«Прогрессоры» Сталина и Гитлера. Даешь Шамбалу!
- -
- 100%
- +
– Мне туда? – начал было Петя.
Арнольдов впервые улыбнулся – очень слабо, кончиками губ. Он прижал палец к губам, как на плакате «Не болтай!», другой рукой махнул в сторону двери. Пете вдруг перехватило горло. Так перехватило только раз за всю его жизнь, когда он уже бросил тряпичную гранату, а надо было выпрыгнуть из окопа, упасть на землю между гусениц танка. Упасть, вжаться в землю и дать танку промчаться над собой. Петя был уверен, что сумеет, но он знал и другое: у танкиста свои задачи, он едет сам по себе. Если Петя упадет неровно, если одежда зацепится за что-то, может случиться всякое. Так вот и здесь…
Петя выпрямился, встретился с глазами профессора. Черные умные глаза были серьезными, строгими и добрыми – одновременно.
Петя кивнул, улыбнулся… Арнольдов смотрел так же ласково и строго. И тогда Петя толкнул дверь… Не поддалась. Парню пришлось с силой потянуть дверь на себя, чтобы войти в слабо освещенную комнату. Он плотно прикрыл дверь за собой, как учили. Комната небольшая, квадратная; конечно, без окон. Лампочка под светлым абажуром, мягкий, довольно слабый свет. В противоположной стене – такая же глухая дверь, в которую Петя вошел. В третьей стене – маленькое окошко странной формы: полукруглое, высоко расположено, на уровне головы. За окошком стыла чернота. Возле четвертой стены – диван без спинки, с зеленой бархатной обивкой. Обивка потертая, как и ковер на полу.
Петя знал, как должен вести себя в этой комнате. Он сел на диван, инстинктивно стараясь не производить лишнего шума. Сел. Ковер непревзойденно гасил звуки. Царила глухая тишина, какую не просто нарушить. Петя знал, что начинать говорить все-таки надо, и он нарушил тишину, произнес по-тибетски вполголоса:
– Здравствуй, старик.
Его голос прозвучал странно, надтреснуто. Петя сам бы не поверил такому неуверенному голосу. Но прозвучало громко, в комнате редкая акустика.
– С чего ты взял, будто я старик? – отозвались через черное окошко.
– Потому что ты почтенный старый Наимудрейший. Ты могуч, от тебя зависит, поверят мне или нет.
– Но почему Наимудрейший? Тогда – вождь!
Голос старый, надтреснутый, злобный.
– У меня нет вождей, я не из племени голоков, – почтительно продолжал Петя по-тибетски. – Мне не нравится страна голоков, там сплошные камни и лед, а я люблю теплые долины. Я живу в городе Чжэнцо.
– Ты не можешь жить в городе Чжэнцо! Такого города не существует.
– Он существует, старик. Если пойти от города Шицзэ вверх по реке Тонг, через три дня ты придешь в город Чжэнцо. Я Чуй из города Чжэнцо.
– И что я увижу по пути? Где я там буду ночевать?
– Первый день ты будешь идти широкой долиной, все время вверх. Ты будешь видеть везде дома, обработанные поля и абрикосовые рощи. Только к концу дня станет меньше абрикосовых рощ, а поля будут уже не везде…
Петя хорошо помнил фотографии. На всех них на фоне бешено мчащейся реки были отдельные домики, редкие стебли на заваленных камнями полях, а выше, на неимоверную высоту, шли скалистые обрывы, постепенно переходящие в вершины. И это ведь еще одно из самых благодатных местечек Тибета…
– Где ты будешь там ночевать?
– Мы с отцом останавливались у крестьян… Там всякий даст пристанище путнику.
– Как звали крестьян?
Странный голос. Громкий, но как будто человек шепчет. Громкий шелестящий шепот, как и не голос человека. Голос, лишенный всяких красок. Страшный голос.
– Мы всегда жили у старого Пурчэна. У него жена Шиць и дочка Тричам. Пурчэн варил много пива.
– Тебе не повезло, шпион! Я хорошо знаю Пурчэна! Он никогда не варил пива, так и знай!
– Ты мог знать одного Пурчэна, я знал другого. Пурчэн с реки Тонг всегда варил пиво, отец любил у него останавливаться.
Интересно, если самому Пурчэну показать этот диалог, что он скажет? Петя знал, что у Пурчэна одно ухо длиннее другого, но понятия не имел, есть ли у него чувство юмора. На дальнейшее зарубка: если уж заниматься такими шпионскими делами, делать себе «легенду», всегда надо узнавать побольше и про характер человека.
– Где располагался его дом?
– Дом Пурчэна лежал на острове… Маленький остров между двух окатанных глыб камня, и на нем – сразу дом, стена почти поднимается из воды.
– А как вы залезали в этот дом?
– Пурчэн опускал нам бревно, и мы поднимались по бревну.
– Врешь! Ты все забыл, со стен в Тибете спускают лестницу!
– Ха!!! Ты сам все забыл, Наимудрейший! В Тибете нет лестниц, там вместо лестниц делают насечки на бревнах и по этим насечкам поднимаются!
Пете показалось, что так продолжалось очень долго. «Старик» в своей каморке сыпал вопросами:
– Если ты встанешь возле дома лицом к реке, что ты увидишь?
– И что делал твой отец в этом городе?
– Как зовут главного святого города Чжэнцо, где расположен его главный храм?
Петя вспотел от напряжения, от спертого воздуха этой комнаты. Между лопатками потекла струйка. Одно хорошо – он знал все ответы на вопросы, он отвечал, он все знал.
И вдруг:
– Ха! Ты все равно никакой не тибетец! Ты житель России, вот ты кто! У тебя акцент! Ты не умеешь говорить, как тибетец!
– Я говорю лучше тебя, – настаивал Петя. – Я даже знаю стихи по-тибетски! Хочешь, я тебе их прочитаю?
– Ты не сдашь экзамен! – ликовали, захлебывались за стенкой. – Ты европеец! Ты провалился, парень! Ты подставился!
Петя невольно вскочил. Этот полукрик-полушепот, мертвый голос из отверстия в стене заставил его сделать шаг… И тут же парень отшатнулся назад! Он чуть не подошел к окошку, разделявшему его и тибетца. Если бы он подошел, сидящий там мог бы увидеть его лицо. Он сразу понял бы – никакой он не Чуй из Чжэнцо. Он знал бы, кто из его собеседников – европеец. А нужно, чтобы человек за стеной считал бы его настоящим Чуем из Тибета.
– Ты зря орешь на меня, старик. Я Чуй! Чуй, и мне было приятно говорить с тобой про мою родину, на своем языке.
За стенкой молчали. Кажется, Петя слышал сорванное дыхание… но, может быть, ему только казалось.
– До свидания, Старик. Мы еще встретимся.
Молчание. Тогда Петя толкнул дверь и опять оказался в коридоре. Ему говорили – не меньше двадцати-тридцати фраз. Он сказал намного больше, уже хватит. Он пошел по тому же коридору, где проходил минут двадцать назад. Дверь на лестничную площадку заперта! Плеснулась мутная, темная паника, пока Петя не вспомнил: вот она, черная кнопка. Он нажал кнопку и стал ждать.
Было неуютно в этом мертво молчащем коридоре, где ковер погашал звуки шагов. Хорошо, скоро пришел незнакомый Пете человек, отомкнул дверь. Человек привел Петю на очень привычное место – на кафедру. Тут все было простое и понятное: книги в шкапах, столы и стулья, исписанные листы на столах… Привычный, понятный ему мир. После полутора суток сплошного сюрреализма это было особенно приятно.
Что? Ах да! Какой он невежливый: это Мария Ивановна предлагает ему напиться чаю. Петя мотает головой: пить не хочется. И вообще ничего не хочется, он совершенно выжат, как лимон.
По коридору бегали, смеялись, какая-то легкомысленная молодежь заглядывала на кафедру. Петя едва не проворонил шаркающий звук шагов профессора. Зашел Арнольдов: с широкой, довольной улыбкой. Если бы ничего и не сказал, Пете все стало бы ясно от этой довольной улыбки.
– Петр Исаакович! Вы сдали экзамен, поздравляю.
– Спасибо… Спасибо, профессор!
– Мария Иванна, а вы нам не сделаете чаю?
Мария Ивановна тоже улыбалась: довольно и немножко гордо, словно это она сдала экзамен.
– Теперь хотите чаю?
– Теперь хочу!
Арнольдов легко, весело рассказывал, что испытатель назвал европейцем второго из четырех. Петя был третьим. Значит, его испытатель считал настоящим тибетцем Чуем!
– Или считал меня не таким подозрительным, как второй.
– В любом случае экзамен вы сдали… Поздравляю!
– Теперь вы меня возьмете лаборантом?!
Петя ляпнул и испугался: очень уж нахально получилось.
– Не возьму! – помотал головой Арнольдов. – Я вас возьму сразу ассистентом.
У Пети даже стало тепло в животе от удовольствия.
– Вы ведь знаете… – Арнольдов замешкался. – Вы ведь знаете, что нужен человек…
Действительно, Петрова недавно забрали. Кто думал – за длинный язык, кто полагал – за низкопоклонство перед старой буржуазной интеллигенцией… Точно никто ничего не знал, и вообще говорить на эту тему считалось глубоко неприличным. И вообще поминать «врагов народа» было совершенно неприлично, то-то Арнольдов и замешкался.
– Я знаю, – легко сказал Петя. Благодарный Арнольдов кивнул.
Опять говорили о приятном, понятном: о подготовке ассистентов, о том, что прикомандированные из «республик» не знают русского языка, а надо их как-то учить. Что надо будет Пете съездить в Улан-Удэ, в Монголию, попрактиковаться в бурятском языке, да и вообще узнать страну, народ.
Было еще совсем рано; настенные часы показали 12.
– Когда-то в это время на Петропавловской крепости стреляла пушка, – сказала Мария Ивановна, проследив петин взгляд. – Пушку потом отменили.
Петя невнятно промычал… Неосторожное замечание про пушку можно было понять и так, что Мария Ивановна осуждает, что коммунисты отменили старый обычай стрелять из пушки в 12 часов дня. Но, с другой стороны, ее слова – признак доверия.
Петя охотно позвонил бы, сказал своим, что сдал экзамен, все в порядке. Но отец сейчас на заводе, его нельзя отрывать, а деду позвонить никак нельзя: дома у них нет телефона. Он пойдет домой и там будет встречать папу, когда папа вернется с работы. А потом зайдет к соседям и позвонит от них, наконец, Тане. Потому что, хотя она все время ссорится с Петей, он будет к девушке великодушен, он поведет ее гулять и в Эрмитаж.
Бежать? Но зачем бежать, если его берут на кафедру? Того, кто убегает от «органов» и прячется в Белоруссии, вполне могут на кафедре и не оставить. Он же ничего не сделал плохого! Его хотят убить, но Петя же ни в чем не виноват!
– Завтра же зайдите на кафедру, Петр Исаакович. Надо вам входить в курс новых дел.
Так Петя Кац сдал важный экзамен и совсем было собрался остаться на кафедре тибетского языка и страноведения. Как и многие люди до него, Петя совершенно забыл мудрую поговорку: «Если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Ну, и другую поговорку он не принял всерьез: не убил плохого человека…
Первый плохой человек
Не успев выйти с кафедры, Петя встретил начальника первого отдела, Пеликанова. Пеликанов словно бы ждал Петю. А может, и правда поджидал?! Когда речь идет о Пеликанове, никогда ничего нельзя знать.
У Пеликанова высокий желтый череп и лицо, покрытое морщинами. Пеликанов, когда пишет, держит голову низко, и кажется – у него морщины даже на макушке. Или там и правда есть морщины?
Забытое племя пелукбаков верило, что плохих людей надо убивать. Если их все время убивать, то мир постепенно станет лучше без их злой воли и злых дел. «Благодари богов, если ты встретишь только одного плохого человека за все утро», – гласила печальная мудрость забытого племени. «Если ты встретил плохого человека, убей его», – продолжала другая.
Мрачная мудрость не спасла племя, давно перебитое тибетцами. От пыльной мудрости веяло скукой и жестокостью.
Первоотделец улыбался… Это была скверная улыбка.
– Пройдемте со мной, Петр Исаакович.
До сих пор глава Первого отдела никогда не говорил с Петей, даже как бы его не замечал. Проходил и смотрел куда-то вбок. А вот теперь он смотрел и улыбался. Что ему нужно от Пети?! Петр вошел в Первый отдел… Первый отдел разгораживала стойка, и посетители должны были стоять перед ней. По другую сторону стойки, под портретом Сталина, сидел неприметный человек, курил и писал. При виде вошедших он сделал вдруг понимающее лицо, потушил папиросу и вышел. Петя видел, что, вставая, человек сунул в карман кителя револьвер.
А на место этого человечка сел первоотделец Пеликанов. Он зашел за стойку и сел, теперь Петя стоял в Первом отделе, перед стойкой. А начальник Первого отдела Пеликанов сидел позади стойки, писал. Петя знал, что Пеликанов – очень плохой человек, но убивать его совсем не хотелось. Было скучно. Первоотделец все писал и писал.
– Рассказывайте! – гавкнул Пеликанов.
– О чем?
– Все с начала.
Петя едва поймал смешок: второй раз за сутки с ним говорили именно так!
– Про детство надо?
– С начала.
– Родился я в Севастополе, в тыща девятьсот пятнадцатом, в семье ремесленника, Исаака Иосифовича Каца. В Ленинграде живу с 1920 года, когда сюда приехал папа.
– Имя, отчество, фамилия отца?
– Кац Исаак Иосифович, из мещан, тыща восемьсот восьмидесятого года рождения.
– Чем занимался отец до семнадцатого года?
– Работал на винокурном производстве.
– Понятно, народ спаивал.
Спокойно, на органы нельзя сердиться.
– Отец научился производить разные спирта, теперь он работает на заводе.
– В каких партиях отец состоял?
– Ни в каких, кроме партии большевиков.
– Братья отца? Сестры? Родители?
– Отец единственный ребенок у деда, близких родственников у нас нет.
– Почему вы не пошли в инженеры, как отец?
– Мне нравились восточные языки… И вообще языки.
Петя подумал и пафосно добавил, специально для первоотдельца:
– Я считал, что принесу больше пользы Родине и партии, если изучу много языков.
Пеликанов раздраженно дернул плечом:
– И много языков вы изучили?
– Тибетский, монгольский… Китайский – хуже. Из европейских – немецкий, английский – хуже.
– Вы, я вижу, «ворошиловский стрелок».
Петя невольно покосился на отворот своего пиджака: на нем красовался значок. Только пожал плечами:
– Да.
– Хоть знаете, откуда пошел значок «ворошиловский стрелок»? – Задавая этот вопрос, Пеликанов ухмыльнулся особенно гадостно.
– Климент Ефремович Ворошилов был на зачетных командирских стрельбах летом тысяча девятьсот тридцать второго года. Стрелки после стрельбы выстроились у своих мишеней, они докладывали наркому свои результаты. А у одной, совершенно чистой, мишени командир посетовал – у него плохой револьвер. Тогда Климент Ефремович взял у этого командира оружие и сам отошел на рубеж для стрельбы. Семью выстрелами из «плохого» револьвера он выбил пятьдесят девять очков. Тогда Климент Ефремович вернул командиру оружие со словами: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки». После этого началось всенародное движение за всеобщую стрелковую грамотность.
– Историю эту вы знаете… А никогда не думали, что она бросает тень на качество командира Красной Армии? Неужели у этого командира мишень была совершенно чистая?! Вы повторяете клевету!
– Рассказ об этом случае был напечатан в окружной газете, а потом во всесоюзных газетах…
– Враги есть везде, товарищ Кац! Везде, в том числе и в газетах. И всех их мы выведем на чистую воду, имейте это в виду!
Пеликанов ткнул в Петю папиросой:
– А вы до сих пор ни одного врага народа не вывели на чистую воду! Почему?
– Ну… Я не имел дела с врагами… Не доводилось…
– Врете! Вы начинали учиться у Букреева: его взяли как врага народа, создателя контрреволюционного центра. На него написали сообщения другие товарищи, а вы не писали сообщений. Почему вы не сотрудничали с органами?
Особист откинулся на спинку стула, жадно затянулся папиросой. Спокойно… Только спокойно, как бы ни колотилось в груди сердце.
– А меня никто не спрашивал и не звал сотрудничать с органами. Может, я бы и пошел.
– Ждете особого приглашения? – прищурился Пеликанов. – И еще считаете себя комсомольцем? Ну-ну… Вот другие не ждут ничего, когда надо помочь органам! Многие ваши товарищи по группе… по курсу… многие заходят ко мне. Это вас я в первый раз вижу в этой комнате.
Пеликанов говорил, и рожа у него делалась совершенно торжествующей. Он чуть ли не кричал: «Попался, гад!»
– Я проявлял бдительность вместе со всеми… Как все.
– Нет, – затряс головой Пеликанов, опять зажег новую папиросу. – Нет. В изучении языков вы проявили активность намного большую, чем остальные ваши соученики. Вот вас и в ассистенты берут. Всех – не берут, а вас – берут. А вот в помощи органам вы проявили намного меньшую активность, чем все. Совершенно неизвестно еще, достойны ли вы занять должность ассистента на кафедре, будете ли вы хорошим советским специалистом.
Пеликанов подчеркнул именно слово «советским». В комнатке повисло молчание. Петя (сухо во рту, колотится сердце…) начал было бормотать, что он успешно поможет… он еще докажет… А Пеликан уже спрашивает про другое:
– А почему вы, товарищ Кац, ничего не рассказываете, как вы мешали переизбранию секретаря комсомола вашего курса, товарища Чебрикова?
Петя сам понимал, как хрипло звучит его голос:
– Я не мешал… Меня друзья попросили помочь избрать Колю… Колю Севастьянова…
– Товарищи? Кто именно? Когда и о чем просил?
– Мы собирались… у Васи… Собирались и решили поддержать Колю. Нам Коля больше нравился… всем…
– Собрались… Кто? Сам Николай Севастьянов там был?
– Коли не было… Были Вася Нефедов… Алеша Дорофеев… Саша Алекшин… Мила Сотникова…
– И все были за избрание Коли? Против мнения партийных товарищей?!
– Все… Поэтому я и выступал…
– Ну вот теперь вы молодец, товарищ Кац. А то все думают: как это избрали не того секретаря, которого выбрали старшие, опытные товарищи. А тут, выходит, целый заговор. Вот сколько народу собралось… И никто не посоветовался…
Пеликанов назидательно поднял прокуренный палец.
– Заметьте, никто, ни один человек в этой компании не посоветовался со старшими товарищами. И с компетентными органами тоже никто не посоветовался.
– Мы думали сами… Разве мы сами не можем?.. Мы ничего плохого не хотели…
По лицу Пеликанова разлилось выражение прямо-таки сусальной святости.
– Неужели вы будете рассказывать сказки, что в этой компании не велись антисоветские разговоры?
– Нет, конечно!
– А вот у меня другие сведения!
Пеликанов сунул очередной «бычок» в уже полную с краями пепельницу, торжествующе ткнул в сторону Пети новой, еще не зажженной папиросой:
– И если верить этим сведениям, вы очень даже участвовали в этих разговорах, товарищ Кац!
«Так он же просто играет со мной, скотина!» – вспыхнуло вдруг в голове Пети. И, усмехнувшись почти нахально, Петя бросает:
– А я вот антисоветских разговоров не припомню. У нас компания нормальных советских людей.
С четверть минуты Пеликанов изучал Петю, склонив к плечу голову. «Неужели так удобно?!» – думал Петя.
– Петр Исаакович… Товарищ Кац… А ведь вы неправильно понимаете… и политику партии вы неправильно понимаете, и своих товарищей тоже. Думаете, на вас сигналов не было? Были!!! – рявкнул вдруг в полный голос Пеликанов и рванул кулаком по столу. – Были на вас сигналы!! От Василия Нефедова? Были! От Александра Алекшина? Были!
С этими словами Пеликанов бросал на стол перед собой какие-то бумаги, отпечатанные на машинке.
– И обратите внимание, органы до сих пор не приняли никаких мер. А почему? Почему, а? Вы не задумывались, товарищ Кац?
Петя пожал плечами… Он сам знал, что вид у него самый жалкий.
– Да потому, что органы вам верят… все еще верят! А вот вы, я вижу, совершенно не верите органам.
«Яхве! Яхве! Яхве!» – подумал Петя, в точности как дедушка. Вот сейчас он и начнет разговор о том самом проклятом нападении… Но Пеликанов заговорил о другом… Он сделал эффектную паузу, опять раскурил папиросу.
– Я верю… верю органам! – жалко пискнул Петя.
– Но ваши друзья пишут о вас, а вы ничего нам не пишете. Поставьте себя на наше место и сделайте выводы.
Пеликанов замолчал, занялся какими-то бумагами. Сидел, ковырялся, писал. Да и что ему? Он-то наверняка выйдет из той комнаты. А Петя? То есть выйдет, конечно, но куда?! Нахлынул душный ужас, с потной шеей и затылком, со струйками пота вдоль позвоночника и помутнением сознания, с идиотской жалостью к себе. Мало того, что его сейчас заберут… Где-то ведь есть еще и Чаниани… Как только его заберут, им займется еще и Чаниани…
– Я напишу все, что вы скажете.
Петя сам не узнавал своего голоса в раздавшемся здесь сиплом карканье. Пеликанов вскинул голову:
– Я ничего вам не собираюсь говорить. Если вы что-то напишете, то только то, что сами считаете нужным.
– Бумага…
– Вот, берите сколько нужно. И чернила… Да сядьте! Сядьте вот тут, за стойку, тут будет удобно писать.
Петя как сомнамбула потянул на себя дверцу… Вошел… Теперь Петя сидел перед стопкой бумаги, совершенно не зная, что писать. Антисоветские разговоры? Но ведь и правда никто не вел этих самых… антисоветских… Никому это не было нужно… Подставить… Но кого?! Мальчик с хорошим воображением и гибкой психикой, Петя представил себе, что обвинил Васю в попытке застрелить Кирова… Нет, это полная глупость… А! Вася оправдывал убийц Кирова… И вот Васю забирают, Вася в органах с недоумением рассказывает, что это все Петя придумал. А остальные ребята с той вечеринки? Они дружно пожимают плечами и подтверждают слова Васи. И смотрят на него, Петю… Петя вспотел еще сильнее, живо представляя эти взгляды.
Пока Петя думал, с занесенного было пера упала капля – как раз туда, где должны были появиться описания преступных речей. И зазвонил телефон! Что удивило Петю, Пеликанов говорил о Пете совершенно открыто:
– Да… сидит у меня, все в порядке… Думаю, проблемы не будет… Нужна будет группа, я скажу.
«Это он про меня говорит! – с ужасом выдохнул Петя, буквально плавая в собственном поту. – Будет надо, вызовет целую группу!» Пот тек по позвоночнику, по животу; пот пахнул не как обычно, а неприятно, как-то обреченно, кисло. На собственном опыте Петя познавал, что такое «ледяной пот». И как пахнет смертный ужас.
– Я выйду ненадолго, – самым светским образом сообщил Пеликанов. – А вы пока подумайте еще.
Он аккуратно запер бумаги в сейф, так же аккуратно запер Петю и ушел с самым непроницаемым лицом. А Петя стал читать стихи, аккуратно пришпиленные кнопкой к стене. Перед самим стихотворением сообщалось, что Первое мая – не только великий пролетарский праздник, но день рождения несгибаемого борца с троцкистско-бухаринско-зиновьевскими выродками, верного сталинца Николая Ивановича Ежова.
В сверкании молний ты стал нам знаком,Ежов, зоркоглазый и умный нарком.Великого Ленина мудрое словоРастило для битвы героя Ежова.Великого Сталина пламенный зовУслышал всем сердцем, всей кровью Ежов.Когда засияли октябрьские зори,Дворец штурмовал он с отвагой во взоре.Сверкая булатом, он смело ведетВ атаки одетый в шинели народ.Он бьется, учась у великих батыров,Таких, как Серго, Ворошилов и Киров.С бойцами он ласков, с врагами суров,В боях закаленный, отважный Ежов.Когда над степями поднялся восходИ плечи расправил казахский народ,Когда чабаны против баев восстали,Прислали Ежова нам Ленин и Сталин.Приехал Ежов и, развеяв туман,На битву за счастье поднял Казахстан.И вторит народ, собираясь вокруг:– Привет тебе, Сталина преданный друг!А враг насторожен, озлоблен и лют.Прислушайся: ночью злодеи ползут.Ползут по оврагам, несут изуверыНаганы и бомбы, бациллы холеры…Но ты их встречаешь, силен и суров,Испытанный в пламени битвы Ежов.Враги нашей жизни, враги миллионов,Ползли к нам троцкистские банды шпионов,Бухаринцы, хитрые змеи болот,Националистов озлобленный сброд.Они ликовали, неся нам оковы,Но звери попались в капканы Ежова.Великого Сталина преданный друг,Ежов разорвал их предательский круг.Раскрыта змеиная вражья породаГлазами Ежова – глазами народа.Всех змей ядовитых Ежов подстерегИ выкурил гадов из нор и берлог.Разгромлена вся скорпионья породаРуками Ежова – руками народа.И Ленина орден, горящий огнем,Был дан тебе, сталинский верный нарком.Ты – меч, обнаженный спокойно и грозно,Огонь, опаливший змеиные гнезда,Ты – пуля для всех скорпионов и змей,Ты – око страны, что алмаза ясней.Седой летописец, свидетель эпохи,Вбирающий все ликованья и вздохи,Сто лет доживающий, древний ДжамбулУслышал в степи нарастающий гул.Мильонноголосое звонкое словоЛетит от народов к батыру Ежову:– Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,Стоишь ты на страже страны и вождя!«Это же мы – «ядовитые змеи» и «скорпионья порода»! – задыхался от ужаса Петя. – Это же нас выкуривает Пеликанов! Мы – звери, которые попали в его капканы!»
Полной дуростью оказывалось все, что Петя пытался писать. Он напишет, припишет друзьям «антисоветские речи». А потом их так же посадят, скажут каждому, что другие уже донесли, и они тоже напишут, какие антисоветские речи вел Петя. Всех их посадят как врагов народа, а Пеликанов перевыполнит план по арестам.
Позже Петя даже немного гордился, что так ничего и не написал. Хотя понимал – гордиться нечем, просто Пеликанов большой дурак. Тогда же Пеликанов вернулся нескоро, довольный и сытый. Аккуратно, деловито отомкнул сейф, так же деловито выдернул у Пети единственный почти чистый лист бумаги.