Черновик мира. Отставшие от времени

– Интересно, в каком бомбоубежище они этот состав дополнительный откопали? – хмуро поинтересовалась Светлана, но на дальнейшие упрёки её сил, наверное, не хватило. К тому же неожиданно быстро появился проводник с постелью. Вид он имел, конечно, заспанный, но зато был в форменном кителе. Тоже, правда, отнюдь не новом. Эдакий пенсионер-железнодорожник на подработке.

– Чаю не хотите? – поинтересовался он дежурно.

– Да какой уж тут чай, – махнул рукой Борис, – не удивлюсь, что он окажется каким-нибудь грузинским года выпуска эдак шестидесятого.

– Обижаете, – вздохнул человек в форме, – снабжение у нас вроде ничего. Да и пассажиров в вагоне почти нет.

– Что так?

– Да поезд-то сами видите, – не первой, как говорится, свежести. В расписании его нет. И потом – сядут ещё, станций впереди ещё много, везде тормозим…

Короче говоря, с чаем решили повременить. Машка уснула сразу, едва только постель постелили, Светлана ещё поворочалась, потом затихла тоже. Борис же полежал-полежал, и вышел в тамбур покурить. Что-то томило душу, что-то происходило не так, не в том формате, какая-то непонятная тревога накатывала. Уюта, что ли, не было в этом составе, особого какого-то пассажирского уклада. Впрочем, вполне возможно, что всё это – обыкновенная дорожная нервотрёпка, да ещё с непривычки, на поезде он не ездил давно, к тому же со всем семейством.

По пути в тамбур пришлось проходить мимо купе проводника. Дверь была приоткрыта, и Борис увидел, как старик аккуратно нарезал на столике сало, рядом лежали куски ржаного хлеба. Комаров хотел было прошмыгнуть мимо, но проводник словно почувствовал – быстро повернул голову, подмигнул пассажиру:

– А ты заходи, мил человек, заходи уж, раз не спится. К морю едешь?

– К нему самому, – согласился Борис и зачем-то добавил, – акул кормить…

– Ну, тогда ехать ещё долго. Больше суток. Так что присаживайся, Борис.

– А как… вы…?

– Да в билете всё про тебя написано. Выпить хочешь?

– Если что, – заёрзал Комаров, уже устроившись на полке, – я могу у вас купить… Вы же, я слышал, промышляете…

– Купит он. – проворчал старик, порывшись рукой на верхней полке под скрученными матрацами, – Меня, между прочим, Андреем Афанасьевичем зовут. Ты такой водки не купишь нигде уже… купит он…

Борис с удивлением заметил в руке старика бутылку, запечатанную самым настоящим сургучом!

– Рыковка. – пояснил Андрей Афанасьевич, – водка такая была, так её в народе называли. После Ленина у нас председателем совнаркома Рыков был. Большевики-то водку производить перестали, сухой закон ввели. А он, Рыков, снова её ввёл. И дешёвая она была, между прочим. А хлебом как пахнет….

– И когда она была произведена-то? Не отравимся?

– Сколько пью не жалуюсь. Бабка у меня в ту пору завскладом работала. Ну, и припасла как-то. Ты сальце-то бери.

– Тоже, небось, со столетнего хряка?

– Нет, хряк свой, этого века… Давай-ка ещё…

Дали. Странно, как русского мужика тянет в поезде поесть и выпить. Да и не мужика только. Не успеем на полке устроиться – сразу яйцами, сваренными вкрутую, пахнет, курочкой, огурчиками. И тут же разговоры заводятся, целые исповеди рождаются. А что – попутчика своего ты можешь и не встретить больше никогда, да и он уже из твоего рассказа половину не запомнит.

Просидели они с Андреем Афанасьевичем недолго, но душа вроде успокоилась, и Борис со спокойной душой отправился спать – утро вечера мудренее.

Глава третья.

Машка пропала.

Проснулись они часов в одиннадцать. В вагоне и вправду было немного народа, по крайней мере, Комаров, отправившись умываться, натолкнулся только на крючконосую старушку цыганку, да в тамбуре курил один из бородатых, отрешённо поглядывая за стекло вагонной двери. Смотреть, правда, было почти не на что – за окном уныло проплывал однообразный пейзаж дремучего какого-то леса.

– Странно, – сказал Борис, – никогда не думал, что у нас по дороге к морю такие чащобы.

Бородач помолчал, потом затянулся сигаретой и пояснил:

– Мы по дополнительной ветке едем. Места тут глухие, это верно. Зато красивые. Мы тут часто отпуск проводим.

– И не опасно в такой глухомани?

– Опасно, – спокойно ответил бородатый, – но мы – люди тёртые. Да и вооружены неплохо, всё по закону. А так тут и медведи есть, и волки, и много ещё чего разного. Зато и отыскать можно что-нибудь редкое.

– Золото?

– И его тоже. Правда, везёт не всегда. А вы, значит, к морю?

Не хватало ещё, чтобы он про акул вспомнил… Любопытно, чего в этом лесу хорошего? Тропинок – и тех не видать почти. Если есть тут звери, они ведь наверняка где-то ходят. На водопой, например, на охоту, за травами разными. А человеку там чего делать? Мазохизмом отдаёт ситуация. Никогда Борису не по душе было увлечение каким-нибудь экстримом – то людей в горы тянет, то в пещеры какие-нибудь. И не боялся Комаров ни оползней, ни обвалов, ни белых альпинисток, для дураков выдуманных. Но жалко было. если что, жизнь свою отдавать за просто так. Вот за Машку, например, или Светланку, он бы рискнуть смог. На всё пошёл бы. Вот ведь, заберутся в голову мысли, не выгонишь. И что стоящего в этом лесе? Не парк ведь какой-нибудь, тут, небось, и лешие встречаются, и ведьмы всякие. Не зря же фольклор народный про них много всякого содержит. Интересно, станции тут какие-нибудь ожидаются? Или разъезды какие-нибудь?

Состав останавливался несколько раз, но стоял не больше минуты. Только часов в пять, ближе к вечеру. показался какой-то полустанок. Два деревянных домика, покрашенных краской непонятно уже цвета, вероятно, когда-то были служебными зданиями, но потом их местные люди, наверняка, бывшие железнодорожники, деловито обжили. Появились вокруг верёвки с бельём, конуры с собаками, даже телёнок вон какой-то на поезд уставился. Жизнь неимоверно скучная, неторопливая, и чего они отсюда не уедут? К морю дорога есть, что ещё надо? Из вагонов вышли такие же деловито озабоченные люди с кошёлками, сумками, один мужик даже мешок с чем-то тащил. А вот с полустанка именно в их вагон забрался только старикан во фланелевой рубашке в крупную клетку и каких-то нелепых штанах, сшитых. должно быть, из мешковины. Новый пассажир сразу прошмыгнул к Андрею Афанасьевичу, громко поздоровался. Видно, что они были хорошо знакомы. Небось, Рыковку хлещут на пару. И то видать – почти ровесники. Потом старикан, поглаживая окладистую бородёнку, скрылся в свободном купе.

Тут поезд медленно начал набирать ход, и безымянный полустанок поплыл за окном назад. Вот так и в жизни – только стоит чему-то свершится, и этого уже нет. Уплыло в небытие. Или не в небытие, а сюда вот, на такие же полустанки, разъезды или полуразрушенные аулы где-нибудь в далёкой степи. Внезапно Борис увидел, как к составу неизвестно откуда подбежала женщина в пуховом платке. Это посреди лета-то! Глаза её были широко раскрыты. И. так же широко раскрывая рот, она беззвучно что-то кричала – за стеклом вагона и стыками колес на рельсах ничего не был слышно. А поезд уже набирал ход, и ещё несколько мгновений, и этот крик тоже пропадёт в неведомом витке времени, растает в нём, исчезнет для Бориса навеки. Но в последнее из этих мгновений Борис всё-таки разобрал смысл её крика. Разобрал по губам женщины, которая, казалось, уже отчаялась ему что-то передать.

Она кричала:

– УЕЗЖАЙТЕ!!! УЕЗЖАЙТЕ, РАДИ БОГА!!!

И они уехали.

Старикан, устроившись, долго у себя не просидел, вышел в коридор, оправляя рубашку. Борис как раз проходил в своё купе. Дед его попридержал слегка, сказал весело:

– А денёк-то хороший выдался нынче! Солнце прямо плескало с неба.

– Да отсюда не видать, крыша над головой.

– И хорошо, когда она над головой есть, человеку без крыши трудно.

Так. Ясно. Попался в соседи эдакий престарелый балагур, который обо всем готовь поболтать безо всякого для себя затруднения. Зато другим такие стариканы могут доставить массу беспокойства. Говорить может прямо-таки до опупения. Возможно, в юности он был алкоголиком, и дрался в сельском клубе, а теперь вот стал почти праведником, хотя Рыковку наверняка потребляет.

Опасения оказались не напрасными. Старикан, которого, как выяснилось, звали Клим Устинович ухитрился довольно быстро покорить Машу, а потом и Светлану. Такое повышенное внимание к дочери он объяснил, что у самого дома растут две внучки, гостят всё лето, и он по ним сильно скучает. Так что уже через некоторое время супруга Бориса отправилась с Машкой в купе к назойливому старикану в гости, где он принялся угощать всех травяным чаем из термоса. Присоединился к компании и Борис, делать всё равно нечего. Неожиданно выяснилось, что Константин Устинович – ещё и большой любитель карточных игр, у него даже колода оказалась. Уважая невысокую в этом деле квалификацию Светланы, решили сразиться в кинга – так называемый дамский преферанс. И – понеслось, к некоторому неудовольствию Машки, но, даже играя, неугомонный старикан продолжал рассказывать весёлые истории.

А потом все как-то разом захотели спать, даже дочь. Разве что Клим Устинович продолжил находиться в настроении приподнятом. Но Комаровы отправились-таки в своё купе, где Машка опять заснула сразу.

За окном темнело. Это ощущение темноты усугублял еще высокий и старый лес, в котором, казалось, не было ни ветерка. Свет с супругой они решили пока не включать, чтобы не будить Машку, так и сидели в опускающейся темноте и смотрели в окно, где уже почти ничего не было видно. Только проплывали огромные тени деревьев.

– Ты в детстве боялся темноты? – поинтересовалась Светлана.

– Не всегда, – улыбнулся Борис, – помнится, однажды я посмотрел с отцом кинофильм «Всадник без головы». До сих пор помню зловещую музыку оттуда и этого самого всадника. Мне всё чудилось, что он где-то рядом, чуть ли не в спальне.

– А я маленькая вообще со свечой ночами в туалет вставала. Всё мне казалось, что кто-то в квартире ещё есть.

– А сейчас так не кажется?

– Здесь, в купе? – Светлана задумалась, – только в этом поезде есть что-то… злое, что ли. И проводник этот…

– Да неплохой человек, мы с ним поговорили, посидели…

– Утром я по запаху чувствовала, как вы посидели. Все они тут какие-то странные. Цыгане, полковник этот…

– Какой полковник? А, вспомнил, я его в зале ожидания видел. Вот уж ему-то, как я понимаю, не до кого. Похоже, у него беда какая-то случилась…

– И вот, что ещё, – Светлана совсем посерьёзнела, – поезд у нас из Тотьмы, так?

– И что?

– А то, что была я в этой Тотьме в молодости. На соревнования по волейболу от института ездили. Так вот, нет там никакой железной дороги. И железнодорожного вокзала нет. Только автобусный…

– Может, построили?

– Может быть. Только ты же знаешь, что у нас в стране в последнее время со стройками – напряг…

Ну, напряг напрягом, а спать тянуло сильно. Оставив выяснение насчёт Тотьмы наутро, Комаров завалился на свою полку и тут же окунулся в сон.

И снилась ему всякая, как казалась тогда, ерунда. То догоняла его женщина в пуховом платке, догоняла уже в коридоре вагона, хватала за руку и всё так же беззвучно пыталась о чём-то предупредить. То проводник принимался угощать его своей Рыковкой и была она уже не прозрачного цвета, а красновато-бурого, словно свернувшаяся кровь. И на вкус отдавала мясом говядины, и пахла так же, но гостеприимный Андрей Афанасьевич, хитро прищурив глаз, только подливал ещё и упрямо твердил:

– Напиток-то отменный, нигде такого не отведаешь. А большевики его страсть, как любили, особенно Ленин.

Потом и этот самый Ильич появился и стал просить, чтобы его вынесли из мавзолея, потому что там холодно.

– А ещё, – добавил он, картавя, – всем я скажу, что Бога нету. Хотя, батенька, я его как тебя, видел. И он сказал. Чтобы я всем пег-г-гедал, что его нет…

Следом пошли картинки ещё хуже. Внезапно Комаров обнаруживал (и так несколько раз), что Маши в купе нет, а вместо неё на нижней полке храпит всё та же женщина в пуховом платке, и в руке у неё почему-то зажата вилка. И вроде бы Борис со Светланой бросаются искать дочь по вагону, заглядывая в каждое купе, но вагон оказывается длинным неимоверно, и до противоположного тамбура они никак не доберутся. Зато в следующем же купе, где играли они с Климом Устиновичем в дамский преферанс, лежат четыре покойника, причём, все они уже облачены в строгие костюмы и прочее для погребения, только у одного мертвяка, который на нижнее полке, нет ботинок, а на правом носке отчётливо видна дыра, из которой торчит грязный нестриженный ноготь.

И тут Борис проснулся. Проснулся оттого, что поезд остановился. Он зажёг ночной свет над головой, глянул с полки вниз, и сердце подпрыгнуло куда-то к горлу.

МАШИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ БЫЛО НА ЕЁ ПОЛКЕ!

Ладно, хотя бы одно со сном не совпадало – не храпела там, внизу, женщина в пуховом платке с зажатой в руке вилкой. Правда. от этого легче не было. Ещё не решаясь тревожить жену, которая мирно посапывала на свой полке напротив машиной, он осторожно спустился, тихо открыл дверь купе и направился к туалету. Всё в порядке, всё хорошо, должно быть, просто дочери понадобилось туда среди ночи, такое у детей бывает, и сейчас они сонно наткнутся друг на друга в коридоре этого проклятого вагона, и можно будет спокойно спать дальше, поскольку за окном – всё тот же лес, и никакого моря пока не предвидится.

Но дверь туалета оказалась незапертой. Там скверно пахло и было тревожно пусто. И за окном был вовсе не лес, а опять какой-то полустанок. Уже бегом возвращаясь назад и повинуясь какому-то смутному влечению, Комаров дернул ручку двери купе, где должен был почивать Клим Устинович, но старикана там тоже не оказалось. Более того, купе выглядело так, словно никто его и не занимал никогда, матрацы лежали свёрнутыми на верхней полке, а коричневые деревянные полки были голыми и нежилыми.

Потом была разбуженная Светлана, пьяный и не желающий просыпаться Андрей Афанасьевич, тщетные поиски по всему вагону, который оказался совсем не удлиненным, а обычным, напрасное желание найти начальника поезда или какого-нибудь транспортного полицейского («Откуда ж им всем тут быть-то?», – это проводник), и, наконец, обнаружение того, что вместе с Машей пропала и сумка с её вещами.

А поезд всё стоял. Словно ждал, когда поиски закончатся, и они сойдут на этом дурацком безлюдном полустанке.

И они сошли. Сошли, потому что на тревожный шум выглянул один из бородачей и спокойно сообщил, что видел, как Маша выходила из вагона вместе с Климом Устиновичем.

– Я как раз курить собирался, – рассказал очевидец, – смотрю, а они к выходу идут. Девчонка ваша ещё сонная была какая-то. Я подумал, что вы – с дедом этим вместе, в карты-то вон как резались…

Светлана после этих слов буквально завыла.

Едва они сошли, наскоро собрав вещи, как поезд тронулся.

Полустанок встретил их ночной тишиной, безлюдьем и облезлым плакатом неподалёку от железнодорожных путей. На нём красноречиво значилось:

ВАМ ЗДЕСЬ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ!

Да, – подумалось, – сюда бы ещё череп и кости…

Единственное, что обрадовало – в свете единственного здешнего фонаря они заметили фигуру человека с дорожной сумкой. И человек этот оказался полковником из их вагона. Правда, ничего насчёт пропавшей дочери он сообщить не смог, к обветшалому зданию, бывшему, вероятно, когда-то местным вокзальчиком, никто не подходил, вероятно этот самый сумасшедший (в этом Борис не сомневался) Клим Устинович повё л дочь сразу в сторону леса.

– Ну, надо же найти здесь телефон, рацию, полицию какую-нибудь, – всхлипнула Светлана, – кто-то же здесь есть!

– Здесь? – угрюмо сказал полковник и показал сигаретой на невзрачную, еле заметную табличку на здании бывшего вокзальчика. – Разве тут что-то может быть?

На табличке (вероятно, это было название полустанка) красноречиво значилось всего одно слово:

ОМУТЫ

– Хрень какая-то, – выругался Борис, – это что, предупреждение? Как там, на плакате?

– Насколько я знаю, – всё так же угрюмо произнёс полковник, – это – название данной станции. И, скорее всего, и местности этой. Позвольте отрекомендоваться. Зовут меня Валерий Николаевич. И, похоже, у нас теперь с вами – одинаковые проблемы…

Глава четвёртая