- -
- 100%
- +
– Почему тогда Чарский молчал, изумленный и растроганный?
– Ну что? – спрашивает поэт.
И Чарский рассказывает, чем он очень удивлен и растроган, – нет, не стихией, клокочущей в Медном Всаднике, а наоборот, тем, что чужая мысль, чуть коснувшись слуха поэта, тут же стала его собственной! Как будто он думал об этом же самом всю оставшуюся жизнь.
Понимаете, думал всю жизнь! Вот в чем дело, в том, что поэт только о том и думает, как:
– Укротить Стихию, – едва она появится. – А не наоборот, сам такая же стихия.
Разница большая:
– Тигр и его Укротитель.
Как говорится:
– Я звал тебя и рад, что вижу! – Это не просто бой Лермонтова с барсом – или что у него там было, в ожидание смертельной ничьей – а ожидание противника, чтобы победить его, однако:
– Во славу Божию! – Как и написано в другом месте:
– И как гром его угроза поражала мусульман.
В конце там же написано, что вернувшись домой после победы:
– Как безумец умер он. – Ибо:
– Вступить в бой со стихией – это одно, победить её можно, как это сделал Импровизатор из Египетских Ночей, – но.
Но, видимо, бессмысленно, взять ее Гением можно, но в Этом Мире – не до конца.
Как и сказал Иисус Христос печально, искушаемый последний раз тем же, чем пушкинский Импровизатор и Жил на свете рыцарь бедный, Духом смелый и прямой:
– Искушаемый победой над стихией! – ибо:
– Я могу, Господи! – но это МОГУ не принимает во внимание, что Стихия – это тоже бог, бог, сам желающий измениться, но вот с помощью смерти части себя в роли:
– Сына.
В любом случае Пушкин – это не стихия, а надо иметь в виду не только содержание стихотворения, но и то, что поет эту стихию сам поэт, загнавший ее, как Аполлон в свою Лиру, сделавший из нее:
– Спектакль.
Повторю еще раз Пушкин, как и Шекспир противопоставил Стихии:
– Театр.
Как и Евангелие – это сплошной театр, правда, в самом конце, после Тайной Вечери:
– Смертельный.
Апостолы идут в свой последний бой сознательно, уже подготовившись на Тайной Вечере, а не вынужденно стихийно, как:
– Нам ничего не осталось, как только умереть. – Ибо и сказано:
– Смертию смерть поправ.
Хотя, конечно, им было страшно, даже Иисусу Христу не хотелось идти в эту последнюю битву со стихией – по сути, с какой-то частью самого бога – что Он даже вынужден был сказать:
– Но как Ты хочешь, а не Я.
Сам Бог в роли Иисуса Христа вступил в бой со своим же древним хвостом.
Поэту потому, следовательно, нет закона, как сердцу девы и ветру, что:
– Он с Законом и призван вступить в бой, как с древним драконом, ставшим стихией, как Иисус Христос требует новых мехов для нового вина. – Зачем?
Именно затем, чтобы спасти Адама, чтобы изменить Прошлое. И Евангелие своей конструкцией показывает именно такую конструкцию мира, что:
– В одну и ту же реку можно войти дважды! – Чего, похоже, не смог понять бедный и простой рыцарь, бившийся за Деву Марию:
– В лоб ее, стихию не возьмешь, идти надо слишком далеко, однако:
– Назад, чтобы всё переделать.
Бог создал мир, который можно изменить – вот в чем дело. А Иисуса Христа именно за то и критиковали фарисеи, что Он предложил им решить задачу, которая в принципе не решается.
Отсюда Фарисеи прошлых лет и сделали вывод:
– Лучше нету того свету, – нет, не когда яблоня цветет, а нет ничего сильнее стихии, как сейчас Борис Парамонов и Иван Толстой – и:
– Только с помощью Евангелия можно доказать, что есть, ну и:
– Пушкина, естественно.
Поэт – это победитель не снежных барсов, а победитель Стихий, будь они похожи даже на Ветряные Мельницы, как определил их природу Дон Кихот Ламанчский, или, по крайней мере, на стадо баранов – это одно и тоже.
Сейчас Иваном Толстым и Борисом Парамоновым опять приводится неправильный вывод, делаемый из видимого спокойствия, например, царицы, когда она знает совершенство наслаждений и спокойно предлагает желающим умереть за них:
И с видом ясным говорит:– В моей любви для вас блаженство?Блаженство можно вам купить.Внемлите ж мне: могу равенствоМеж вами я восстановить.Кто к торгу страстному приступит?Свою любовь я продаю;Скажите: кто меж вами купитЦеною жизни ночь мою?Рекла – и ужас всех объемлет.Вот сейчас говорят, что Пушкин призывает людей гордиться не силой духа, не моральностью – это для толпы, а гордись существованием в себе чувства беззаконности. – Можно сказать, это хороший пример того, что могли думать тогдашние люди, видя Петра, отрекшегося от Иисуса Христа во дворе первосвященника. Испугался и вся мораль пропала, ибо герой может гордиться только правом на беззаконность.
Кошмар, что может чувствовать человек в роли Петра – они абсолютно ни хрена не понимают, и, знаете ли, вполне могут сожрать его живьем прямо тут за этот беспринципный страх. А то, что герой не стихией в себе ублажается, а наоборот, увидел ее и сумел, как Пушкин сказать:
– Я звал тебя и рад, что вижу, – ибо окаменелость его не от страха, а как и окаменелость Мандельштама означает готовность к бою, однако:
– Именно со стихией, – в данном случае Петр подставляет свою грудь под стрелы, летящие с неба в Иисуса Христа, ибо летят они с надписью:
– Предатель, – имеется в виду, что Иисус Христос – предатель древней веры, а Петр предает Иисуса Христа, отрекаясь от Него, и тем самым указывает этим стрелам другой путь:
– Я – предатель, – и принимает это триплет на себя. – Делает это, естественно, не сам, а с помощью Бога. Сам он здесь может только испугаться.
Поэтому обвинения поэта в трусости в любви к беззаконию – это прямая, хотя и хитрая ложь. Обвинители не видят реальной цели. Того, кто бьется со стихией не на жизнь, а на смерть, как, например, герои Повестей Белкина, обвиняют, как Гробовщика, что он с ней, со смертью, заодно, и может шастать запросто в Ад, как Данте по Владимиру Высоцкому:
– К своей Алигьери.
Критики не видят реальной Стихии, как именно Древнего Закона, с которым Иисус Христос вступил в смертельный бой, смертельный именно потому, что Он Сам – Часть этого закона. И думают, что он играет с ним, как кошка – нет, не с мышкой, а с мячиком, так сказать:
– Свой свояка видит издалека. – Как:
– Лермонтов барса, – нет, они:
– Бьюцца.
Говорится – в передаче – что человек бессилен повелевать стихией в себе. И Пушкин поэтому должен отрицать эволюцию и нравственное совершенствование.
Да, в том смысле, что просто так, усилием воли никакой реальной эволюции и нравственного совершенства не достичь. Даже изучив садо-мазо самому отрубить свой хвост не получится.
Что надо?
Вот я сказал, что требуется:
– Превратить весь мир Театр, чтобы Быть было, как:
– Не быть.
– Тем самым, – сейчас говорят, – с человека снимается всякая нравственная ответственность. – Тоже хорошая краска того, за что могли гнать и распинать Апостолов, за аморальность. А то я читаю, читаю Библию, а не всё понятно как-то:
– Иван Толстой и Борис Парамонов просвещают, – только, к сожалению, в обратную сторону.
Теперь опять не та смесь, ибо идут чисто умозрительные придумки:
– Ему свойственна вражда к культуре.
Просвещение – это внутреннее укрощение стихии, – говорится, но это даже не смешно:
– Повесили на Избе Читальне объявление, что Физкультура – это не просто так, а:
– Физическая Культура, – и уже и как будто захотелось понять всё и до конца.
Этого мало.
Фактически продолжают и продолжают упрямо не замечать разницы между статьей, научной статьей и театром, но:
– Но, что тоже самое, не видят и не признают разницы между Ветхим и Новым Заветом.
Как можно увидеть эту разницу, разницу, где на самом деле находится Стихия и её беззаконие. Шекспир и Пушкин именно это и показывают. Но их указания принимают за их же, поэтов и писателей:
– Ошибки.
Шекспир в 3-х местах в Двух Веронцах показывает конкретную РАЗНИЦУ между древней верой Золотого Тельца и Двумя Скрижалями Завета, которые принес Моисей с горы Синай от Бога.
Но над ним, как над Пушкиным, только смеюцца:
– Они не знали жизни. – Ибо:
– Нельзя же ж вот так прямо, никого не спросясь, ходить по земле точно также, как плавать по морю! – Первая, как определил Аникст, несуразность Шекспира. Герои плывут из Вероны в Милан, а оба эти города никогда не видели моря.
Повторяю, эти ошибки, однако, критиков Шекспира и Пушкина, уже не раз здесь, и даже более того:
– Довольно давно, а:
– И сегодня продолжает удивлять то абсолютное неприятие логики, которую я предлагаю.
Принес как-то давно расшифровку Воображаемого Разговора с Александром 1 Лазарю Лазареву в Вопросы Литературы, вкратце объяснил, в чем дело, он сказал:
– Никому не надо отдавать этот материал, я сам прочитаю.
Сокращено 6 строк
Через месяц позвонил, Лазарев ответил:
– Нет, напечатать не можем. – И, спрашивается, почему так страшно, если ничего подобного в его журнальной книжке Вопросы Литературы нет и в помине? Интересно же ж, пусть обсудят, а то все статьи в ней об одном и том же в разных вариантах Ираклия Андроникова:
– Загадка НФИ, – но это же ж, друзья мои, чистая филателия Что? Где? Когда?
Мыслей-то этих самых – ноль!
Передал – тоже давным-давно – в НЛО Ирине Прохоровой расшифровку Пиковой Дамы Пушкина – ответ через месяц:
– Нет, ибо, да, занимательно, но:
– Ми не верим! – не буквально так, но в принципе тоже:
– Мы не этим занимаемся.
Спрашивается, а чем? Если люди не только от страха перед новым, но, главным образом, из-за полного непонимания отказываются понимать, однако, именно:
– Новый Завет, Евангелие не принимают, следовательно и абсолютно, а продолжают ничтоже сумняшеся разбираться до сир пор только в:
– Ветхом Завете! – ибо не понимают, а в чем, собственно, разница?!
Лазарь Лазарев был человек смелый, если решился – как он сам сказал, вопреки мнению всех остальных почти ветеранов – сказать:
– В живых – на войне 1941—1945 гг. – остались только те, кто воевал в дальнобойной артиллерии.
А в отношении расшифровки Пушкина: ни гу-гу. Почему? Потому что нет понимания разницы между просто текстом, статьей и художественным произведением.
А разница вот эта простая, находящаяся в Трех Ошибках Вильяма Шекспира.
Вторая в том, что, как сообщил Аникст, что Шекспир нашел разницу между Миланом и Падуей, тогда как на самом деле был всего лишь один Милан, куда пробирались герои пьесы Два Веронца.
Критик Аникст, точно также, как сейчас Иван Толстой и Борис Парамонов видят СТАТЬЮ – как единственную на все времена машину по видению реально существующего мира. Театр – это всё тоже самое расписание уроков на завтра, без какой-либо возможности с них сбежать.
А эти ребята, Валентин и Протей, именно сбежали из Милана в Падую. Как, спрашивается? Это можно сделать, не нарушая правописания? И сразу:
– Шекспир – во дает! – опять ошибся, правда, в этом случае – стоит открыть интернет, сразу сообщают:
– По молодости лет ишшо мало знал эту, как ее, которую каждую субботу проповедует князь Вяземский:
– Науку географию, что никак не может Енисей впадать в Волгу, тем более, где-то неподалеку от города Кой-Кого.
Однако, Евангелие почти все читали, и там не зря в одном из самых ключевых мест написано, что Мария Магдалина не увидела Иисуса Христа после Воскресения. Не увидела, пока не обернулась назад!
Сзади, следовательно, в Новом Завете, есть Еще Один Мир. Там, именно Там, на:
– Сцене, – и был еще один, Этот, мир.
Тогда уж надо до конца проводить это линиё, что сзади Марии Магдалины никого не было, и она просто обозналась. Не было, значит, и Воскресения.
Тем не менее, Падуя возможна, как Сцена, именно потому, что и Милан, куда они планировали прибыть:
– Тоже Сцена!
Тут можно сказать, что ошибок Шекспира в этой пьесе было даже больше, не три, а четыре, ибо есть и еще одна, замеченная Аникстом профанация:
– Вместо чисто натюрлих Итальянского леса, в пьесе рассматривается родной Шекспиру Шервудский лес.
Что в принципе тоже самое, как сказал Пушкин Царю в Воображаемом Разговоре с Александром 1:
– Вы очернили меня в глазах народа распространением нелепой клеветы! – и профессор Бонди тут же схватил Пушкина за руку, поставив перед его:
– Очернили частицу НЕ, – которой в тексте Пушкина не было.
Ну, не мог Пушкин сказать такое в личной встрече царю. Царь, да, может.
Но вот в том-то и весь смысл, что может, если это:
– Сцена. – Потому что и сама Жизнь – это Сцена. – Что и написал Шекспир, заменив реальный Итальянский лес в пьесе Два Веронца про Италию – английским Шервудским, чтобы Пушкин мог сказать в лицо царю правду.
Ибо не Шервудский вместо Итальянского, а Шервудский в:
– Роли Итальянского, – как и Пушкин говорит царю правду, но только в Роли Царя говорит царю в Роли Пушкина. И, как говорится в фильме Иван Васильевич меняет профессию:
– Вот что творит крест животворящий.
Четвертая Ошибка Шекспира. Протей спел песню о любви любимой девушке Валентина Сильвии, дочери Миланского герцога, не предупредив своего друга Валентина об этом заранее, как это обычно делается в приличном советском обществе, когда Марк Бернес пел песни – и не только на рояле – любимой девушке Бориса Андреева Вере Шершневой в фильме Два Бойца. А просто и сразу:
– Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце уже встало и пора разбегаться по домам.
– Хулихган, одним словом. – Потом, правда, извинился, мол, я не знал, что вы такие дураки. – Ибо:
– Как иначе Протей мог сказать правду, чтобы она была настоящая, следовательно, без приставки:
– Бы. – И сказал именно, как сказал Валентин, а не Как Бы сказал Валентин.
Разница? А разница именно в том, что Мир Нового Завета, который создал Иисус Христос – это именно и есть реальный мир, а не наоборот:
– С позиции Ветхого Завета мир КАК БЫ возможный, но, друзьям мои, как сказал бы Владимир Этуш в роли Ивана Грозного в фильме Иван Васильевич меняет профессию:
– Только в теории.
Разница, следовательно, между Новым Заветом и Ветхим Заветом очевидна, показана Пушкиным и Шекспиром, как разница между Театром и просто научной, одномерной Статьей, где подается:
– Всё и сразу, – в пьесе, наоборот, разложено на две части, на Сцену и Зрительный Зал.
В чем принципиальная разница, почему и на сцене не сказать всё и сразу по-честному, – как сейчас требуют Борис Парамонов и Иван Толстой? Кто за Всемирный Потом, а кто только за его Медного Всадника.
Но, что значит, сказать всё сразу? А это и значит именно то, что происходит сейчас:
– Есть инструкция Эм-Культа, и:
– И этого достаточно! – А они, эти Гей-Зеры и Ман, и Тан и другие полуголые ХГохгольные центрумы их почему – и видимо нарочно – не выполняют, и не выполняют, хоть им кол на голове теши.
Причина одна, так сказать, и единственная:
– В Статье – будь она хоть самая научная, как и в стихийном бедствии Бориса Парамонова и Ивана Толстова нет этого, как его:
– Человека, – хомо, нашего любимого, сапиенса. – Вот и вся разница, зачем старались Вильям Шекспир и Александр Пушкин, за Человека вели битву великую, за его вечное существование. Как:
– Иисус Христос.
Как и сказал Пастернак в роли Высоцкого, или наоборот:
– Гул затих – Я – вышел на подмостки.
Поэтому нет никаких мистификаций ни у Шекспира, ни у Пушкина, а просто утверждается и утверждается:
– Человек – непременный участник соревнований жизни.
Поэтому получается всё наоборот не Пушкин не признает закон и хочет буйной стихии, а Эм-Культ не признает закон и, следовательно, он и есть эта стихия, а не поэт, не театр. А так получается именно по Ле:
– Гегель неправ, но надо только поставить его на голову – тогда уже, да, будет всё в порядке.
И сейчас в этой передаче Мифы и Репутации именно и делается эта попытка:
– Еще раз поставить все фишки нормально: на голову. – И хорошо хоть, что не через х.
И, как говорится, неужели до сих незаметно, там, где до сих пор пытаются наводить порядок, не стихию укрощают, а именно начинается:
– Стихийное бедствие, ась? – И, как правило:
– То в Африке, то в России.
Как сказал Гете:
– Суха теория, мой друг, а древо жизни тем не менее:
– Пышно зеленеет, – но не добавил, видимо, решил и так догадаюцца:
– Только благодаря тому, что Человек – это не только: дальше Пушкин:
– Сие благородное животное, – но лошадь, даже осел, на котором Иисус Христос въехал в Иерусалим, чтобы навсегда завоевать его.
27.01.18
Собственно, какой аргумент выдвигается против того, что:
– Текст – это Театр, – всегда театр! – Только один, в природе несуществующий, но соответствующий идеологии 17-го года, а именно:
– Текст существует объективно и независимо от человека. – Так-то бы, да, но только именно:
– Как бы, – которое само-то ни хрена не имеет право на существование!
Никто никогда не сможет доказать, что Текст существует объективно и независимо от хомо сапиенса. Это всегда ДВОЙКА:
– Текст и Читатель.
По сути дела, материализм переплюнул идеализм Канта в лице его критики Ле, в сторону:
– Еще большего идеализма! – Предположив, что книги, как звуки рожка Рудольфа Эриха Распэ в Бароне Мюнхгаузене живут даже на морозе, а потом в Избе Читальне опять оттаивают.
Примерно, как:
– Вот вас не пускают в эту библиотеку им. Ле даже с высшим, как минимум образованием, а чтобы было предписание этого дела их чтения от самого Наркомата!
Получается, Наркомат присвоил себе право чтения любой книги и – мало того – сохранение этого знания:
– Враз и завсегда, – априори. – Что, в общем-то, значит именно то, что и реально происходит:
– Никто ничего не читает, так как считается, что УЖЕ прочел!
В лице этого Нарко-мат-а.
Получается, что Читателя здесь потому нет даже в теории, что он не успевает родиться – ему сразу, где-то – возможно, правда, не сразу уже в роддоме вкалывают сразу все содержание всей классической и остальной литературы в виде пресловутого уточнения материализма и его эмпириокритицизма:
– Физкультура – это не просто так, кот наплакал, – а:
– Самое настоящее письмо на деревню дедушке:
– Милый дедушка! Напиши, в конце концов, на клубе – хоть ночью сходи тайком – что Физкультура сама по себе существует в данной нам на веки вечные прививке, что это занятие настолько чинное и благородное, что его делают с 17-го года заодно с прививкой от коклюша, в виде именно этой расшифровки:
– Можно чинно и благородно больше ничего и не читать. – Ибо:
– И так очень культурно, – только послушайте:
– Фи-зи-че-с-ка-я Культ-Ура!
Но такое вездесущее знание мира, что:
– Всё и так известно, поэтому можно ничего не читать, именно потому, что принято решение:
– Да, мир замерз навеки, что может и не оттаивать, как звуки на морозе господина – я думал Рабле, но это был Распэ – так как раз было:
– Зачем еще проверять. – Но!
Они потому только и оттаивают, что Дубровский остался жив!
Как и Сильвио. Как и армейский прапорщик Владимир. Как Германн в Пиковой Даме, а не наоборот, сошел с ума, т.к. ему не разрешили довести до сведения всех крепостных свою расшифровку Этой Обоюдоострой Дамы.
Или, как говорил, иногда, Пушкин, просто лошадь:
– Звуки эти нашел Человек. – И его тепло их согрело.
Можно предположить, что и Адам, и Ева сюда – до Земли – в живых не долетели, а так как Чацкий со своей дурой Софьей были разлучены еще в полете Молчалиным, и замерзли – авось и на самом подлете к ее поверхности – и вот какая-то пара Обезьян их нашла и согрела вплоть до разумного состояния.
Так сказать, поймали-таки искру Божью в свои, еще не натруженные тяжким трудом вдыхания во всё жизни, волосатые лапки, и – как сказано:
– Протрубили трубачи тревогу. – Собрались в дальнюю дорогу Сократы, Архимеды и остальные Леонардо да Винчи напополам вот со вчерашним Владимиром Высоцким, которого – вчера же – причислили к сонму – нет, пока еще не святых, а просто:
– Таких же гениев, как Моцарт и Пушкин.
Сальери? Нет, пока не трогали. В отрицательном смысле, Сальери – это и есть звуки, но не те, которые нес Чацкий на долгожданную встречу к своей Алигьери в лице Софьи, а звуки Молчалина, которые он придумал здесь, на Земле, никогда не видя в глаза Книги Бога, где эти звуки были живыми, но вот – авось немного – подзамерзли в пути.
Поэтому.
Поэтому, утверждение, что Книги можно и не читать – заведомо ложное, как сладкие да гладкие речи Молчалина, вдуваемые – чем только – в уши Софье, ибо:
– Содержание любой книги, да, известно, но только, как:
– Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, – ибо это действительно правильно по той простой причине, что уже и:
– Живет, – к счастью, еще не до конца понимая это.
Следовательно:
– ЧИТАТЕЛЬ – это настолько необходимая Часть Мира, – что и является:
– Второй Скрижалью Завета Бога, – которую принес Моисей с горы Синай.
Без Него – нет Книги Жизни.
Все звуки будут мертвы, как звуки Сальери. Но потому и смерть Моцарта неокончательна, что звуки, им созданные, можно:
– Разморозить. – И волшебник этот, который их найдет и осуществит Завет:
– Чи-та-те-ль-ь.
Почему Шекспир и Пушкин и поставили именно его, Читателя – или Зрителя в Театре – главным героем своих произведений. Без него, без читателя и зрителя:
– Нельзя смотреть эту пьесу, Два Веронца, или читать Дубровского. – Это очевидно, но здесь именно Очевидное Материализм и Эмпириокритицизм сделал:
– Невероятным.
И всего, что надо было сделать – это убрать из Завета Бога Вторую Скрижаль, унизив Её до человеческой грубости Молчалина и Сальери, который, скорее всего, понимал, что убить совсем Моцарта он не сможет, но – как за него продолжил Ле:
– Заморозить минимум на 70 лет – если считать по Нострадамусу:
– Постараемся.
Но, видимо, Молчалин и Сальери в своей каменности? не так прост – что и сказано в Библии:
– Еще один раз оживет на небольшое время.
Еще раз, следовательно, рассматривая Пушкина и Шекспира надо всегда иметь в виду:
– Содержание их произведений разложено на ДВЕ части, а не находится только в одном Тексте – часть информации в Читателе, в Зрителе театра заложена априори.
Именно Читатель расшифровывает, показавшиеся недоступными Виссариону Белинскому Повести Покойного Ивана Петровича Белкина, – недоступными, имеется в виду, как имеющие хоть какой-то интересный смысл.
Именно Читатель Правит все Ошибки Вильяма Шекспира в Двух Веронцах, он, Зритель пьесы в театре именно себя видит в роли того дуба зеленого – или что у них еще там в Англии и Италии – который играет роль Итальянского леса, неочевидного в Англии.
Читатель, следовательно, это и есть Тот Черный Человек, которого боялся Моцарт и который Чернил в глазах народа Царя и Пушкина в Воображаемом Разговоре Пушкина с Александром 1.
Первый смысл здесь в том, что ЧЕРНИТЬ здесь означает:
– Делать неотличимым, – Царя от Пушкина, Моцарта от Сальери во время их перехода один в другого.
Второй смысл – почему Моцарт его испугался, этого черного человека – Читателя, Слушателя – что понял или почувствовал:
– Если его знания, его произведение уходят к Черному Человеку, заказавшему ему реквием – то это Предвидение, что сам он:
– Умирает. – Умирает, как тот замерзший Звук в книге про Мюнхгаузена, который потом сможет пройти по Шекспиру – Тоннелю, соединяющего Две Скрижали Завета – и вновь ожить в тепле Человеческих Струн. – И:
– И именно этим отличался Аполлон от Марсия, что мог умирать во время игры, передавая свою музыку по тоннелю Двух Скрижалей Завета – впрочем, тогда еще не существовавших – но!
Но время в этом случае, как раз не имеет значения, ибо есть только Жизнь.