Глубокая лагуна

Акт 1: «Дорога в пекло»

Надя – лагуна, ебучая, чёртова бездна,

Глубь, где мужики тонут, как в пропасти тесной,

Жар её кожи – как ад, что горит в пустыне,

Бёдра – как шторм, рвут берега в той пучине.

Она – ураган, что мчится из города в город,

Воняет грехом, её пот – как солёный узор,

Губы – капкан, глаза – угли, жгут до мозгов,

Но в сердце – лёд, пустота, хоть ты, сука, готов.

Дорога пылит, как жизнь, что в дерьме утопает,

Надя на трассе, юбчонка пизду прикрывает,

Груди из майки торчат, как ракеты на старте,

Курит, дым вьётся, как мысли в греховной азарте.

Грузовик тормозит, ржавый, вонючий, как свалка,

Водила – мудак, пузо – как бочка, не жалко,

Глаза – сальные пятна, руки – мозоли, как гири,

«Куда, шлюха? Садись, подвезу, не томи ты, дыри».

Она ржёт, как ворона, голос хрипит, как наждак,

«За так не поеду, мудак, давай без атак,

Я плачу не баблом, а пиздой раскалённой,

Вези в город, а там в кабине всё будет законно».

Он скалится, потный, зубы – как жёлтый забор,

«Ну, ты, блядь, огонь, залезай, не позорь».

Надя швыряет рюкзак, нога блестит, как кинжал,

Бёдра – как мясо на гриле, манят, как финал.

Акт 2: «Плата в кабине»

Грузовик встал на обочине, ночь – как могила,

Тьма накрывает, как шлюха, что всё остудила,

Водила пот вытирает, голос хрипит, как собака,

«Ну что, блядь, пора расплачиваться, однако?»

Надя ухмыльнулась, глаза – как ножи в темноте,

«Пора, хер моржовый, в спальник лезь, не пизди.

Но не мечтай о любви, это сделка, не сказка,

Я сверху, мудак, ты – просто минутная ласка».

Кабина воняет солярой и хуй знает чем,

Матрас замызганный, узкий, как гроб под окном,

Водила лезет, штаны трещат, как на казни,

Надя срывает майку, груди – как мины в фантазии,

Тяжёлые, наглые, соски – как вызов на бой,

Садится на него, бёдра сжимают, как строй,

«Не лапай, как скот, делай, что надо, урод,

Я не твоя баба, я просто плачу за полёт».

Он пыхтит, руки трясутся, хватает за жопу,

«Чёрт, ты как печка, горячая, сука, до пота,

Где ж таких штампуют, я б тебя в жёны забрал».

Надя ржёт в рожу, грубо, как пьяная в зал,

«Жёны? Ты ёбнулся, я не для этого дерьма,

Трахай, пока я добра, не то уйду без ума».

Её тело – как буря, волна, что херачит о скалы,

Бёдра шлёпают, кожа липнет в потной опале.

Груди качаются, как дыни, спелые, злые,

Она стонет, но в голосе – холод, пустые,

Это не страсть, а работа, рутина, как в шахте,

Глаза закрывает, думает о городе в ахте,

О новых ебланах, о власти над всей этой мразью,

А этот мудак – просто хер, что решает заразу.

Водила хрипит, лицо – как свёкла в огне,

«Ты богиня, Надя, я сгину в твоём дне».

Она взгляд открывает, лёд в глазах, как в Сибири,

«Кончай свои бредни, я не для твоей лиры».

Акт 3: «Холод лагуны»

Грузовик снова рычит, дорога тянется в бездну,

Водила молчит, но взгляд его липкий, как смездну,

Он пахнет её кожей, её жаром, как пёс,

В груди у него пламя, а у неё – просто мороз.

Надя курит, дым в окно, как мысли, уходит,

Губы – как рана, красны, но сердце не входит,

Она думает: «Ещё один, ещё ночь в этом аду,

И что? Всё то же дерьмо, я опять на виду».

«Ты правда такая холодная, сука, как лёд?» —

Водила бормочет, голос дрожит, как полёт,

«Я вижу, ты не баба, ты – буря, ты пламя,

Останься, я серьёзно, не играю словами».

Она хмыкает, бычок тушит о ржавый металл,

«Буря? Ну, может. Но не для тебя, ты пропал.

Я иду туда, где ставки выше, чем твой сраный груз,

Ты – просто колёса, что везут меня в плюс».

Её слова – как хлыст, бьют жёстко, без жалости,

Но внутри не злость, а тоска, как усталости,

Смотрит на руки, на бёдра, что жгли, как винтовки,

И думает: «Зачем я в этом дерьме, чёрт, суров ли?

Каждый раз – пусто, каждый раз – те же возни,

Где тот город, где я найду, что мне нужно в грязи?»

Грузовик в город въезжает, огни, как угроза,

Надя садится прямо, в глазах – сталь, как заноза.

Город воняет пивом, дымом и похотью дикой,

Она вдыхает, как зверь, что ищет добычу великой,

Губы кривятся в усмешке, почти что злодейской,

«Ну, здравствуй, мразь, сыграем по-крупной, не детской».

Лагуна манит, но топит не каждого в бездне,

Она решает, кого сожрать, а кого в болезни,

Этот город – лишь шаг, ещё одна веха в пути,

А внутри – пустота, что не может уйти.

Акт 1: «Прибытие в капкан»

Город встречает вонью и гулом проклятым,

Надя шагает, как волк, по асфальту заклятым,

Рюкзак на плече, в глазах – стальной, злой холод,

Она – лагуна, где тонет любой, кто голод.

Её бёдра качаются, как шторм в чёрной пучине,

Груди под майкой – как вызов в кровавой картине,

Она знает себе цену, шлюха с душой изо льда,

Каждый мужик – лишь ступень, где её ждёт победа.

Одиночество гложет, как пёс, что грызёт до кости,

Но Надя смеётся: «Похуй, кто сгинет в пути,

Я не ищу ни ласку, ни нежность, ни тёплый приют,

Мне нужна власть, чтоб над всеми держать мой хомут».

Город – как джунгли, где каждый готов перегрызть,

Но Надя – охотник, её когти остры, как лезвие,

Чует добычу, как зверь, что крадётся по следам,

Каждый взгляд – как выстрел по новым, грешным мишеням.

Её плечи – как мрамор, но жарче, чем пламя в аду,

Задница – магнит, что тянет к себе всю орду,

Груди – как бомбы, что рвут мужиков на куски,

Она – пизда роковая, режет, как острый клинки.

Надя шагает по улицам, дым сигареты в руке,

Мысли – как яд, что струится в больной реке:

«Найду себе суку, что правит в этом дерьме,

Сделаю так, чтоб он выл от страсти ко мне».

Она знает, что тело – её билет на вершину,

Каждое отверстие – ключ, чтоб сломать дисциплину,

Отдаётся вся, как в бой на последней войне,

«Пусть каждая дыра горит, зарабатывая мне».

Надя – блядина ебучая, но с мозгами, как сталь,

Сердце – как лёд, а тело – как адский хрусталь,

Город гудит, как улей, но она выше всей грязи,

Цель – захватить, подчинить, разорвать все связи.

Но в глубине, где лагуна темна, как могила,

Тоска шепчет тихо, как память, что не остыла:

«А если не власть, а тепло мне нужно в ночи?

Зачем я в дерьме, если сердце кричит: "Молчи"?»

Она гасит бычок, сплёвывает на серый бетон,

И шагает вперёд, где ждёт её новый закон,

Город – как пасть, что готова сожрать до костей,

Но Надя смеётся: «Я выжгу вас всех, суки, ей».

Акт 2: «Выбор добычи»

В баре воняет пивом и потом мужицким,

Надя сидит, как царица на троне классическом,

Юбка задрана, ноги – как вызов для всех,

Глаза ищут жертву, чтоб взять её в свой успех.

И вот он – мужик, лет под пятьдесят, сытый,

Костюм дорогой, взгляд наглый, как выстрел открытый,

Он правит в этом дерьме, его слово – как цепь,

Надя ухмыльнулась: «Этот хер будет мой, чтоб истечь».

Она встаёт, походка – как танец смертельный,

Бёдра играют, как волны в шторме предельный,

Груди колышутся, соски рвут ткань, как кинжал,

Она – шлюха, но с силой, что ломает финал.

Подходит к нему, улыбка – как яд на губах,

«Привет, милый, не хочешь развеять свой страх?

Я – Надя, могу быть твоей на час или ночь,

Но знай, я не просто пизда, я могу тебя сжечь».

Он пялится, глаза – как у пса на течке,

Гладит взглядом плечи, как в жёсткой речке,

Задница манит, как плод, что нельзя не сорвать,

Думает: «Эта сука – мой шанс всё забрать».

«Ну, садись, красотка, выпьем за встречу с тобой,

Я – Виктор, в этом городе я – главный герой».

Надя смеётся, хрипло, как ворона в ночи,

«Герой? Посмотрим, как сгоришь в моей печи».

Она касается руки, жар кожи – как пламя,

Пальцы – как змеи, что вьют своё злое знамя,

Он уже в сетях, потеет, как скот на убой,

Надя шепчет: «Я вся твоя, но только с ценой».

Её контроль – в движении, в каждом касании,

Она – лагуна, где тонут в жёстком желании,

Виктор хрипит, взгляд – как у зверя в капкане,

«Чёрт, ты горяча, хочу тебя прямо в стакане».

Но в глубине её глаз – не страсть, а расчёт,

Каждый её жест – как ход, что к победе ведёт,

Она играет, как в шахматы, с этим мудаком,

И думает: «Ты – мой ключ, но внутри я – с замком».

Акт 3: «Тайна в парке»

Они гуляют по парку, Виктор треплется важно,

Надя кивает, но взгляд её рыщет отважно,

Она видит другого – молодого, с глазами, как грех,

«Подожди, милый, мне в сортир, будет успех».

Уходит за деревья, сто метров в тени,

Парк дышит покоем, как в старой былине,

Листва шелестит, как шепот веков золотых,

Солнце играет в ветвях, как в сказках былых.

Трава – как бархат, зелёный, мягкий, живой,

Дубы возвышаются, древние, гордой стеной,

Ручей журчит тихо, как песнь в тишине,

Но Надя не видит красот, она в своей войне.

Тот парень стоит, курит, взгляд наглый, как вызов,

«Эй, шлюха, чего пялишься? Хочешь сюрприза?»

Она ржёт, подходит, бёдра качаются смело,

«Давай, мудак, покажу, как работает тело».

Падает на колени, трава холодит кожу,

Штаны расстёгнуты, он хрипит, как вельможа,

Надя берёт его в рот, как хищник добычу,

Губы – как жерло, что жжёт всё в адском обычу.

Он стонет, вцепился в волосы, как в повод,

«Чёрт, ты, блядина ебучая, ты мой провод».