет, с этими акулами тут был явный перебор.

Глава вторая.

Водка из прошлого

Поезд должен был прибыть в два часа ночи. Они приехали на вокзал в час – на этом настояла Светлана, сработала женская логика – мало ли что. Борис не стал возражать, потому что это было бесполезно – супруга, похоже, не доверяла не только лётным компаниям, но и российским железным дорогам, и все попытки это доверие хоть как-то укрепить натыкались на какое-то паническое неприятие. Впрочем, ему и самому не очень хотелось засиживаться дома, когда билеты уже в кармане, вещи собраны, и запасные ключи ещё с вечера отданы соседке. Поэтому они загодя вызвали такси (и оно приехало вовремя!), и спустились с дорожной своей кладью вниз в ночную прохладу, успешно миновав и квартиру Клавдии Ивановны (даже фурии иногда спят), и не совсем культурную надпись про Мишку. И таксист не надоедал расспросами или рассказами о собственной судьбе, не курил даже во время поездки, – словом, у Светланы не было абсолютно никакого повода для очередного нервного срыва.

Но счастье длилось только до вокзала. Стоило им зайти в пропахшее даже ночью беляшами здание и устроится на свободных креслах зала ожидания, стоило Светлане в очередной раз проверить содержимое своей сумочки, карманов и прочих потайных мест, а Машке начать канючить насчёт мороженого или хотя бы «Сниккерса» (дома она их не ела, что ли?), как сонный голос дикторши-информатора объявил, что прибытие пассажирского поезда «Тотьма-Адлер» задерживается на полтора часа. Светлана тут же посмотрела на Комарова так, словно злополучный поезд задержал именно он. Дабы избежать новых обвинений, Борис объявил, что хочет пройтись, и поднялся на второй этаж вокзала.

Тут было почти всё, как и днём – бородатые мужики с рюкзаками негромко закусывали, полковник смотрел в окно теперь уже на привокзальную площадь. Разве что прибавилась какая-то цыганская семья во главе с крючконосой старухой, и, конечно, отсутствовала уборщица со шваброй – чего бы ей здесь в это время делать.

А вот касса была открыта, в ней горел свет и были раздвинуты шторки. Борис зачем-то подошёл ближе. Вместо Эвелины с ярко накрашенными губами за компьютером там сидела и, похоже, дремала невзрачная какая-то девчонка в домашней вязаной кофте бежевого цвета. И это было неудивительно – не век же красотке Эвелине здесь восседать, да и ночи у неё, скорее всего, были предназначены совсем для другого времяпровождения. Несколько насторожила табличка за стеклом. Нет, она была там же, на прежнем месте, и шрифт написанного на ней нисколько не изменился. Вот только написано было на этой табличке не «Служебная касса», а «Касса возврата билетов». Судя по сонному состоянию девочки в бежевом, желающих отказаться от поездки в эту ночь было очень мало. А надобность в кассе служебной отпала вовсе.

Интересно, – подумалось неожиданно Комарову, – а для кого эта служебная касса предназначалась вообще? Для железнодорожников? Так на первом этаже, – он ясно вспомнил, – активно работало такое же окошко с табличкой «Для работников РЖД»,..

Воистину – не верь глазам своим. Может быть, и тому, что написано в билетах не верить? Вагон пятый, места такие-то. Это раньше на проходящих поездах места можно было занимать произвольно, какие найдёшь. Теперь цивилизация шагнула вроде бы дальше.

Однако, когда поезд наконец-таки прибыл (и не через полтора часа, а почти через три), когда Машка уже превратилась в сонную пластилиновую куклу, а Светлана, перестав ворчать, впала в молчаливую прострацию, выяснилось, что эта самая цивилизация все-таки шагала на железной дороге как-то выборочно. Уже в тамбуре стал ясно, что пятый их вагон, так же, вероятно, как и весь состав, хорошо помнит послевоенные годы прошлого века. Никакого пластика, даже ГДРовского, не было и в помине. То же самое наблюдалось и сумрачном коридоре. Хорошо, хоть вагон и вправду оказался купейным. И дорожки на полу лежали, правда, создавалось впечатление, что положили их здесь лет эдак пятьдесят назад и после этого где-то раз в месяц проходились по ним влажным веником, про пылесос тут как-то и не думалось.

Места их оказались в четвертом купе, где первоначальное впечатление ухудшилось ещё больше. Полки были деревянными! И столик оказался деревянным, и окно закрывалось на какие-то древние шпингалеты. Ещё наличествовали беленькие шторки на окне, на которых извилистой голубой линией были изображены, видимо, волны, а по ним плыл схематичного вида кораблик, разумеется, с пятиконечной звездой на парусе.