Так громко, так тихо

Понедельник

В шесть утра гремит будильник.

Я резко просыпаюсь с мыслью: проклятая работа.

Чищу зубы с мыслью: проклятая работа.

Закидываю в себя бутерброд с мыслью: проклятая работа.

Выхожу в темноту снулого двора, глядя на неровности асфальтового покрытия. На мятые окурки. На обрывки полиэтиленовых пакетов. На следы стертой резины.

Переступаю.

Чувствую между позвонками ключ.

Трещит. Крутится. Обеспечивает бесперебойное функционирование механизма. Прокладывает путь к автобусной остановке. Вскидывает правую руку, заставляя маршрутку номер девять экстренно затормозить.

– Проходим! Проходим! Не задерживаем рейс!

Прохожу в обшарпанный салон.

Не задерживаю рейс.

Горстью монет оплачиваю дискомфортное путешествие.

Окутанная запахом топлива, табака и мокрой обшивки, впиваюсь когтями в желтый поручень, в рассадник чесотки и лишая. Болтаюсь из стороны в сторону, словно тряпка в незакрепленной центрифуге. Тычу локтями, коленями, копчиком в лица мужчин, старательно изображающих дрему, дрыгающих ступнями под ревущий из динамиков шансон, отбивающих ритм мозолистыми пальцами.

– От старого кладбища до метро – глухая пробка, – осаживает ржавого коня водитель.

Облегченно вздыхаю.

– Дык давай через дворы, брат! – тут же просыпается брат брата.

Втянув живот, вальсирую к выходу.

– Оно нам надо – в стояк тащиться?

Прыгаю со ступеньки в широкую лужу и оставшиеся два километра топаю пешком.

Начинает светать.

Город-миллионник отряхивается от ночи, как цепной чумазый пес.

Голуби, отдыхающие на гудящих линиях электропередач, глядят на меня и на других пехотинцев – злых, укутанных в куртки и пончо, в шапки и платки, в хандру и депрессию, – свысока: мол, какие же недалекие эти двуногие особи, гробят единственную и драгоценную жизнь свою ради бумажек, ради грызни с такими же кожаными сосудами. Вороны насмешливо поддакивают: да-да-да-рр, ду-рр-аки, да-да-да-рр, не-веж-ды. Я открываю рот, чтобы присоединиться к единодушным птичьим возгласам, чтобы всласть посмеяться над болванами, как вдруг вспоминаю о своей человеческой сущности и скучности.

Сокрушаюсь.

Ущемляюсь.

Захлопываюсь.

– Мерзкие существа! – шипит подбитый едкой миной однополчанин. – Мерзкое утро! Мерзкая контора! Да гори оно все синим пламенем!

Раненый боец круто разворачивается – и, костеря понедельник, уползает с передовой. Встречные солдаты почтительно расступаются: однажды и нас сцапает нервный срыв, однажды и мы станем жертвами грандиозного припадка, быстрей бы, а?

Преодолев окопы и впадины, оставив неоперенных сослуживцев позади, добираюсь наконец до зебры и – на красный свет светофора, игнорируя машины, мотоциклы, велосипеды, – автопилотом вливаюсь в русло невыспавшихся трудяг.

Би-и-ип! Дры-ы-ынь! Пешеходы, вы что – в край очумели?!

Отдышавшись после внепланового спринта, толкаю стеклянные двери метрополитена: здравствуйте – траншея – блиндаж – металлоискатели – система распознавания лиц – платформа – жители злосчастного Вавилона, ругающиеся на всех языках постсоветского пространства, – и с третьей попытки захожу в вагон, в варево обездвиженных и обезличенных созданий.

Фыркая и захлебываясь лацканами, герметизируются автоматические двери.

– Эй!

Вдох. Подтягиваюсь.

– Осторожно!

Выдох. Уплотняюсь.

– Не пихайтесь!

Асфиксия. Утрамбовываюсь.

Приспособившись к внешней среде, акклиматизировавшись с помощью неизбежной мутации, включаю режим энергосбережения.

Время в пути до точки Б, до места, в котором мне не место, – 37 минут.

В точке Б, в корпусе 2, в кабинете 510 – яркий суррогатный свет. Высокий потолок. Гигантские окна с закрытыми жалюзи.

Неподдельная атмосфера аквариумной изолированности.

Что происходит на улице: дождь или снег? мир или война? да какая, в сущности, разница?

Плавники выпрямлены. Рот сжат. Чешуя отполирована до стерильной чистоты.

Сосредоточенность.

Напряжение.

Унификация.

Со всех сторон таращатся огромные и страшные люди.

На маленькую меня.

Большой-не-друг-ты-мне, он же руководитель учреждения, следит за каждым. Заглядывает в дверные проемы. В мигающие мониторы. В открытые вкладки.

Щурится, браконьер.

Щурится начальница.

Цокает:

– Несем труды и заботы?

Несем. Приносим. Доносим.

Тут такое любят.

Следить. Вынюхивать. Контролировать.

Система государственных организаций только поначалу поражает своей тоталитарностью.

Потом привыкаешь.

Потом понимаешь, что существует четкая иерархия.

И ты – на самом дне.

На дне дна.

Никаких перспектив.

Заходи в браузер инкогнито. Бей челом. Старайся или не старайся изображать бурную деятельность. Неустанно удерживай в поле зрения злопыхателей. Будь педантичным, вкрадчивым, осмотрительным.

Перспектив – никаких.

Все, что тебе нужно, и все, что тебе остается, – это выполнять свои рабочие функции, чтобы в конце месяца получить небольшую сумму на счет, чтобы на сумму эту купить еду, чтобы еду эту поглотить и переварить, чтобы позже, как положено, вытащить из себя какую-никакую силу и вернуться к делу. К выполнению рабочих функций. К режиму инкогнито. К челобитным. И так далее. И далее. И далее. И тому подобное.

– Чего тебе еще не хватает-то? – спрашивают важные люди, восседающие на солидных постах. – Чего ты нюни распускаешь? Дурачок, что ли? Цени то, что есть. Не какой-нибудь шарашке-однодневке здоровьице свое продаешь. А учреждению! Учрежде-е-ению! Тут тебе и официальное трудоустройство, и стабильность, и почет! Поэтому, слышь ты! Да-да, ты! Знай свое стойло. Запомни свою касту. Не выеживайся. Служи тихо да безропотно – и, быть может, не тронут, не столкнут, не размажут. Быть может, пропашешь здесь до самой пенсии. До геморроя и седин. На одной должности. Ибо непокорный непокорен не человеку, но руководителю организации, который и дает нам рабочее место. Ощущай себя ничтожеством молча. Взгляд опусти! Опусти взгляд! Брюхом приземляйся на острые мечи сансевиерии! Усек? Разумеется! Хвост заячий поджал? То-то же!

– То-то же, сотрудник отдела эксплуатации! – поучительно размахивает указательным пальцем прибывшая из мезозоя начальница. – За опоздание полагается наказание! В назидание другим нарушителям! Согласны же? Согласны? А ну-ка соглашайтесь!

– Не соглашусь, елки-да-палки!

– Что? Что-о-о? Повторите-ка?

– Глубокоуважаемая! Если уж говорить начистоту, то все мы понимаем: прав не тот, кто истинно прав, – а тот, кто больше прав имеет.

– Экая мудрость от человека с низкой квалификацией! Из какого такого цитатника вы ее почерпнули?

– Из жизненного, елки-да-палки!

– В вашем жизненном цитатнике шаблоны объяснительных предложены? Нет? Тогда составьте их самостоятельно!

– Что сделать? Что-о-о сделать? Повторите-ка, моя вы до изморози совестливая командующая, с тщательно выскобленной нормальностью?

– Тьфу! – супится и гневается начальница. – Поменьше бы вы трепались – умнее бы выглядели!

– Умнее уже неку…

– Молчание, ежели не знаете, золото! А вы, вероятно, беднее всякого бедняка!

Совестливая до изморози командующая – на еженедельной исполинской планерке. Прикладывает руку к козырьку. Подает рапорт. Разбрасывается золотом.

Я, массовик-затейник, – на получасовой еженедельной передышке. Катаюсь на стуле из черной искусственной кожи. Рву линолеум. Легкомысленно порчу государственное имущество. Пользуясь случаем, спрашиваю девочку из отдела:

– Откуда такая нелепая традиция: вставать, когда входит руководитель учреждения?

– Хм, хм, хм… – бормочет девочка из отдела, заправляя за аккуратные ушки аккуратную карешечку. – Так принято.

– Идиотизм.

– Хм, хм, хм… Мне не сложно встать.

– Ну да. Ну да. Ну да.

– Хм, хм, хм… Что в этом такого-то?

Действительно: что в этом такого-то?

Ей ничуть не сложно встать. Не сложно поклониться. Не сложно умилостивить.

Если так принято.

Внезапно – удары каблуков и подков, хлопанье дверей, шуршание высохших языков. В срочном порядке возвращаюсь в исходное положение, в классическую позу: с прямой спиной, с тупой физиономией, с бренчаньем балалайки в черепной коробке.

Короче говоря – соблюдая традиции.

Наплевав на все традиции, на правила безопасности психического состояния подчиненных, начальница возвращается не одна – а с самим руководителем-снимайте-соотчичи-шапки. Высоким. Смуглым. Свежевыбритым. В темно-сером, с иголочки, костюме.

Девочка мгновенно вытягивается по стойке смирно.

Короче говоря – чин чином.

Я, с прямой спиной, не встаю. Я, с тупой физиономией, печатаю буквы и символы. Батрачу, с улюлюканьем на всю себя.

– До обеда мне нужен отчет, – не утруждая себя стандартными приветствиями, дает распоряжение руководитель учреждения. – Отчет «по головам». Всем все ясно?

– Ясно, – кивает проглотившая костыль девочка.

– Ясно, – отвечаю я.

И не встаю. И все так же печатаю буквы и символы. Формирую штатную расстановку (как и велено – «по головам»). Подозреваю, что сегодня-завтра правящие будут обсуждать грядущий убой скота – ой! чуток перепутала! – сокращение работников.

Короче говоря – перенимая тенденции других компаний.

Начальница – виртуоз пантомимы – мигает, моргает, краснеет: а ну-ка встань, мол, давай, давай! Девочка покрывается испариной, пучит глаза, сжимает губы: вот это да! вот это кичливость! вот это спесь! Я – из рода лесных ведьм, из клана искоренителей оргтехники – продолжаю отдавливать кресло из черной искусственной кожи. Всею своею пятнистой душою жажду, чтобы руководитель учреждения отбыл восвояси. Заставляю пластиковую щеколду (по настойчивому велению, по нереальному хотению) поддаться и настежь распахнуть окно.

Щелк! Вжух! Бах!

Глиняная ваза с сухоцветами заваливается на бок. Жалюзи разлетаются в разные стороны. Положения об отделах, приложения в восьми листах и прочая дребедень гигантским конфетти выстреливают в лицо руководителя учреждения. С трудом сохраняя невозмутимый вид, я диву даюсь своему скрытому потенциалу.

Ой. Ой. Ой. Да как же это так, – извиняется начальница.

Кошмар. Кошмар. Кошмар. Сейчас все соберем. Собирает.

Развернувшись на пятках, без единого слова, руководитель учреждения покидает кабинет.

Начальницу не оставляет ужас.

– Коллега! – скрипит она в мой угол. – При руководителе учреждения – принято вставать! Кажется, я знакомила вас с обычаями?! Знакомила?! А?!

Ага.

Кажется, знакомила.

– Вы запамятовали?

Ага.

Можно и так сказать.

Кажется, скоро меня уволят.

Но – не сегодня.

– Государство – это некий контрагент, – целая и невредимая, сызнова увернувшаяся от лезвия гильотины (ниндзя – не иначе!), я отправляю счет от сайта-консультанта в бухгалтерию. – За то, что мы платим налоги, нам, по идее, должны предоставляться услуги, гарантии и защита. Логично? Логично. Однако у нас – все очень странно…

– Тш-ш… – хмурит крашеные брови начальница. – Коллега, вы забыли, где мы находимся?! Забыли?! Такие разговорчики до добра не доведут!

И вообще!

Все это – не ваша забота и не ваше дело!

Другие уж как-нибудь разберутся!

Люди с опытом!

Подчеркиваю – с о-пы-том!

Уразумели?

Вы оглянитесь-ка по сторонам! Оглянитесь! На молодежь нашу!

Все – сплошь интеллектуалы! Звезды самопровозглашенные! Блогеры, так их и растак! Фрилансеры-бездельники! Веганы, у которых вместо извилин – стебли сельдерея! Неймется им безо всяких причин!

А почему неймется, знаете?!

Объясняю!

Слушайте и запоминайте!

Слишком уж мягко с ними обходятся – холят да лелеют, как грудничков! Слюни и сопли подтирают! Пылинки с хохолка сдувают!

Тьфу!

Не при великом диктаторе живем – и на том благодарствуйте!

Вас бы всех на фронт снарядить! Или на завод – пятилетку выполнять! Сразу закалка появится! Сразу песенки смысл обретут! Сразу мысли непотребные в прах рассеются!

А в чем причина оных бед, догадываетесь?!

Запоминайте и слушайте!

В том, что мальчики больше не хотят служить в армии! А девочки – рожать детишек! Мозги набекрень поехали! И ориентация – тоже!

Раньше как было?

Школу закончили, в институт поступили, скорехонько поженились – и к третьему курсу уже ребеночка сделали!

Красота!

Потом, годика через четыре, аккурат после двух трудовых лет на предприятии – уже и второй на подходе!

Гордость!

А сейчас…

Вам бы только развлекаться да путешествовать! Вам бы только себя любить! От ответственности удирать!

Тьфу!

Всех ремнем нужно было лупить в детстве!

Ан нет!

Слишком уж мягко с вами обходились – холили и лелеяли!

В какие дебри, извольте спросить, государство с такими гражданами придет?! В какие?! Да в никакие! В разруху и хаос!

Стыд и срам!

И вообще!

Хватить болтать! Работаем! Не отвлекаемся! Другие уж как-нибудь разберутся!

Прикусываю язык. Работаю. Не отвлекаюсь.

Вычитываю профстандарты для составления должностных инструкций.

Уверена: профстандарты придумали садисты и люди с мозгами набекрень.

Интеллектуалы, так их и растак!

Всех ремнем нужно было лупить в детстве!

Ан нет!

Слишком уж мягко с ними обходились – в лицеи да университеты именитые отправляли!

Куда, извольте спросить, среднестатистические кадры с такими распорядителями придут? Да в никуда! К невропатологу! К листку временной нетрудоспособности! К пособию в размере трех копеек!

Тьфу!

Другие уж как-нибудь разберутся?!

Ровно в семнадцать тридцать поднимаюсь из-за стола.

Пуск. Выключение. Черный экран.

Мышка на одной посадочной полосе с клавиатурой.

Оборачиваюсь, как в кокон, в оливкового цвета шарф, поддаюсь кипящему порыву: бежать, бежать, бежать вниз, по спиральной лестнице, украшенной еще в начале прошлого века коваными перилами, бежать, бежать вместе с затравленными и сутулыми работниками, достойными того, чтобы быть затравленными и сутулыми. Скрипит полустертый протектор толстых подошв. Пузырятся хлопковые брюки. Дзинькают застежки похудевшего рюкзака.

Кивнув на прощание безучастным охранникам, натягиваю на ходу перчатки – и первая распахиваю тяжелые двери.

Вдох!

А-а-ах!

Ва-ах!

Воздух на улице прохладен и свеж.

Фонари отражаются в лужах. Белые. Желтые. Оранжевые.

Вспыхивают гирлянды на карнизах кафе.

За отполированными стеклами, на бархатных креслах – глянцевые люди, ручные жены, посещающие одного и того же пластического хирурга, внимающие одному и тому же ушлому косметологу, в темноте не отличимые друг от друга ни очертаниями, ни поведением. Щелчок выключателя – как выстрел стартового пистолета. Раз, два, три – начала, куколка!

Преисполненная неприязнью, отворачиваюсь.

Перевожу взгляд на уличных музыкантов.

С растянутыми шапками. С юными лицами. С прекрасными тембрами.

Чудеса.

У мальчиков – голоса воинов.

Подхожу ближе. Завороженная. Влюбленная. Не моргающая. Думающая: вот бы быть с ними. Вот бы быть не по формату. Вот бы, оказавшись в этом самом неформате, не ощущать себя беспомощной.

Гитары, как Прометеев огонь в тени вековечных плит, дарят чувство сопричастности. Клавиши считывают кардиограмму. Не требуя пароля и идентификации, эмоции музыкантов передаются ко мне по беспроводной сети. Меня так и подмывает захихикать, беспричинно и беззаботно, окунуться в состояние аффекта, закричать во всеуслышание: «Эгегеге-е-ей!» Черт, я даже не против вступить в драку и помахать кулаками! Все что угодно, чтобы убедиться: я все еще молодая и все еще невероятно живая.

Правда же?

Правда же.

Улыбаясь, кладу в чехол денежку, благодарная за благодарственный поклон.

Погружаясь в пещеру метрополитена, все еще улыбаюсь.

В вагоне нахожу себе место. Там, где частенько спят бездомные. Там, где обычно плачут забытые пакеты, зонтики и люди.

Устраиваюсь, напевая под нос знакомый мотив.

Настроение, подскочившее вверх по шкале, потихоньку опускается ниже и ниже, до минимального показателя, до размера обреченности, отлученности, никому-не-нужности.

Закрываю дергающиеся глаза.

Сосредотачиваюсь на мыслях о том, что сосредоточение на мыслях – дело смутное, дело затягивающее, дело опасное.

Время в пути до точки А – 37 минут.

Дом – точка А – хорошо.

В моей однушке. Съемной.

В старой пятиэтажке. Чуть протекающей.

Не в пешей доступности от метро. С одной разбитой дорогой через промзону, шиномонтаж и мусорную свалку. С отрезком пути, на котором ежедневно, как стемнеет, разит жженым и гниющим. С соседом-пустырем, чей рассвет рождается в легкой дымке, так похожей на туман, но совершенно не похожей по сути своей на туман. С видом на живописное, не замерзающее даже зимой озеро, способное вырастить у безрассудных пловцов дополнительные пальцы на ногах и руках.

Хорошо дома.

Дома сериал. В сериале – двадцатый век и банды. Скачки. Сигареты. Кепки. Острые скулы. Пиф-паф. Нет человека – нет проблем.

Сериал интересен ровно настолько, насколько неинтересна моя жизнь.

Ощущая себя в обособленном подразделении рая, сидя по-турецки, я жую пельмени со сметаной и зеленью. Пиф-паф! Одна пельмешка – двенадцать граммов радости. Точно в цель!

Вку-у-усно.

Ую-у-утно.

Свет приглушен.

Классное место, да?

Классное.

Не то что на работе.

На работе нельзя пахнуть пельмешками.

Моветон.

На работе надлежит пахнуть духами, напоминающими освежитель воздуха: японская лилия, майский ландыш, морская свежесть. Отгонять своим запахом недоброжелателей – как скунсы и бабы из бухгалтерии. Боевые стрелки малевать. Багровой помадой намекать на литры выпитой крови.

Какие такие пельмени?

Неожиданно и бесцеремонно рай застилают тучи. С треском гаснет лампа накаливания. Телефон оживает входящим звонком, неизвестным номером.

Кому и что нужно в такое время? Кому и что нужно в любое время?

Сбрасываю.

Спасаюсь.

Укрываюсь.

Отказываюсь ощущать себя голой, уязвимой, обязанной отвечать, реагировать, лгать, поддерживать разговор типичными «угу», «ну да», «ничего себе», «мама, у меня все нормально, честно-честно – все нормально у меня, все по-прежнему». Предпочитаю возвести баррикаду из двуязычной раскладки и пулять оттуда сообщениями; быть ветераном поколения мессенджеров, заплутавшим во всемирной сети; держать над головою фосфоресцирующий плакат:

не тревожьте нас. не трогайте.

просто разрешите свернуться эмбрионами в своих скорлупках.

просто разрешите в своих скорлупках выть от одиночества, добровольно принятого и ненавистного.

Оповещение о пропущенном вызове – как неразорвавшийся снаряд.

Черным списком закапываю под землю, чтобы не бахнуло.

Вторник

В шесть утра гремит будильник.

Я резко просыпаюсь с мыслью: проклятая работа.

Чищу зубы с мыслью: проклятая работа.

Закидываю в себя бутерброд с мыслью: проклятая работа.

Запираю металлическую дверь. Играю набором ключей. Почесываю веснушчатый кончик носа: из гниющего подвала тянет канализацией и плесенью. Я бы пошутила на ежегодном собрании, мол, еще месяц – и мы тоже принесем отличный урожай грибов, но уверена, что моя шуточка не придется местным обитателям по вкусу.

– Доброе утро, – говорю я соседке, выслеживающей на лестничной площадке агентов и шпионов.

– Угу, – отвечает она со скептицизмом. – И где оно доброе? В телевизоре? Вы хоть в курсе, что в мире нашем творится? Разврат! Безобразие! Гоморра!

Вдоль длинной батареи короткого подъезда стелются холмы колясок, курганы мусорных пакетов, грядки с не проросшим самоуважением жителей дома.

Нервная, выхожу на улицу.

Тучи черны, тяжелы и плодовиты. Некто, сидящий верхом на темном серпантине, наверняка хохочет да приговаривает: споткнись о выбоину, человечек, и хлебни сполна грязевого смузи. Закуси оберткой от конфетки. Вот она, кстати, валяется неподалеку, танцует в ливневках.

Протяжно воют водосточные трубы.

Недосыпание ставит подножки.

Колея задает русло.

В такую погоду – только топиться.

Озлобленная, проваливаюсь в дорожные бассейны со стекольчатым дном почти по щиколотку. Ощущаю, как через подкладку и блузку просачивается кислотная жидкость. Бранюсь матерым сапожником, вливаясь в огромную очередь на остановке.

Что за дела?

Где официальная сводка?

В колонне погнутых зонтиков и безразмерных дождевиков из уст в уста передается и перетирается: на смену вышло мало водителей, потому что у них сегодня забастовка и бунт. План, жалуются, большой, а зарплата – маленькая. К тому же штрафы увеличили. К тому же камеры-вымогатели на столбах через каждые двадцать метров висят. Проверки к тому же. Контролеры повылазили из своих сухих и обустроенных нор, чтобы собрать дань с маршрутчиков-мигрантов без разрешений на работу.

Люди топчутся в очереди. Вытягивают шеи. Пожимают плечами.

Черт с ними. С этими разрешениями. С этими мигрантами. С этими штрафами и планами. Как до метро добраться?

В метро обетованном, полифоническом, перегруженном – тоже коллапс.

Кто-то прыгнул под поезд и (удивительно!) выжил. Бытует мнение, что неудачниками не становятся. Ими рождаются.

Да и черт с ними. С этими самоубийцами. С этими неудачниками. Пересадка с фиолетовой на оранжевую не будет осуществляться тридцать минут. Даже если поеду через кольцо, даже если перейду на неказистый полубег и волнорезом рассеку пассажиров на два легиона – все равно опоздаю.

И опаздываю.

– Опаздываете, коллега, – констатирует факт начальница.

– Коллапс, – отбиваю я грубее, чем нужно.

– Руководитель мог увидеть вашу провинность по камерам, – очень и очень серьезная, совсем не улыбчивая, она смотрит на меня, как на настоящего взрослого. Фи-и! Экая непочтительность!

– И?

– Плохо будет.

– И?

– Накажет.

– Страшно-то как!

– Тш-ш, коллега! Вы со своими шуточками доиграетесь!

– Уже вижу, как он меня розгами стегает!

– Тш-ш, коллега! Что вы несете?! А вдруг прослушка в кабинете?! А вдруг микрофончики в розетки ввинчены?! А вдруг мы под колпаком?!

– А вдруг нет?

Не доверяя коварным розеткам и духу противоречия, девочка из отдела прячет голову в пластиковую ячейку для документов. Зарывается в журналы учета. Прикрывается стопками личных карточек. Трясущимися руками засовывает в шкафчик мобильный.

– Читала я про занятный обычай в концентрационном лагере, – не унимается моя раззадоренная внутренняя выдра. – Не помню, правда, в каком именно… Освенцим? Бухенвальд? Дахау? Врать не буду. В общем, один надзиратель уж очень любил выпить отборный кофе с утречка. Под пение и танцы заключенных. Поедая булочки с повидлом, он лицезрел, как истощенная «паства» его плясала да плакала. Падающих на землю велел уносить не в бараки, а в ближайшую печь. Мол, таких танцоров-иждивенцев содержать нецелесообразно.

– Что вы несете, а?! – пухнет от возмущения начальница. – Думайте же! Думайте! Даже если прослушка в кабинете не ведется, то юристы за стеной точно уши греют!

– Беда, – спокойно заключаю я, передвигая красный квадратик на настенном календаре. И как теперь по ночам спать?

– Вы по ночам спите? – интересуется начальница.